Полк уехал на фронт. Гостей в ресторане становилось все меньше. Мелитина закрыла убыточный ресторан и уехала в деревню. На прощанье разговор был короткий:

— Ты уже не маленький, поди, пятнадцатый пошел. Не пропадешь. А это тебе на первую пору...

«Пять рублей, — подумал Артемка, — не ахти какие большие деньги». Но на первую пору и они были поддержкой.

Артемка перебрался к Сеньке в подвал. Днем они продавали газеты, вечерами ловили на реке бревна и тоже продавали; выручка шла в общий котел. В тот год осень выдалась жаркая, даже старики божились, что такой жарищи в этих местах никогда не случалось.

Артемка с ужасом думал, как они будут жить зимой; ему не верилось, что Сенька в этом подвале уже зимовал.

На сырых, липких стенах подвала были расклеены картинки: бородатый генерал на коне, лихой казак, чубатый и улыбающийся, с нанизанными на пику немцами. Мужичок-солдатик на коленях за колючей проволокой, а над ним видение: богоматерь с младенцем. А под картинкой:

Артемку поначалу рассмешило: «Пусть гимн душа поет», но Сенька неожиданно обиделся:

— Чего смеешься-то?

— Да так. Чудно как-то.

По ночам Сенька воевал и выкрикивал во сне: «Эскадрон, заходи-и-и!.. Шашки — к бою!» И, конечно же, это он, Сенька, придумал убежать на фронт, стать разведчиком или, на худой конец, попроситься в кавалерию, хотя сам верхом на лошади не сидел никогда. Он говорил об этом серьезно и так волновался, что веснушки на лице выступали большими коричневыми пятнами.

— Ну, попросимся в эшелон. Каждый день эшелоны идут. В один не попадем — в другой залезем. Не может быть, чтобы не взяли. Если надо, наврем, скажем, нам уже по шестнадцать, а? — При этом глаза у него были такие умильные, такие просящие, будто от Артемки только и зависело — взять его в эшелон или нет.

Все, о чем мог часами мечтать вслух Сенька, было заманчиво и в то же время пугало своей неизвестностью. Он притаскивал откуда-то журналы и захлебываясь читал с Артемкой описания подвигов, совершаемых легко, без жертв и особых усилий. Сообщениями о подвигах пестрели все газеты. «Крупное поражение австро-венгерских войск», «Русские прорвали Юго-Западный фронт», «450 тысяч пленных» — под такими заголовками печатались последние новости. В газетах помещались огромные фотографии генерала Брусилова. Так что было от чего закружиться и покрепче головам, чем у Сеньки с Артемкой.

В Петербурге одно за другим совершались празднества в честь прославленного русского оружия. А в Вологде было пусто и скучно. На улицах в пыли валялись разомлевшие от жары куры. По воскресеньям заливисто звонили колокола соборной церкви, созывая прихожан.

Как-то в одно особенно жаркое утро Артемка раздраженно воскликнул:

— А ну ее, а ну ее, в самом деле.

Сенька молча достал мешочек, в котором хранились медяки. На жесткой ладони сверкало несколько монет.

— Вставай. Пошли за сухарями.

Не мог Артемка разобраться в том, что Сеньку не столько влечет фронт, сколько пугает холодная и полуголодная жизнь. От такой жизни куда угодно сбежишь, собаке и то позавидуешь.

Однако уехать на фронт ни осенью, ни зимой друзьям не удалось. С ужасом вспоминал Артемка зиму 1915 года, прожитую в сыром, неотапливаемом подвале без одеял и теплой одежды. После своих коммерческих операций они, как правило, пока их не выгонят, каждую ночь грелись на вокзале. Эти скитания еще больше укрепили решимость ребят податься на фронт.

* * *

В конце мая Сенька и Артемка пришли на воинскую платформу, откуда ежедневно на фронт отправляли воинские эшелоны. В ожидании прибытия очередного эшелона ребята присели у насыпи. Из холщового мешка Сенька достал пачку папирос «Цыганочка», и друзья закурили. Курильщики они были начинающие: все время кашляли и вытирали слезы рукавом.

Сенька много рассказывал о том, что пишут в газетах, о подвигах на фронте, о славе героев, которая «по всей России гремит». Но больше всего ему не давал покоя подвиг чубатого казака Козьмы Крючкова. О его славных делах Сенька готов был рассказывать без конца, и Артемке уже надоели рассказы своего друга. Он вынул из мешка большой черный сухарь и, подавая его Сеньке, проговорил:

— На, погрызи, — и, вздохнув, добавил: — Может, сегодня не будет эшелона...

