Несколько дней бродил Артемка по городу, надеясь встретить нужного ему человека. Однако все поиски оказались тщетными. Много раз попадались ему подростки, одетые в солдатскую форму. Однажды таких подростков он увидел в духовом оркестре, шагавшем впереди запасного полка, который размещался в противоположном конце города, в Первушинских казармах.

Артемка знал, что часто из запасного полка на фронт отправлялись маршевые роты, что в полку проходили военное обучение мобилизованные крестьяне. В этот же полк поступали из многочисленных лазаретов выздоравливающие солдаты. Они ходили в застиранных выцветших гимнастерках, в старых замусоленных брюках, ветхих шинелях. Мало кто из них ходил в сапогах, большинство носили растоптанные грубые ботинки с хлопчатобумажными замызганными обмотками.

По своей наивности мальчик судил о солдатской жизни не по запасному полку, а по находившейся в городе «конвойной команде» — так городские обыватели называли небольшую воинскую часть, находившуюся в распоряжении губернатора и жандармского управления.

Солдаты этой «конвойной команды» по росту были подобраны один к одному, одеты в пригнанное по фигуре суконное обмундирование с оранжевыми погонами на плечах.

Когда-то Мишка Косой рассказывал Артемке, что эта воинская часть борется «с внутренними врагами». Не случайно во время войны эта «команда» пополнялась исключительно сынками торговцев, заводчиков и крупных деревенских кулаков.

Солдаты несли караул у губернаторского дома, участвовали в облавах по поимке дезертиров, которых в деревнях становилось все больше и больше.

Примеряя самого себя к солдатской жизни, Артемка видел себя одетым так же, как и солдаты конвойной команды. В то время он еще не знал, что «конвойная команда» не что иное, как подразделение карательных войск, готовое подавить любое революционное выступление. Царизм боялся Вологды, ибо здесь жили ссыльные, а среди них было немало большевиков.

В начале июля выдался у Артемки веселый денек. Как-то пришел он на берег реки, протекавшей через весь город, и увидел аккуратно сложенную одежду жандарма, который в мае чуть-чуть не оторвал ему ухо.

Артемка выждал, пока тот уплыл подальше, и подполз к одежде. Быстро, не мешкая, он завязал рукава рубахи крепким узлом и то же самое проделал со штанинами. Затем намочил узлы, чтобы их невозможно было развязать, и спрятался за поленницу дров, находившуюся неподалеку.

Довольный, смотрел Артемка, как жандарм выбрался на берег и стал одеваться. Злобно ругаясь, он безуспешно пытался развязать узлы. Смоченные, они схватились намертво.

— Будешь помнить, — сказал довольный Артемка и потрогал ухо.

* * *

И снова шли дни за днями, похожие один на другой, но с каждым следующим становилось все хуже и хуже. Был такой случай, когда все могло бы пойти по-иному. Артемка заметил на улице знакомое лицо, и все в нем встрепенулось надеждой. Он увидел Иванова, бывшего управляющего.

Иванов спокойно шел по главной улице Вологды. Подбежать к нему — был первый порыв Артемки. Но он все же оглянулся. И хорошо сделал. Вслед за Ивановым шел Мишка Косой, полицейский шпик.

Артемка быстро сообразил и, подбежав к Косому, во все горло закричал:

— Дядя Михаил, дядя Михаил, вы дяди Тиши не видели?!

Он схватил Мишку за рукав и так крепко вцепился, что тот не смог его сразу отбросить.

— Ты что, — зашипел Косой на Артемку, — не видишь, что ли, я на работе. Пшел от меня!

Иванов оглянулся и быстро завернул за первый угол.

Артемка все так же крепко держал Мишку Косого за рукав и радостно кричал всякую несуразицу:

— Я, дядя Михаил, на фронт собрался. Защищать хочу царя и веру, вот!

Мишка Косой изо всей силы рванулся, дал мальчику основательного тычка, но время ушло, и Иванов тоже ушел.

Скрылся он, ушел от Мишки Косого, но в то же время ушел и от Артемки. А мальчик был так одинок, так нужна ему была крепкая, дружеская рука. И все же на душе было тепло. Он спас от полиции хорошего человека, друга отца, большевика.

