Долго не мог привыкнуть Артемка к большой и тихой барской квартире. Всюду — старинная тяжелая мебель, горки с хрусталем, глухие шторы на окнах, картины в золоченых рамах. Все это угнетало. Правда, Рогожин был с ним ласков, однако мальчику иногда казалось, что за этой ласковостью скрывается простое любопытство одинокого человека к подростку с необычной и трудной судьбой.
От старой няньки ротного, Надежды Андреевны, Артемка узнал, что жена его уехала за границу с Рябушинским — сыном известного богача — и «бросила Митеньку, а он, сердешный, уж так любил ее, да и теперича любит. Извелся весь от тоски».
Нянька Дмитрия Александровича, она же и кухарка, прослужила у Рогожиных тридцать лет и считалась в доме «своей». Надежде Андреевне было уже лет под шестьдесят, лицо ее сплошь покрывали морщины. Она всегда ходила в темном ситцевом платочке, глаза ее слезились. Несмотря на свой возраст, женщина продолжала вести хозяйство. Она была очень чистоплотной, и в кухне медные кастрюли на полках всегда блестели, стол был выскоблен и вымыт. К своему воспитаннику она относилась с тем болезненным и ревнивым вниманием, с каким относятся матери к избалованным детям. Может быть, поэтому она привязалась и к Артему — чужому для нее человеку, которого, как ей казалось, любит ее Митенька. Вечерами молоденький солдат рассказывал Надежде Андреевне о себе и о Вологде, и женщина, сидя у остывающей плиты, тихонько вздыхала и краешком платочка вытирала слезы.
Эти слезы были Артемке неприятны, и всякий раз при их появлении он обрывал свой рассказ и старался незаметно уйти из кухни. Жалость к бесприютному и обиженному судьбой чувствовалась и в обращении с ним Рогожина — в его подчеркнуто ласковом голосе, сострадательных взглядах... «Что они меня все время жалеют, словно я безнадежно больной или приговоренный к смертной казни?..» — думал Артем, и глухое чувство раздражения против Рогожина и его жизни все больше крепло в нем. Он, возможно, ушел бы из барской квартиры, если бы его не удерживало одно обстоятельство. В первый же день после приезда ротный повел его в большую комнату, которую называл своим кабинетом. Войдя, Артем ахнул от удивления: на месте стен, от пола до потолка, тянулись ряды книг. Ничего, кроме книг — разноцветных, плотно прижатых друг к другу, отливающих блеском книжных корешков! Чья-то рука заботливо ухаживала за этой армией толстых и тонких томов — стирала с них пыль, следила за порядком на полках... Артемка впервые видел такую уймищу книг, и у него загорелись глаза.
— Нравится? — Рогожин, снисходительно улыбаясь, смотрел на покрасневшее от волнения лицо мальчишки. Чувствовалось, что ему пришлось по душе то неожиданно сильное впечатление, которое произвела на юношу его библиотека.
— То-то же! Я ведь знаю, что ты любишь читать... Бери, читай, мне не жалко!
Артем благодарно кивнул головой, не зная, как выразить свое восхищение.
Офицер провел узкой мягкой ладонью по сверкавшим корешкам и ловким движением вытащил из плотного ряда увесистый том, раскрыл его.
— Гоголь... «Тарас Бульба»... Читал?
— Нет.
Рогожин минуту подумал, потом сказал:
— Лучше я тебе другую книгу дам. — Он аккуратно вдвинул взятый том на место и на другой полке достал растрепанную книгу в простой бумажной обложке.
— Это знаешь кто? — Рогожин многозначительно поднял палец: — Максим Горький, «Рассказы»... Читал?
— Не читал я.
— Не читал? — В голосе Рогожина звучало искреннее огорчение. — Нехорошо, молодой человек. Горького надо читать, и особенно таким, как ты. Возьми и сегодня же начни читать.