— Будет, — уверенно ответил Сенька, с усилием разгрызая черный сухарь. — Верный человек сказал. Будет.

И в самом деле, вскоре на платформе началось оживление. Из солдатской кухни, находившейся невдалеке в тесовом бараке, аппетитно потянуло запахом щей. На нескольких телегах привезли буханки еще теплого солдатского хлеба и фанерные ящики с белыми этикетками, на которых крупными буквами было написано: «Махорка».

По платформе то и дело пробегали офицеры.

— Прапорщик! — определял по погонам Сенька. — А это подпоручик, — подсказывал он Артемке.

По платформе медленно и важно прошел жандарм, на ходу расчесывая щеточкой рыжие усы. Он внимательно оглядел платформу, зло накричал на штатских в промасленной одежде и с молотками в руках, по всей видимости, рабочих.

Рабочие что-то сказали жандарму, и он стал кричать на них еще громче. Но подошедший «красноголовый» дежурный по станции, видимо, объяснил жандарму, кто они такие, и жандарм, погрозив им, прошел дальше по платформе.

Сенька и Артемка замерли от страха, когда увидели, что он направляется к ним. Подойдя к самому краю платформы и злобно глядя вниз на перепуганных ребят, жандарм крикнул:

— Вы чего здесь? Марш отсюда...

Подхватив узелки, Сенька и Артемка бросились бежать. За углом будки, где стояли котлы для кипятка, друзья остановились. Сенька, помахав кулаком в сторону жандарма, прошипел:

— Легавый! На фронт бы тебя, краснорожего...

— Как бы не так. Пойдет он... Ему, такому, только с безоружными сражаться. На фронт едем, а то я бы ему, — погрозил кулаком и Артемка.

— Значит, так, Артемка, — сказал Сенька. — Каждый по отдельности у солдат в теплушку будет проситься. Обоих вместе они не возьмут, да опять и на жандарма нарваться можно. Ты валяй с этого конца, а я пойду с другого, — предложил Сенька. И друзья разошлись в разные стороны.

Вскоре, обдавая платформу облаками горячего пара, подошел воинский эшелон. Он еще не остановился, а солдаты на ходу уже прыгали на платформу; в руках у них были ведра, котелки.

Платформа сразу ожила, наполнилась гулом, криками. Она стала похожа на большой развороченный муравейник, а солдаты, тащившие в свои теплушки хлеб и кипяток, — на громадных зеленых муравьев.

Сизый махорочный дым стлался над головами шумевшей серо-зеленой массы. Слышались незлобивая ругань, смех. В одной из теплушек заливалась гармошка, в другой — раздавалась залихватская солдатская песня:

В толпе важно расхаживали и следили за порядком фельдфебели и унтер-офицеры. Важный, как индюк, расхаживал все тот же жандарм. Он прислушивался к солдатским разговорам.

Сенька действовал решительно. Заметив, что в последней теплушке не осталось ни одного солдата — все они уселись под ближайшим пригорком и на вольном воздухе хлебали из больших бачков щи, — Сенька юркнул под нижние нары. Его сразу же охватил удушливый запах карболки, пропитанных потом портянок, юфтовой кожи. Но что там какие-то запахи, раз ему удалось устроиться. Пройдет еще немного времени, паровоз даст свисток и потащит эшелон дальше — и прощай, скучная, черствая, неприютная Вологда, прощай, сырой и холодный подвал. Сеньку тревожило только одно: удалось ли и Артемке устроиться в какой-нибудь теплушке?

Нет, не удалось. Артемка не был таким ловким, он был прямодушнее, чем Сенька, не прошел такой жизненной школы, как этот пронырливый продавец газет. Нет, это вовсе не значит, что Сенька был плохим, но как ни была тяжела жизнь Артемки, жизнь Сеньки была еще тяжелее. И эта жизнь научила его не надеяться на других, когда можно самому использовать благоприятные обстоятельства. Таким благоприятным обстоятельством и был свободный от солдат вагон. Юрк под нары, и все!

Артемка ходил от вагона к вагону и добросовестно просился у солдат, у фельдфебелей, чтобы его взяли на фронт. Уже отчаявшись, он подошел к последней теплушке и, набравшись смелости, заявил, что хочет воевать за веру, царя и отечество. Один из солдат насмешливо крикнул:

— Ай да вояка! В котомке-то у тебя соски, что ли?

