В казарме было пусто, полк ушел на охтинские пустыри, и только дневальный шаркал шваброй по цементному полу. Солдат стоял спиной к нему, но Артем узнал его. Как не узнать оттопыренные красные уши, огненно-рыжую щетину волос — будто человека обрили и намазали голову охрой. У Артема перехватило дыхание.

— Сенька? — едва произнес он.

Солдат быстро повернулся и удивленно посмотрел на Артема большими серыми глазами. Сенька не сразу поверил, что перед ним его старый дружок из Вологды. Он по-детски заулыбался и, осторожно прислонив к койке швабру, начал вытирать руки о гимнастерку, потом схватил друга в объятия и, похлопывая его по спине, приговаривал:

— Эх ты, вот так ты!.. Ну и ну!..

Артем, ударив приятеля по плечу, так же замысловато выразил свое восхищение:

— Вот это да! Сенька! Черт!..

Как странно сходятся иногда человеческие дороги! Разве мог Артем предполагать, что здесь, в Петрограде, в казармах запасного полка, куда его направили «для прохождения службы», он встретит потерявшегося друга?

Первым пришел в себя Сенька.

— Куда ты девался? Почему на фронт не поехал? — спросил он товарища с таким видом, словно история с неудавшейся совместной поездкой произошла не два года назад, а вчера.

Артем рассказал, почему не сумел уехать с воинским эшелоном, как попал в полк, а потом уехал в Питер.

— Ну, а ты как? — он с нескрываемым любопытством вглядывался в исхудалое бледное лицо своего дружка. Оно сильно изменилось за это время — повзрослело, стало строже, под глазами, сохранившими прежнюю живость, легли тени, говорившие о перенесенных страданиях. Да, это уже не тот паренек, который завидовал подвигам Кузьмы Крючкова!

Сенька хмыкнул.

— А всё так же... На фронте побывал, против австрийцев...

— И разведчиком был?

— Был.

— И немцев убивал?

Сенька бросил косой, пренебрежительный взгляд на товарища.

— А ты что думал — на фронте зайцев стреляют?

Артем смутился.

— Смотри! — Сенька быстро и ловко расстегнул ремень и, повернувшись боком, вздернул вверх гимнастерку вместе с рубахой. На груди виднелся большой красный шрам. Так же быстро и ловко молодой солдат привел одежду в порядок.

— Видел? Это осколком царапнуло, — без особого бахвальства проговорил Сенька сквозь зубы. — Вот и провалялся в госпитале три месяца, а потом сюда направили. Здесь много таких, как я, — после ранения... Ну, а ты как сюда попал?

Пришлось Артемке поведать, как к нему привязался управляющий завода. Здесь, в полку, он уже побывал у писаря, который направил его во вторую роту.

— Во вторую? — Сенька тоненько свистнул. — Не повезло тебе, Артемка. Командир этой роты прапорщик Кошкарев — зверь. Солдатам жизни от него нету. Плюгавый такой, маленький, а всем поперек горла стоит... Ну да теперь делу не поможешь.

Сеня подумал, внимательно оглядел Артемкину сильно поношенную шинель, с которой тот не расставался с вологодских времен, и сказал:

— Вот что, друг... Кошкарев с ротой сейчас на занятиях. Иди-ка ты скорее на склад и обмундируйся. И волосы подстриги. К командиру явишься чистеньким. Ну, иди!

Артем, попрощавшись с товарищем, пошел к выходу. Он пересекал просторный, полутемный вестибюль казармы, когда входная дверь вдруг широко распахнулась и в помещение влетел офицерик. Следом за ним, грохоча сапогами, переговариваясь и толкаясь, шумно стали проходить в двери солдаты, вернувшиеся с занятий. Офицер встал в стороне, пропуская мимо себя людей, бросая то на одного, то на другого из своих подчиненных хмурые взгляды.

— Тише, тише, вы! — раздался его высокий и резкий голос. — Не греметь сапогами!.. Жеребцы!

Прапорщик был маленького роста, худощавый, с желтым, желчным лицом. Он походил на гимназиста-старшеклассника. Видимо, зная, какое впечатление производит на окружающих его неказистый внешний вид, офицер для солидности отрастил небольшие усики. Тулья его слегка сдвинутой набок фуражки была залихватски примята.

«Верно, это и есть Кошкарев...» — подумал Артемка и стал приглядываться к офицеру.

Прапорщик пристально следил за проходившим строем и то и дело покрикивал на солдат:

— Не стучать прикладом об пол! Не отставать! Вы в строю, а не дома на печке! Не разговаривать!

— Клепиков, почему болтается погон? После подойдешь ко мне!.. Распустились!

Когда рота прошла, офицер оглядел вестибюль, словно желая удостовериться, что все его люди действительно ушли в глубь казармы. Заметив стоявшего поодаль Артема, он крикнул своим резким голосом:

— Ты кто такой? Что здесь делаешь?