И Артем стал читателем рогожинской библиотеки. Это и удерживало его от ухода из барской квартиры, с которой его по-настоящему ничего не связывало.
Вскоре после приезда Клевцов отправился побродить по родной Выборгской стороне, где прошло его раннее детство. Была оттепель. Под ногами хлюпал растаявший снег. От Невы поднимался пар, — река еще не замерзла, хотя наступили последние дни декабря.
На Сампсониевском проспекте было малолюдно, и Артемка шел не спеша, старательно обходя лужи. Этот проспект он помнил смутно. Где-то здесь надо было свернуть, чтобы попасть на Безбородкинский, но где именно — он не помнил и собирался спросить кого-нибудь из прохожих. Пока же он с интересом рассматривал дома, магазины, вывески, волнуясь в ожидании того момента, когда наконец увидит знакомый дом, верно, сильно постаревший, крылечко, узкую лесенку, ведущую в небольшую комнату, где он когда-то жил с отцом... Да, на этих улицах прошло его детство. Здесь всю жизнь на заводах работал его отец. Сначала он работал на «Розенкранце». Артемка крепко запомнил это непривычное для уха слово. От него отдавало чем-то мрачным, особенно после того, как Артемка однажды побывал у отца в цеху и глотнул здесь едкого удушливого дыма, который во время плавки стлался по всем помещениям... А потом отец перешел на Металлический. Тогда-то и появился в их доме дядя Ваня, «дядя Щербатый». Каков-то он теперь?.. Щербатов баловал сына своего друга Клевцова, иногда водил по воскресеньям на Безбородкинскую, где ребятня каталась на карусели...
Внимание Артемки привлек наклеенный на стене лист бумаги, на котором крупными буквами выделялась строка:
Он подошел и с любопытством стал читать:
«С каждым днем жизнь становится труднее... Война, кроме миллионов убитых, несет и другие беды: продовольственный кризис и связанную с ним дороговизну. Страшный призрак «царь-голода» угрожающе надвигается на нас. Довольно терпеть и молчать! Чтобы устранить дороговизну и спастись от надвигающегося голода, вы должны бороться против войны, против всей системы насилия и хищничества...»
Для него эта листовка была радостной неожиданностью. Там, в Вологде, Дубец прятал такие печатные бумажки, доверяя их только самым верным людям, а здесь, как ни странно, листовка висела на видном месте и любой мог ее прочитать! Он старательно расправил загнувшийся угол бумажного листа.
Артемка так увлекся чтением, что даже не заметил, как подошел к нему какой-то человек. Пробежав глазами по строчкам, прохожий горестно покачал головой:
— Ая-яй-яй!.. Это про законную власть-то, про царя самого! Какая безответственность, самонадеянность! Вы как думаете, молодой человек?
— Ничего я не думаю, — буркнул Артемка.
— И напрасно, напрасно. Думать надо. Вы что же, живете здесь?
— Нет, не живу.
— Мы вроде бы знакомы. Я на Сампсониевском живу. По-моему, встречались.
— Нет, не встречались.
Незнакомец — щуплый человечек с беспокойными глазами — оглянулся, вздохнул и вдруг схватил Артема за рукав шинели. Рука неожиданно оказалась цепкой и сильной.
— Ну, тогда пойдем. Я ведь видел, как ты наклеивал...
Подросток понял, с кем имеет дело. Он сделал попытку вырваться, но, увидев черный ствол нагана, смотревший ему в лицо, притих. Человечек насмешливо протянул:
— Ишь ты, прыткий какой! А ну, не будем бегать...
Убегать было действительно бесполезно. Шпик ногтями содрал со стены наклеенную наспех прокламацию и снова насмешливо сказал:
— Не та фирма... Пошли!
Так глупо попасться лишь за то, что прочитал и расправил на стене листовку! Конечно, его освободят, когда установят, что он остановился случайно и ничего не знает. Надо что-нибудь придумать.