* * *

Все чаще думал Артемка о том, как бы уехать в Петроград. Но его останавливало одно: Петроград был далеко и, главное, родных там тоже никого не было. Больше всего страшила неизвестность: что ждет его в большом городе, какие предстоят испытания.

Деньги, вырученные от продажи газет, кончились, необходимо было устраиваться на какую-нибудь работу. Артемка вспомнил подростков из музыкантской команды полка, стоявшего в Первушинских казармах. На другой день он был уже около казарм.

У ворот в будке стоял часовой с ружьем. Нечего было и думать проникнуть через ворота во двор казармы. Артемка обошел кругом большое кирпичное здание. Сзади простиралось поле, где не было часовых и забор был редкий. Вдоль всего забора тянулась поленница дров. Трое солдат в выцветших гимнастерках пилили и кололи метровые плахи. Поленья были сырые, и солдат, коловший дрова, часто незлобно ругался, вытаскивая из полена застрявший колун.

Артемка подошел к солдатам и стал складывать расколотые дрова в поленницу. Увлеченные работой солдаты не сразу его заметили. Первым на него обратил внимание солдат, коловший дрова. Он удивленно воскликнул:

— Елки-палки, а ты как сюда попал?

Услышав возглас товарища, остальные солдаты прекратили пилить и посмотрели на Артемку.

— Я, дяденьки, — проговорил Артемка, — я... отсюда, — и он показал на дыру в заборе.

Переглянувшись, как будто ничего не произошло, солдаты возобновили работу. Колун вновь увяз в сыром полене; вытаскивая его, солдат спросил:

— Чего тебе здесь надо, парень?

— В солдаты поступить хочу, чтобы на фронт уехать, или уж в музыкантскую команду, — робко смотря солдату в глаза, ответил Артемка.

Солдат от удивления свистнул и, почесав в затылке, ответил:

— Не перевелись, видно, дураки-то! А ты чей будешь? Отец, мать у тебя есть?

— Никого у меня нет, — угрюмо ответил Артемка. — Я сам...

— Сам по себе, выходит, хозяин, — засмеялся солдат.

Солдаты прекратили работу и прислушивались к этому необычному разговору.

— А вы, дяденьки, скоро поедете на фронт? — спросил Артемка.

— Уж досыта хлебнули. Мы теперь команда выздоравливающих. Дураки только на фронт хотят.

— Вы были на фронте? — воскликнул Артемка. — Ну, как там?

— Да что как? Горячего до слез хлебнули, кровушкой своей умылись. В окопной грязи поползали вдоволь, и вши чуть не заели. Э-эх! — выдохнул солдат, с сожалением глядя на Артемку. Со злостью всадив колун в полено, он добавил: — Выдрать бы тебя. Ишь чего захотел, дуролом.

— Так я же в музыкантскую команду, здесь, в казарме, — виновато ответил Артемка. — Тут тебе и одежда, и хлеб, и каша...

Уже который день Артемка питался черными, одубелыми сухарями с водой. Да, так жить дальше было нельзя. Но и на фронт ехать ему уже не хотелось.

В казарму, через лаз в заборе, Артемка стал ходить ежедневно. Солдаты привыкли к нему и часто угощали щами и кашей из черной чечевицы, которая казалась ему невероятно вкусной.

Зная стремление Артемки поступить в музыкантскую команду, один из солдат указал ему капельмейстера, к которому следовало обратиться с этой просьбой. Артемка впервые видел капельмейстера, и тот показался ему особенно важным. Высокий, с большими черными напомаженными усами, капельмейстер полкового духового оркестра сиял, точно золотая монета. Артемка, наученный солдатами, благоговейно вошел в комнату, которую занимал капельмейстер.

— Значит, это ты? — спросил капельмейстер. С ним уже успели поговорить солдаты. — Батька где у тебя? — стал он расспрашивать, доставая из кармана брюк камертон.

Артемка догадался, что сейчас предстоит проверка слуха, он замялся, не зная, что сказать об отце. Его выручил сам капельмейстер:

— Значит, убили батьку? Так сказать, за веру, царя и отечество?

Артемка молчал. Не мог же он сказать, где находится его отец. Его бы сразу выгнали из казармы.

— Знаешь, что это за штука? — капельмейстер показал камертон.

— Знаю. Но забыл, как его называют, — ответил Артемка.