Артем четким шагом подошел поближе к офицеру, отдал честь и отчеканил:

— Новобранец Клевцов! Прибыл сегодня в полк и направлен во вторую роту.

Прапорщик холодным взглядом ощупал длинную худую фигурку молодого солдата.

— Это ко мне. Опять прислали мне желторотого. Но смотри: у меня не побалуешься, в солдатики не поиграешь!

* * *

Порядки в полку мало чем отличались от тех, с которыми Артемка познакомился еще в Вологде. Те же строевые занятия во дворе казармы под командой унтеров: бесконечные повороты налево и направо, на месте и на ходу, сдваивание рядов, равнения «на грудь четвертого человека»... Та же зубрежка уставов, те же наряды в очередь и вне очереди, а иной раз, для разнообразия, участие в гарнизонном карауле. Иногда подразделения полка отправлялись на стрельбище в район охтинских пустырей, где стреляли из боевых винтовок.

Все это было знакомо, и порой казалось, что повторяется прежняя жизнь и ничего за это время не изменилось. Но Артемка хорошо понимал, насколько обманчиво это чувство. Шли дни, недели, и с каждым днем жизнь становилась беспокойнее, тревожнее. Вести о поражениях и потерях на фронте, о надвигающемся голоде, о волнениях и забастовках в Питере и других городах все сильнее будоражили солдат. Вечером после занятий они собирались кучками и горячо обсуждали новости, делились заботами, сомнениями. Особенно волновал солдат вопрос о земле. Споры о земле возникали еще чаще, чем среди вологодских запасников, и велись так же ожесточенно, как и споры о войне.

Артем со своим дружком вечерами бродили по казарме, переходили от одной группы к другой, прислушиваясь к спорам. Солдаты приветливо встречали «сирот». Чего только не наслушались двое приятелей во время солдатских бесед! Сколько узнали разных страшных фронтовых историй! Говорили солдаты и о предательстве царицы — немки Александры Федоровны, и о хитром «старце» Распутине, который сумел к ней втереться в доверие. Но больше разговор шел о деревенских делах и все о той же земле. В том, что землю будут отбирать, никто не сомневался. Но вот, к примеру, как будет с помещиками — всю ли землицу у них отберут, или часть? Придется ли платить за нее, или так дадут? И как быть, если лучшие куски оттягают себе мироеды и бедняку достанется кукиш. Земля — она ведь тоже разная, как и люди...

Как-то раз Артем отпросился у дежурного офицера в город «для устройства личных дел». Больше всего ему хотелось навестить Щербатова — узнать, есть ли новости об отце, поговорить о событиях, происходящих в городе и стране.

Он застал Щербатова за работой — мастер сидел за столом и что-то быстро писал. Приход Артема его обрадовал, но не заставил оторваться от дела.

— Подожди немного, — сказал он, улыбнувшись парню, — пишу заметку в газету о наших делах. Все с меньшевиками и эсерами приходится воевать, черт бы их взял, недоносков...

Закончив писать, Щербатов подошел к своему гостю и крепко обнял его:

— Ну, рассказывай, рядовой Клевцов.

Разговор их в этот вечер был недолог. Щербатов внимательно слушал Артемку и одновременно переодевался, собираясь куда-то уходить. На вопрос парня об отце Иван Васильевич ответил:

— Скоро вернется твой отец. Все вернутся... Сам видишь, что кругом творится.

Прощаясь с молодым Клевцовым, Щербатов обхватил его за плечи и сказал:

— Извини меня, что не мог с тобой посидеть, чайку попить. Некогда. У меня к тебе есть просьба. Подожди минуту...

Щербатов вышел из комнаты и скоро вернулся с каким-то свертком в руке.

— Вот, получай, Артемка, пачку листовок. Это для солдат, о войне и земле. Сумеешь распространить?

Артем слегка опешил. Сумеет ли он распространить листовки? Конечно сумеет, что за вопрос! Он знал, что за чтение запрещенной литературы в полку строго наказывают, а виновных в распространении арестовывали и куда-то отправляли. Но это его не пугало. Пусть сначала попробуют его найти!

Видя, с какой радостной готовностью откликнулся Артем на его предложение, Щербатов сказал:

— Значит, сумеешь... Только будь осторожен! Семь раз отмерь, один раз отрежь!

* * *

В коридоре послышались крики: «Выходить строиться во дворе!»

Кто-то, громко выругавшись, сказал:

— Опять «левой-правой»!

Солдаты нехотя наматывали на ноги еще сырые портянки и надевали не успевшие просохнуть у печки шинели, от которых шел пар: вчера офицеры вдосталь заставили поползать на учениях. Какой-то бородач, вздохнув: «Эх, служба царская», легонько подтолкнул к дверям Артема.

Через несколько минут полк стоял во дворе на утоптанном снегу. После жарко натопленной казармы попав на холод, люди дрожали. Офицеры, придерживая шашки, озабоченно бегали перед строем.