Внешне он старался казаться спокойным, даже равнодушным. Успокоился и филер, хотя все еще держал руку в кармане, куда сунул наган и обрывки содранной бумаги.
Прохожие, попадавшиеся навстречу, не обращали внимания на шагавших рядом паренька в серой солдатской шинелишке и мужчину в просторном драповом пальто.
Из полиции Артемка возвращался поздно. Его допрашивали долго, подробно. Об отце он, конечно, не сказал. Пришлось наврать, наспех придумать историю, как он остался один, как попал в запасной полк и познакомился с Рогожиным. Но отпустили его только тогда, когда узнали, что он живет вместе с офицером. Назвав свой адрес, Артемка и не предполагал, что это так сильно подействует на полицейских... И теперь, шагая по ночной улице, он думал о том, хорошо ли сделал, назвав фамилию Рогожина. Ведь у комроты могут быть неприятности. Эта мысль не давала ему покоя. Вспомнились слова Дубца: «Если бьют — и ты бей...» Верно, конечно... А все же плохо, когда из-за тебя невинно пострадают другие люди... Может быть, не говорить Дмитрию Александровичу о том, что было в участке? Нет, скрывать нельзя...
Когда он пришел домой, встревоженная Надежда Андреевна накинулась на него с упреками, что он бегает бог знает где, а Митенька беспокоится и до сих пор не спит.
— Велел зайти к нему, как придешь.
Рогожин в халате и домашних туфлях лежал на диване в своем кабинете и читал какую-то тоненькую книжку. При появлении Артемки он не сразу оторвал глаза от страницы. Взгляд его был отсутствующим, когда он спросил у мальчика, где тот так поздно гуляет.
Артем рассказал, как его задержал шпик и потом допрашивали в участке. Офицер слушал, отвернувшись.
— Мне, верно, не надо было говорить, Дмитрий Александрович, что я живу у вас? Могут быть неприятности...
Рогожин бросил быстрый взгляд на Артемку, снял пенсне и медленно стал его протирать. Это означало, что он чем-то сильно обеспокоен.
— А зачем ты сказал, если боялся этого?
Кровь бросилась в лицо Артемки, но он не растерялся и ответил спокойно:
— Я не сообразил сразу, сказал без всякой цели. Хотите верьте, хотите — нет.
— Я верю тебе. Ты не подумай, что я боюсь царских ищеек, да и нет у меня ничего опасного... — Рогожин круто переменил тему: — А к тебе тут гость приходил. Вот, посмотри...
На столе лежал клочок бумаги с адресом: «Литейный проспект, 7, квартира 16. Щербатов».
— Он назвался твоим родственником, — сказал Рогожин. — Просил приехать завтра вечером. А сейчас давай спать.
В постели Артемка еще и еще раз перечитывал адрес, написанный крупным, твердым почерком. Это был тот самый адрес, о котором говорил Дубец. «Но как Щербатов узнал, что я приехал? Наверное, ему написали. Может, Дубец и Рогожина просил приютить меня на первых порах?» — раздумывал Артемка. Сон не приходил. Тогда он вынул из-под подушки томик сочинений Горького, который взял в рогожинской библиотеке.
На следующий день Артем за завтраком спросил хозяина:
— А скажите, Дмитрий Александрович, кто этот Горький?
— Что, понравилось?
— Да, очень.
— Это хороший писатель... Верно? Он для народа пишет.
«Значит, для нас», — подумал Артемка.
— Дмитрий Александрович, а нет ли у вас еще книг Горького? Таких рассказов — про Буревестника или старуху эту... Изергиль. Интересно очень...
Рогожин развел руками, сказал:
— Да сколько угодно! Бери, ради бога, читай... Я рад за тебя.
Вечером Артем поехал в трамвае на Литейный. Он смотрел в окно на прохожих, и ему казалось, что вот-вот вчерашний шпик вынырнет в толпе.
Найдя нужный дом, он поднялся на пятый этаж и, прислушиваясь, потянул за медную ручку звонка. В передней звякнул колокольчик. Скоро дверь немного приоткрылась и приятный женский голос спросил:
— Вам кого?