— Камертон это. Понял? Камертон. Становись сюда, — показал он Артему.

Ударив о рукав камертоном, капельмейстер поднес его к самому уху Артемки.

— Слышишь?

— Слышу. Жужжит, — ответил Артемка.

— «Жужжит...» — недовольно повторил капельмейстер. — Вот когда я поднесу его к твоему уху, ты в тон ему тяни на той же ноте: «А-а-а!» — Капельмейстер вновь ударил камертоном по рукаву и поднес его к уху мальчика. — Ну, чего же ты? Тяни...

И Артемка стал тянуть.

— Громче, шкет, громче! — закричал капельмейстер.

Артемка старательно затянул во всю силу своего голоса. Лицо капельмейстера перекосилось так, словно он выпил уксусу. Ни слова не говоря, он сильно ударил ручкой камертона Артемку по голове.

— В моей подметке слуху больше, чем у тебя, у шкета, а голос, пожалуй, у осла и то лучше...

Артемка хотел что-то сказать, но капельмейстер закричал на него:

— Пошел вон!

Растерянный, выбежал Артемка на улицу. Большая шишка на лбу красноречиво говорила о его музыкальных успехах. Столпившиеся у крыльца солдаты поняли все.

— Ничего, бывает, парень, — успокаивающе произнес один из них.

В это время подошел унтер Дубец, и солдаты стали горячо просить его оставить «приблудшего» при взводе. Дубец давно приглядывался к парню. Мальчишка нравился ему. Не отвечая на просьбу солдат, он взял Артемку за руку и повел его за каменный сарайчик — вещевой цейхгауз полка.

За цейхгаузом была спортивная площадка, на которой стояли заборы, брусья, «кобыла», вырыты ровики, заполненные водой, висели набитые сеном мешки. На учениях солдаты кололи их штыками. Между двумя столбами была прилажена железная перекладина, отполированная до блеска натруженными солдатскими руками.

— Так как, говоришь, фамилия твоя? — спросил Дубец, садясь на пустой ящик из-под снарядов.

— Клевцов, — доверчиво ответил Артемка, покраснев от волнения.

Унтер-офицер Дубец, с его всегда добрыми с лукавинкой глазами, нравился Артемке, и он решил рассказать о себе все без утайки. Подробно рассказал он об отце, о том, как попал из Питера в Вологду. Рассказал он и о приютской жизни, о монахе Ферапонте, о мастерской гробовщика, о ресторане, о Тихоне и полицейском филере Мишке Косом и, наконец, о своей неудавшейся поездке на фронт.

— А не врешь ты, парень? — настороженно спросил Дубец.

Мальчик растерялся от этих слов, во рту у него пересохло, а в горле застрял какой-то комок, который он никак не мог проглотить.

Дубец почувствовал состояние Артемки и снова спросил:

— А чем ты все это доказать можешь?

Артемка растерялся еще больше. Он не думал, что придется кому-то доказывать прожитую им нескладную жизнь. Не в силах справиться с волнением, он отвернулся.

Дубец нежно притянул мальчика к себе.

— Ну, что ты разнюнился, сынок. А в солдаты еще хочешь! Ну, ладно, переговорю с батальонным, чтобы тебе разрешили жить в казарме. Не горюй, парень.

Вечером Артемка не пошел в сырой и холодный подвал. Он ночевал в казарме.

Здесь, в запасном полку, тон задавали выздоравливающие солдаты, направленные из лазаретов. Все они уже вдосталь хлебнули окопной жизни и с ненавистью говорили о войне.

По вечерам солдаты тихо напевали протяжную грустную песню:

Первое время было тяжело: в шесть часов утра подъем, потом молитва, утренняя поверка, завтрак, муштра. Муштра до захода солнца.

Не только Артемка, но и многие видавшие виды солдаты после такой муштры, всегда полуголодные, едва тащились обедать. От усталости есть не хотелось. После несытного обеда их ожидали все те же строевые занятия.

Целый день солдаты ходили и ходили. Ходили в одиночку, по двое, по трое, отделением, взводом. Сдваивали ряды, равнялись, ища глазами грудь четвертого человека. Учили ружейные приемы, кололи штыком в мешки с сеном. Делали выпад и с напряжением всех сил едва держали тяжелую берданку.