Артем и Сенька оказались далеко друг от друга. Первый был выше многих солдат в роте, а второй очутился на левом фланге. Сейчас они не могли даже переглянуться и перекинуться парой слов.

Перед строем появился пожилой полковник в длинной кавалерийской шинели, которая скрадывала его полноту. Сосед Артема удовлетворенно буркнул:

— На ученья не погонят, слава те господи! Речь, верно, будет держать...

Командир полка, взмахнув затянутой в лайковую перчатку рукой, крикнул:

— Солдаты!

Ему, очевидно, показалось, что крикнул недостаточно громко, и он повторил:

— Солдаты!.. Вы являетесь испытанными защитниками отечества и крепкой опорой трона. Сейчас немецкие лазутчики и жиды хотят посеять среди вас смуту, но вы, пролившие кровь за святую Русь...

Хотя полковник и говорил, приспосабливаясь к солдатскому языку, стремясь быть совсем простым и понятным, но солдаты слушали его невнимательно. Слова были надоевшие, давно уже потерявшие для них всякое значение. Да и понимали их офицер и рядовые по-разному. Полковник говорил «царь-батюшка» и как-то весь подтягивался, демонстрируя свою верноподданность, а солдаты только усмехались, — они уже знали цену этому слову.

Командир полка стал говорить об усилении борьбы с поднявшими голову внутренними врагами, и в это время из строя донесся голос:

— Знаем! Ты скажи, скоро ли войне конец будет?

Офицер или не расслышал этих слов, или сделал вид, что они до него не дошли. Его звонкий, раскатистый баритон по-прежнему разносился по казарменному двору:

— ...Но вы были и останетесь надежной опорой нашего государя, который с божьей помощью приведет нас к победе. Завтра нашему полку высочайше повелено выступить против забастовщиков и всеми мерами подавить бунт. Крамольники рабочие, подбиваемые зловредными агентами, хотят продать Россию немцам, погубить страну анархией. Этого нельзя допустить! Может быть, придется применить оружие... Опора трона...

И снова кто-то крикнул:

— Дозвольте сказать, ваше благородие!

Полковник, оборвав речь, угрожающе крикнул:

— Ну, что там еще?

Все ясно услышали слова:

— А мы, ваше высокоблагородие, не «опора»... Не желаем больше подпирать то, что сгнило!

Забегали офицеры, выискивая в рядах того, кто кричал. Солдаты угрюмо молчали. Полковник нервно хлопал перчаткой по руке, с нетерпением ожидая, когда дерзкий крикун будет обнаружен. Офицеры сделали попытку проникнуть в задние ряды, но солдаты теснее прижались друг к другу плечами.

Прапорщик Кошкарев остановился перед Артемом и взвизгнул:

— Прочь с дороги!

Артем, стоя навытяжку и глядя куда-то поверх своего командира, не шевельнулся. Ему было страшно и вместе с тем весело. Офицер неожиданно взмахнул рукой, и Артем почувствовал короткий, обжигающий удар по щеке.

На миг все поплыло перед глазами... Он даже не заметил, что теперь внимание всего полка приковано к нему. Промелькнули в голове слова, сказанные ему когда-то унтером Дубцом: «Не давай себя в обиду... Тебя бьют — и ты бей». Прапорщик был ниже его почти на полголовы и, не будь на его плечах золотых погон, мог бы сойти за подростка. Оправившись, чуть отступив назад, Артем изо всей силы ударил в холеное желчное лицо командира роты:

— На́, получай сдачу, гадина!..

Чьи-то руки оттащили его в задние ряды... Из-за спин, загородивших его, он не видел, как прапорщик упал, зажимая рукой разбитое в кровь лицо, как всполошились и вытаскивали наганы офицеры, а из дверей казармы выскакивал караул.

Он двинулся вперед со всей всколыхнувшейся шеренгой. Сухо и одиноко щелкнул один, затем другой пистолетный выстрел, кто-то громко закричал, потом все смешалось... Прибежал Сенька и схватил Артема за рукав.

— Пусти, — рванулся Артем. — За все отплачу...

— Голову не теряй! — крикнул Сенька.

Строй полка окончательно смешался, солдаты бросились к офицерам и стали их разоружать. Раздавались пистолетные и винтовочные выстрелы. Двор гудел от криков разъяренных людей, команд офицеров и унтеров, которых уже никто не слушался...

В тот же день разоруженных и изрядно помятых в схватке с солдатами офицеров изгнали из полка. На собрании избрали старшо́го: все дружно проголосовали за хорошо известного в полку пожилого, имевшего много ранений опытного солдата по фамилии Цветов. Он сперва отказывался, но собрание с этим не посчиталось.

— Брось, батя! — сказали ему. — Грудь у тебя в крестах, борода отличительная — значит, старшо́й и есть!