— Щербатова. У меня записка от него.
— А-а, — женщина распахнула дверь, — заходите. Мужа нет дома, но он вот-вот должен быть.
Она пропустила Артема в небольшой узенький коридор, толкнула дверь в комнату.
— Садитесь к окошку, там посветлее. А шинель сюда повесьте, вот гвоздик. Хотите — почитайте, чтоб не скучать. — Она протянула Артему несколько потрепанных номеров «Нивы», затем взяла со стола чашку и вышла.
Артем сел у окна, которое выходило на проспект. В комнате было тесно. В углу стоял пузатый старенький комод, покрытый салфеткой, у стены — простой стол и несколько стульев, на окне — горшок с незнакомым ему цветком; на стене висели фотографии в рамках. Одна из фотографий изображала хозяйку комнаты в подвенечной фате и с цветами в руках. Рядом с ней — мужчина, он выглядел веселым и счастливым. «Наверное, это и есть Щербатов в молодости», — подумал Артем.
Хозяйка то заходила в комнату, то опять выходила, искоса поглядывая на гостя. Наконец, остановившись у порога, она неуверенно спросила:
— А вы кто будете?
— Я — Артемка, из Вологды приехал.
Женщина всплеснула руками:
— Господи! А я-то, дура, не спознала сразу... Ты Василия Николаевича сын?
Артем кивнул головой.
Хозяйка окинула парня изучающим взглядом, словно заново его увидела.
— А изменился-то как! Высокий стал, худющий, и лицо совсем другое...
В прихожей раздался звонок, и хозяйка побежала открывать. Скоро в комнату вошел Щербатов, на ходу расстегивая пальто. К Артему он обратился запросто, будто ничуть не удивился, встретив его здесь.
— Пришел! Ну, здравствуй, парень. Меня Иваном Васильевичем величают. Чего гляделки-то вылупил! Вылезут — обратно не запихнешь. Дай-ка я посмотрю на тебя. — Он подошел к Артему, повернул за плечи лицом к окну и одобрительно кивнул: — На батьку похож. Только тощий очень. Ровно скелет какой. Ну, садись, разговор будет.
Артем сел, вглядываясь в лицо Щербатова. Глаза смотрят пристально, строго. Гладко выбритые щеки покрыты ямками от оспы, усы, слегка закрученные на концах, от улыбки шевелятся. «Откуда он про меня узнал?» — думал Артем.
— Отец о тебе спрашивает, — задумчиво покручивая ус, сказал Щербатов.
Артем, задохнувшись, вскочил:
— Он здесь?
— Не здесь, не здесь. В письме спрашивает. Вот ведь ты какой нервный, аж позеленел весь.
Щербатов, усмехнувшись, протянул руку, положил широкую ладонь на плечо Артему и легонько, ласково встряхнул его:
— Горя ты, верно, хлебнул немало... Но ничего: за битого двух небитых дают.
— Где отец? — спросил Артем, стараясь подавить волнение.
— Все там же. — Щербатов пожал плечами. — Ты же знаешь, куда жандармы людей отправляют. Только вот друзей теперь у него стало больше. Все-таки разыскал он тебя. Письмо от знакомого получил.
— От кого?
— Ну это, брат, мое дело. Много знать хочешь.
Артем покраснел. Он понял, что такие вопросы нельзя задавать.
— А вы?
— Что я?
— А вы как меня разыскали? Или это тоже секрет?
