Когда в казарму пришел Щербатов, старшо́й встретил его сам и проводил на верхний этаж. Там солдаты уже ждали кого-нибудь из большевиков, нетерпеливо поглядывая в окна. Отсюда просматривались не только двор, но и улица. Если появятся карательные войска, обстреливать их будет удобно...

Поднимаясь по лестнице, Цветов не удержался и спросил гостя про землю: как с ней будет, если царя скинут? Щербатов пошутил:

— Погоди, Цветов, не всё сразу. Сначала царя убрать надо, а там никто из вас не останется в обиде. Сами делить землю будете.

Артем едва успел поздороваться с Щербатовым — он был назначен в караул — и, грохоча по ступенькам коваными сапогами, сбежал вниз, досадуя, что не сможет побывать на митинге.

Вместе с двумя солдатами он встал у ворот. Трое караульных на одном посту никого не могли удивить: время было тревожное. Старшо́й распорядился никого не впускать и не выпускать.

По улице уже шли люди, заполнив ее до краев. Они пели революционные песни:

Вдруг сверху, с третьего этажа казармы, грохнул винтовочный залп: люди, дрогнув, остановились. Но никто не упал. Артем, недоуменно подняв голову, увидел высунувшиеся из форточек стволы винтовок, торчащие в небо. Тогда, сам направив винтовку вверх, он начал стрелять и, сдернув папаху, радостно закричал:

— Ура-а-а-а!

Караульные широко распахнули ворота. Поток рабочих заполнил казарменный двор. Чьи-то сильные руки подняли Артема и начали качать. Чтобы ненароком не задеть кого-нибудь штыком, он должен был высоко поднять винтовку. Когда его опустили на землю, то оказался в самой середке толпы. Пожилая работница, закутанная платком, вдруг обняла его и поцеловала в щеку холодными губами. Женщина плакала и, всхлипывая, говорила:

— Теперь солдаты за нас. Родные вы мои...

Кто-то хлопал Артема по спине, кричал: «Спасибо! Спасибо!» Насмешливый девичий голос произнес над самым ухом:

— Да ведь он еще совсем мальчишка!

Артем обернулся. Сзади стояла рослая девушка в ватнике, и первое, что он увидел, были смеющиеся, удивительно ясные голубые глаза. Но они скоро забылись, так много было в этот день ясных голубых глаз вокруг него...

Скоро толпа вынесла Артема за ворота казармы, понесла по Сампсониевскому проспекту к Литейному мосту. Широкий проспект был виден с моста во всю его длину. Повсюду колыхались людские головы, и он понял: «Началось!»

— Да, началось, — как бы отгадав его мысли, торжественно сказал Щербатов, когда они встретились в толпе. — Теперь не остановишь. С праздником тебя, Артемка!

Они обнялись. Красные флаги, знамена распустились над ними, словно паруса. Люди шли в сторону Невского.

Вместе со Щербатовым они вышли на проспект и примкнули к демонстрантам. «...То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит... и тучи слышат радость... радость...» — вспоминал Артем строки из книжки, которую давал ему читать Рогожин.

Какими-то своими путями на Литейный проспект проникли колонны из-за Нарвской заставы. Чувство, владевшее Артемом, несло его вперед. Он хотел одного — действовать.

— Ну как? — Щербатов обнял парня за плечи и притянул к себе... — То-то!

В этих словах звучала гордость, словно все, что происходило вокруг, было его личной заслугой.

На Невском колонны сворачивали влево, к Знаменской площади. Возле Аничкова моста проспект был перекрыт: стоял эскадрон казаков. Похоже, что его только что пригнали сюда: от разгоряченных лошадей шел густой, клубящийся в февральском воздухе пар. Кто-то рядом с Артемом тревожно сказал:

— Неужели посмеют?

— Еще как! — воскликнул Щербатов. — Забыли девятое января?

— Не забудешь такое...

Донеслось протяжное: «Эскадрон!» — и кони сорвались с места. Демонстранты шарахнулись к домам, открывая казакам широкий проход.

Всадники, хмурые, не глядя по сторонам, тяжело проскакали по проходу.

На Знаменской площади шел митинг. Ветер налетал порывами, и до Артема доносились лишь отдельные слова.

— Про что говорят? — спросил Артема усталый, с ввалившимися щеками человек, стоявший рядом.

— Кажется, про войну. Плохо слышно.

О чем другом мог говорить оратор — маленькая фигурка, поднявшаяся над толпой, — как не о войне! О ней думали все. От нее шли все беды. «Нас... до победного... — слышал Артем. — А... хлеба... мира».

— Ну, Клевцов, бывай. Вечером увидимся. Мне надо по делу, — сказал вдруг Щербатов и стал пробираться в сторону. Скоро он исчез в толпе.

Из-за Балабинской гостиницы вырвались какие-то конные.

Толпа дрогнула. Раздался громкий, протяжный крик:

— По-ли-и-и-ци-я!

В воздухе тускло блеснули шашки конников. Артем увидел, как над людской массой качнулось красное знамя. Вокруг знамени завязалась борьба. Полицейских стаскивали с лошадей... Замелькали шашки... Хлестнуло несколько выстрелов...