Официально — русская армия была вооружена трехлинейными винтовками образца 1891 года. Но в полку таких винтовок было всего несколько штук. Солдаты военному делу обучались со старыми, допотопными берданками.

Для Артемки особенно тяжелы были ружейные приемы, но он старался и виду не показать и делал их четко и без заминки. За свое усердие Артемка не раз получал похвалу даже от фельдфебеля.

У солдат, а тем более у Артемки, от такой непосильной муштры и непрерывной ходьбы ныли кости, гудело в ушах, темнело в глазах. Только с заходом солнца вконец измотанные солдаты возвращались в казарму.

Дневной муштрой не заканчивался солдатский день в казарме. Вечерняя поверка, молитва, разучивание походных солдатских песен, изучение воинских уставов проходили до самого отбоя.

Солдаты считали счастьем, когда их назначали в караул или посылали дневалить на кухню. Часто они умышленно нарушали дисциплину, чтобы получить наряд вне очереди.

От усталости и предельного нервного напряжения нередко Артемка долго не мог заснуть. И в такие часы он подводил как бы итог своим впечатлениям.

«Для чего в полку офицеры?» — часто думал он и не находил ответа. Все занятия, весь распорядок дня проводили с солдатами унтер-офицеры и ротный фельдфебель. Офицеры приходили в половине дня, спрашивали у фельдфебеля, как идут занятия, отходили в сторону, о чем-то разговаривали и смеялись.

Солдат и офицеров разделяла пропасть. Офицер мог с солдатом сделать все, что только хотел. Мог послать в наряд, посадить на гауптвахту, раньше времени отправить на фронт. Нередки были и зуботычины. Ближе к солдатам были фельдфебели — грубые, невежественные, но хорошо знающие службу. От них зависело многое, если не все.

Не угодишь фельдфебелю, — пропадешь! Страшной была для солдата царская казарма. Но еще страшнее были окопы. И все же многие не выдерживали однообразия, тяжести, тоски казарменной жизни и рвались на фронт.

Не все фельдфебели были одинаковы. Артемке повезло. В роте, к которой он был приписан, фельдфебелем был Титов, пользовавшийся уважением солдат. Он был справедлив, никогда не придирался, с уважением относился к людям, особенно пожилым, хлебнувшим окопной жизни. В отличие от других фельдфебелей полка, он терпеть не мог, когда кто-либо пытался перед ним выслуживаться.

Артемка об этом вначале не знал и как-то утром, встав пораньше, из желания услужить, вычистил до блеска фельдфебельские сапоги. Титов узнал, кто это сделал, и, встретив Артемку в узком проходе между цейхгаузом и забором, наставительно сказал:

— Зря ты мне сапоги чистил. Угодить хотел? Думал, поблажку тебе дам? Нет, не из таких Федор Титов! А ты не будь холуем. Прямой дорогой иди, все сам испытай. К людям, что выше тебя, не подлаживайся. Нехорошо это. — Он взял Артемку за подбородок и, пристально посмотрев ему в глаза, добавил: — Понял, сынок?

— Понял, — виноватым тоном ответил Артемка.

Большой удачей для Артемки было и то, что его ближайшим начальником оказался унтер-офицер Дубец. Он заботился о мальчике, помог ему получить обмундирование. Правда, оно было поношенное и не по росту, но мальчик очень гордился им и не обращал внимания на насмешки солдат, которые спрашивали: «Эй, Артемка, чего ты из рукавов руки далеко высунул?»

Дубец вечерами часто беседовал с мальчиком. От него Артемка узнал правду о войне, о тяжелой солдатской жизни в окопах. В свою очередь, мальчик рассказал ему, как жандарм отодрал его за ухо и как он отомстил жандарму.

— Нет, не так мстить надо, паренек, — сказал улыбаясь Дубец.

В этот вечер он рассказал Артемке о том, какую работу ведут большевики и что в Вологде тоже живут революционеры-большевики, сосланные царским правительством из крупных городов — Петрограда, Москвы. Они здесь в ссылке не прекращали революционной работы. Они связаны с местными передовыми рабочими и интеллигенцией, тайно собираются, распространяют листовки, ведут разъяснительную работу среди населения.

Он рассказывал Артемке и о Петрограде, о питерском пролетариате, который поднимается на борьбу против войны и капиталистов.