Щербатов покрутил ус:
— Нет, почему же... Ведь мы же с отцом твоим друзья, да и с тобой вроде тоже. — Щербатов смешливо прищурил один глаз. — Помнишь, как тебя «дядя Щербатый» на карусели катал, леденцы приносил?.. Значит, помнишь — это хорошо. Ну, так вот: на другой день после ареста твоего бати пошел я в участок. Прошу пристава отдать мне сына арестованного Клевцова — то есть тебя — на воспитание. А мне говорят: «Знаем мы, какое ты дашь ему воспитание. Нет уж, мы сами его по-своему воспитаем. Проваливай». Пишу прошение начальству — тот же ответ. Кто ты такой, отвечают, ты ему — то есть тебе — даже не родня. Мол, лезешь не в свое дело. Стал я по приютам питерским тебя искать — нету. Написал кое-куда — и там нету... Через год примерно пришло письмо от твоего отца. Сообщил, что тебя видели в Вологде у какого-то гробовщика... А потом добрые люди помогли. Теперь ясно?
— Ясно. Спасибо вам, Иван Васильевич. За все — и за леденцы...
— Какое тут «спасибо», господь с тобой, — недовольно буркнул Щербатов.
Он смотрел на Артема, и все серьезнее становилось его лицо. Смешливые глаза стали печальными.
— Ну так вот, Артем... Отец твой просит устроить тебя на завод. Это можно: у нас с пятнадцати лет принимают, а тебе за шестнадцать перевалило... Пойдешь на завод? — спросил Щербатов.
Он замолчал, как будто ожидая ответа. Потом продолжал:
— К себе в цех возьму. Поговорю с мастером. Если какая дурь в тебе и осталась — выбьем, так и запомни. Кстати, кто это такой — поручик Рогожин? Удобно тебе у него оставаться?
— Не знаю... Чужое у него все какое-то. А интересно — там книг много.
— А ты, значит, читать любишь? Ты какие книги прочел?
— Максима Горького рассказы — «Челкаш», «Песню о Буревестнике» и другие разные. Потом Гоголя прочел «Тараса Бульбу», Рогожин дал.
— Хорошие книги. А все же ненадежный этот твой офицерик. Тебе надо что попрочнее... Книги не только у него найдутся. Ну, ладно, чего-нибудь придумаем. А впрочем, зачем откладывать в долгий ящик: переезжай-ка ты ко мне, место найдется. А работать я пристрою тебя к дяде Саше Лапшину, он тебя на фрезеровщика обучит. Где завод «Металлической компании» знаешь? Завтра к восьми подойдешь к проходной.
Он крепко встряхнул руку Артему, помог ему надеть шинель, спросил:
— Не голодаешь?
— Нет. Сейчас нет.
— Ну, не хлебом единым, говорят, бывает сыт человек! — Щербатов, хитро улыбнувшись, подтолкнул Артема к двери.
...Опять хлюпала под ногами снежная жижа. Артем шел и чувствовал, что у него начинается новая жизнь. Вот он и побывал у Щербатова. Теперь он знал, кто направил его сюда, чья рука невидимо управляет его судьбой...
Почему он не догадался спросить адрес отца? Может быть, батины друзья могли бы передать ему его письмо? Отец... Сейчас он был ближе к нему, чем когда-либо за все эти годы.
Артем не заметил, как быстро спустились короткие январские сумерки и наступила ночь — промозглая, холодная. Ветер гнал низкие тучи, и незаметно начался снегопад. Стало светлее от роя больших снежинок, которые клубились в воздухе, падали на оледеневшие после оттепели тротуары и мостовые.
Он шел по затихающему ночному Петрограду и чувствовал, как крепко связан с этим городом, с огнями его тусклых фонарей, отраженными в оледенелых мостовых, с далекими звонками трамваев, еще более далекими паровозными гудками... Он видел, как собирается заснуть этот большой каменный город, который он полюбил с детства.
Вспомнив, что Рогожин и Надежда Андреевна ждут его и будут выговаривать ему за позднее возвращение, он ускорил шаг, подняв голову и подставляя улыбающееся разгоряченное лицо навстречу летящим снежинкам. Он чувствовал себя счастливым и не задумывался, откуда у него это ощущение — скорее всего оттого, что впервые за долгие годы понял, что он не один в этом большом, сложном мире.