И в это время Артем увидел девушку, ту самую, голубоглазую, которая сказала о нем: «Совсем еще мальчишка». Она пробиралась в толпе, стремясь подойти поближе к полицейским; а тех уже избивали демонстранты; среди них, как показалось Артему, мелькнуло лицо и Щербатова...

Он рванулся вперед за серым платком девушки, чтобы остановить ее, предостеречь от опасности, но она уже скрылась. Подняв перед собой винтовку, Артем щелкнул затвором, поймал в прорезь мушки серую фигурку на коне и нажал на спусковой крючок. Мимо. Он выстрелил еще раз, и полицейский тяжело рухнул с лошади... Сзади пронзительный женский голос крикнул:

— Да стреляй ты еще... Стреляй!..

Артем поискал глазами кричавшую женщину и, найдя ее в толпе, похлопал по карманам шинели:

— Патронами не запасся...

Он искренне пожалел, что на последних боевых стрельбах ему удалось утаить от начальства только два патрона.

Стоявший за ним человек, по виду рабочий, ударил его по плечу:

— Не горюй, солдат! Теперь и без патронов наша взяла... Пойдем вместе фараонов бить!..

* * *

С этого времени Артем чуть ли не ежедневно участвовал в демонстрациях, митингах, стрелял в полицейских, выполнял разные поручения партийкой организации, которые ему передавал Щербатов.

Митинги возникали стихийно, на каждом углу. Политических партий в февральские дни обнаружилось такое множество, что разобраться было сложно. Многого Артем не понимал, не всегда знал, как ответить на возникавшие вопросы. Красные банты нацепляли на себя чуть ли не все. Буржуазные газеты кричали о бескровной революции... Во главе Временного правительства после отречения царя оказался князь Львов. Не царь, так князь! Что из того, что и он, этот кратковременный правитель, нацепил на себя красный бант!

В один из этих беспокойных дней среди запасников распространился слух о том, что на Выборгскую сторону пришли какие-то солдаты из Литовского, Волынского и Преображенского полков и что собрались они у ресторана «Пальмира», в котором в то время помещался районный комитет партии большевиков. С разрешения старшо́го туда отправилась команда запасного полка, к ней присоединился и Артемка.

Перед крыльцом ресторана «Пальмира», во всю ширину улицы, теснилась большая серошинельная толпа. Солдаты, в большинстве вооруженные винтовками, переговаривались, курили, чего-то ожидая.

Через некоторое время на ресторанное крыльцо вышел человек. Он был среднего роста, в пальто и кепке, носил очки; его простое худощавое, крестьянского типа лицо обросло небольшой русой бородкой. Артем услышал, как кто-то рядом с ним сказал:

— Э, так это же товарищ Никанор, токарь с «Айваза»...

Много позднее Артем узнал, что человек, появившийся в тот день на крыльце ресторана, был Михаил Иванович Калинин.

При появлении представителя районного комитета (после ареста членов Петроградского комитета выборгские большевики фактически руководили всей городской организацией) солдаты заволновались, зашумели. Раздались голоса:

— Скажите, что нам делать?

— Ждем указаний!

— Дайте нам вождей!

Товарищ Никанор поднял руку, установилась тишина.

— Я вам прочитаю воззвание, только что принятое организующимся Советом рабочих депутатов Выборгского района...

«Товарищи! Настал желанный час. Народ берет власть в свои руки, революция началась, не теряйте ни минуты времени...»

Совет призывал создавать Временное правительство, прежде всего выбирать депутатов и связываться между собой в организации для окончательной победы над самодержавием.

Закончив читать, товарищ Никанор поднял над головой руку с бумажкой:

— Вы спрашиваете, что надо делать? Тут все сказано. Действуйте!.. А насчет вождей скажу так. Вы хотите иметь вождей? Так вон они — рядом в «Крестах» сидят. Я вижу, вы пришли с оружием — вот и идите, освободите их! Вас много, и часть из вас может заняться другим важным делом. Надо взять в свои руки Арсенал на Литейном проспекте...

В толпе повсюду вспыхнули выкрики, горячие голоса:

— Пойдем!

— Правильно!

— Создайте отряды!

— Давайте старши́х!

Калинин подошел к краю крыльца и подозвал к себе стоявшего поблизости высокого солдата в папахе.

— Ну, вот вы... Возьмите часть людей и направляйтесь к тюрьме.

Солдат смутился, сказал:

— Но я не офицер, я неграмотный...

— Это ничего. У нас сейчас почти что вся Россия неграмотная. Давай, не бойся!

Солдат в папахе решительно повернулся лицом к товарищам и крикнул во весь голос:

— А ну, кто пойдет вождей освобождать, — ко мне!

Артемка стал энергично расталкивать локтями стоявших рядом, стремясь скорее добраться до рослого солдата.

— Тише ты, малец, куда прешься! — цыкнул на него кто-то.

А Артемка был уже в самой середине толпы, которая несла его куда-то в сторону — туда, где старшо́й формировал отряд для освобождения заключенных. «Ух, жаль, нет здесь Сеньки! — думал он. — Вместе было бы веселее». Сеня в тот день был в суточном наряде и работал на кухне.