— Изучай, сынок, военное дело, крепко изучай. Нам скоро нужны будут свои, знающие военное дело люди.

И Артемка старался изо всех сил. Он теперь лучше всех в роте стрелял, лучше всех выполнял команды и ружейные приемы.

Он слышал, как солдаты, собравшись в караульном помещении, зло высмеивали офицеров. Особенно они ненавидели офицеров из дворян, сынков помещиков и аристократов. Пожалуй, таких солдаты ненавидели больше, чем немцев.

Как-то вечером, войдя в помещение взвода, Артемка услышал, видимо, давно продолжавшийся разговор. Один из солдат, лежа на нарах, говорил:

— ...Вот и выходит, что война только для нашего брата, для скотинки серой. А их благородия и на войне припеваючи живут...

— Так здесь же не фронт... — заметил кто-то.

— Все едино. Здесь, в тылу, окопались они, еще хуже делают! А солдат — он и в вёдро и в непогодь на фронте, в окопе грязь месит, плесневелый сухарь жует и тот не вдосталь да водицей болотной его запивает. А дома что? Эх! Может, и хозяйство как есть порушилось, детишки по миру пошли... А что делать? Кому скажешь? До бога высоко, до царя далеко.

Наступило долгое и тяжелое молчание. Артемка почувствовал, что им овладело какое-то печальное, гнетущее чувство. Все это он слышал не впервые. А солдат продолжал:

— Уж третий год воюем, и когда все это кончится, — одному богу известно. Про разное я слышал. Говорят, царь вроде тянет на примирение, а министры и богатеи да союзники наши — за победу до полного конца. А среди солдат, я слыхал, есть еще такие люди, большаками называются, которые за то, чтобы германец победил Россию нашу. Говорили, что троих большаков военным судом казнили, вроде и прапорщик средь них был. Эти большаки-то на передовой головы солдатам мутили, чтоб с германцем на примирение идти. Вот за это и шлепнули.

— Ты тоже много не болтай, — заметил кто-то. — А то и свое семейство осиротишь.

— Неправда, — неожиданно вырвалось у Артемки. — Неправда, что большевики против России. Большевики — это которые за трудовой народ.

— Ишь ты! — присвистнул солдат. — А ты откуда знаешь?

— От батьки, наверно, — раздалось из темноты. — А ты спи, паренек, не твоего это ума дело. Сами разберемся.

И солдаты разбирались сами, часто беседуя по вечерам в караулке. Однажды, разыскивая Дубца, Артемка заглянул в караульное помещение. Солдаты пили кипяток с сухарями. Здесь же у стола сидел Дубец, свертывая козью ножку.

Бородатый солдат со шрамом во всю щеку, ни к кому не обращаясь, спросил:

— А интересно, что сейчас немцы поделывают?

— Ясно, что! — зло откликался другой солдат. — Пиво пьют да сосиски жрут.

Дубец покачал головой и усмехнулся:

— А я думаю, не жрут и не пьют. И в блиндажах у них такая же пакость, как и у нас, и холодно им, и голодно, и многие офицеры так же солдат по морде хлещут. Они так же, как и мы, по своим родным тоскуют. Солдат — он мужик или рабочий, и нам все равно, на каком он языке говорит. На что хотите спорить могу, что им тоже несладко, не мед распивают.

Артемка не верил своим ушам, что Дубец так громко, при всех, может говорить о немцах. А тот, словно угадав мысли Артемки, встал, открыл дверь и выглянул в коридор.

Разговор продолжался, но теперь солдаты, словно сговорившись, по очереди открывали дверь и смотрели, не подслушивает ли кто-нибудь в коридоре.

— Да, война всем поперек горла встала, а не только нашему взводу, — закончил разговор Дубец и добавил: — Ее кончать пора.

Как собирался кончать войну Дубец, Артемка не знал. А когда тот вышел, кто-то из солдат тихо сказал вслед:

— Правильные они мужики, ребята! Большевики-то...

* * *

Новый, 1916, год офицеры встречали на квартире у капитана Соколова. Фельдфебель послал Артемку снести туда корзину и помочь денщику. С трудом дотащив тяжелую корзину до двери, где жил Соколов, Артемка позвонил. Вышел низкорослый, конопатый солдат. «Это, наверно, и есть денщик», — подумал Артемка. Торопливо, словно чего-то боясь, солдат провел его в маленькую кухоньку, половину которой занимала печь. Артемка выложил содержимое корзины на стол. Денщик, покачивая головой, сокрушенно вздыхал при виде водки, колбасы, сыра.