— Зачем соски? — обиделся Артемка. — Сухари там.

— Ишь ты, — с той же насмешкой продолжал солдат, — молоко на губах не обсохло, а туда же — на фронт...

Солдат вытащил из кармана кисет с махоркой и корявыми, негнущимися пальцами долго крутил «козью ножку», а потом, сдув с ладони табачную пыль, с наслаждением затянувшись, добавил: — Тебе бы еще у матки титьку сосать.

Вся теплушка громко засмеялась этой шутке. Артемка понял, что и в эту теплушку его не пустят.

В соседнем вагоне был всего один солдат, остальные обедали на грязной лужайке. Артем обратился к солдату с той же просьбой. Тот удивленно оглядел Артемку и, затянувшись махорочной самокруткой, закашлялся; он кашлял долго, до слез. В груди его что-то гулко клокотало; солдат покраснел и рукавом утирал слезы. Прокашлявшись, он снова посмотрел на Артемку, на его просительную физиономию и резко проговорил:

— Сопляк ты! Цуцик! Вояка! Драть, верно, тебя некому. Ишь ты, за веру, царя и отечество... — солдат громко расхохотался. Он смеялся долго и хрипло, казалось, что он вот-вот лопнет от смеха.

— Мне на фронт. Или голова в кустах, или грудь в крестах, — осмелев, выкрикнул Артемка.

Лицо солдата вдруг стало серьезным, и он, осуждающе посмотрев на Артемку, сказал:

— Дура! Без тебя у царя-батюшки пушечного мяса хватает.

Артемка почувствовал, кто-то больно взял его за ухо. Подняв глаза, он увидел рыжеусого жандарма, который, не выпуская уха Артемки, злобно смотрел на солдата.

— Фамилия, сукин сын, фамилия? — грозно закричал на солдата жандарм.

Солдат отвернулся.

— Фамилия?! — заорал жандарм. Но в это время, закончив обед, солдаты возвращались в теплушку. Веселая ватага оттеснила от теплушки раскричавшегося жандарма, который все еще держал Артемку за ухо.

Раздался третий звонок. Паровоз свистнул, лязгнули буфера, и эшелон медленно тронулся. Взбешенный жандарм потащил за собой мальчика.

В жандармской комнате, развалившись в кресле, жандарм допрашивал Артемку, кто он есть и почему толкался около теплушек воинского эшелона. Артемка искренне и правдиво отвечал, и жандарм ему поверил, но все же приказал обыскать.

— Да чего его обыскивать-то... — начал было солдат.

— Разговоры! — оборвал его жандарм. — Обыскать! На той неделе такой же шкет листовки в эшелон подбросил. Меня начальство распекало. Обыскать, говорю!

Вскоре на столе лежали: складной ножик, деревянная ложка, цветная литография о подвиге Козьмы Крючкова, несколько медных с орлами пуговиц и солдатская кокарда.

— Всё? — громко спросил жандарм.

Артемку не интересовало происходящее в комнате. Он поминутно бросал взгляды на окно и на дверь, ждал, что вот сейчас в них появится огненно-рыжая голова Сеньки, который, наверно, как и он, тоже не уехал на фронт с эшелоном. Наконец, поняв бесполезность допроса, жандарм выгнал Артемку на улицу, а вслед за ним выбросил туда же котомку.

Долго бродил Артемка по перрону вокзала, по железнодорожным путям, осторожно пробрался на воинскую платформу. Сеньки нигде не было. Тогда он решил, что Сенька, не найдя его на платформе, ушел домой, но Сеньки не было и дома.

Только теперь Артемка понял, что друг его Сенька уехал на фронт. Ему было обидно, что Сенька оказался изворотливее его и уехал один.

Во всех своих неудачах Артемка считал виноватым только жандарма, жестоко отодравшего его за ухо, и стал лихорадочно придумывать план мести.

Вспомнил Артемка и слова жандарма о листовках.

Что такое листовки, он знал и даже одну, случайно забытую в ресторане Мишкой Косым, прочитал. В листовке было написано о том, что война нужна только помещикам и капиталистам, что рабочие и крестьяне проливают свою кровь за чуждые им интересы. Листовки были подписаны: «Местная группа РСДРП (большевиков)».

Еще тогда он спросил у Мишки Косого, кто написал такую листовку. «Внутренние враги царя и отечества», — ответил Косой.

Так и не заснув в эту ночь, Артемка решил непременно разыскать тех, кто принес ему первую весточку от отца: Лосева или бывшего управляющего рестораном Иванова.