— Значит, тоже воюют? — спросил Артемка.

— Тише ты, — испуганно сказал солдат.

За стеной были отчетливо слышны голоса. У Соколова на пирушку собрались офицеры.

— Кто там? — спросил мальчик у денщика.

— А погляди, — кивнул тот на дверь.

Артемка заглянул в приоткрытую дверь. В комнате находились почти все офицеры полка. Среди них был и поручик Рогожин, этот, как ему казалось, несколько странный человек.

— Давай аккуратно разрезай припасы и укладывай их на тарелки, — велел денщик Артемке. — А я пойду стол накрывать.

Дверь снова осталась приоткрытой, и Артемка отчетливо слышал все, что происходило в комнате.

— Запомните, господа, — говорил Соколов. — Мы, офицерское, а главным образом, дворянское сословие, выросли вместе с царем и монархией. Мы научены служить престолу, и если рухнет строй, рухнем и мы. До республики наша толстозадая избяная Расея не доросла. Вы говорите: народ. А кто он, ваш народ? Неграмотный мужик, который вам же за десятину земли горло перегрызет.

— Свобода только робко стучится в дверь, а такие, как вы, уже пугаете ее, — возразил ему Рогожин.

— Свобода? А на кой мне черт эта свобода? Хотите дать свободу черни? Вот тогда-то ваша свобода и скажет «тю-тю». Нет, господа, я предпочитаю не манифесты, а казачьи сотни.

За дверью наступило долгое молчание: по-видимому, офицеры не хотели спорить с Соколовым.

Держась за правую щеку, на кухню вернулся денщик и тяжело опустился на стул. Один глаз у него заплыл. Он плакал, как маленький ребенок, поминутно трогая огромный, фиолетового цвета, синяк, и это было страшнее, чем если бы он ругался самыми последними словами.

— Кто тебя так? — спросил Артемка.

— Соколов, штабс-капитан. За что, спрашиваю, ваше благородие? А он мне и говорит: «Долго копаешься, мерзавец. Надо было вовремя стол накрыть».

Денщик намочил полотенце и, прикладывая его к синяку, всхлипывая сказал:

— Вот вроде бы из господ офицеров один только Рогожин ничего — человек душевный. И, скажи на милость, никак в толк не возьму, отчего это люди разные бывают. Уж сколько я этих самых офицеров перевидел, а все думаю, как это и зачем бог так в жизни устроил.

Артем мысленно подбирал нужные слова, которыми бы можно было ответить денщику. Но так и не нашел этих слов. Невольно вспомнил он Дубца, который умел любой трудный вопрос объяснить простыми словами. Он живо представил себе багровое от постоянного пьянства лицо штабс-капитана Соколова и невольно вздрогнул, когда из-за двери донесся сухой, скрипучий голос:

— Еще один банчок, господа? По маленькой...

Денщик между тем продолжал:

— Спросил я у попа — отвечает: «Не твоего ума дело, так бог порешил». Офицера спросил, на войне убили его потом, царствие ему небесное, а он меня в морду. «Я, — говорит, — эту заумную дурь из тебя вышибу»,

Из-за двери донесся резкий голос Рогожина:

— ...Я тоже из дворян, и с самого раннего детства мне в голову вбивали одну мысль: ты — соль земли, ты — повелитель в жизни, опора всей государственности. Мы жили в Москве, и я видел, как ведет себя наше дворянское офицерство. Помню, однажды пьяный ротмистр избил солдата. Обычная, казалось бы, история, а солдат вечером повесился. И не мало мне такого пришлось в жизни увидеть. Наша Россия вся живет ожиданием чего-то нового, какого-то невиданного переустройства. Революция? Пусть она! Но я боюсь другого: слишком много крови будет. А это страшно, господа...

То, что дальше пришлось увидеть Артемке, было дико и страшно. В этот вечер волосатый кулак штабс-капитана прогулялся и по его лицу.

И только перед рассветом, усталый, с синяком под глазом, пришел Артемка в казарму и сразу завалился на нары.