Случайное знакомство с мальчишкой-газетчиком перешло в крепкую дружбу. Сенька Куприянов — так звали его — пришел как-то к ресторану и попросил Грошика вызвать Артемку: «Ну, мальчика, который при ресторане», — сказал он официанту.

— Слушай, — зашептал Сенька, едва только Артемка вышел к нему. — Дело у меня к тебе — во! Давай я буду газету приносить, а ты господам, которые приходят, продавай. А? Они много дадут, вот те крест. А выручку напополам. А?

Артемка подумал и согласился. В самом деле, мысль была превосходная. Уже через неделю они подсчитали чистую прибыль — пять рублей двадцать три копейки! Сенька размечтался, что он купит сапоги, но тут же со вздохом отвернулся:

— Ничего не выйдет. Сестренка у меня больная. В сиротской больнице лежит. Ей все снесу.

Артемка, глядя на его рыжий затылок, неожиданно сказал:

— Мои возьми.

— Что?

— Ничего. Мои, говорю, возьми. Пятки у тебя казенные, что ли?..

Сенька был растроган предложением, но вначале артачился. Пришлось Артемке доказывать, что он сыт, одет и обут. Мелитина обещала деньги платить. Так что бери и не сомневайся!

* * *

Лето 1914 года было на исходе. Стояли последние жаркие-жаркие дни. На реке было полно купающихся. Утром 1 августа, пробегая мимо ресторана, Сенька особенно громко кричал:

— Всеобщая мобилизация! Кайзер объявил войну! Поднялась великая Россия... Долг русского человека — защищать веру, царя и отечество!

В городе было тревожно. Стон и плач стояли у мобилизационных пунктов, где призванные в армию одевали солдатскую форму, с тем чтобы ехать на фронт, воевать неведомо за что.

Разгул в ресторане стал еще бесшабашнее. Пили зло, ревели песни, били посуду.

По городским улицам ходили «патриотические манифестации» — так называли организованные полицией шествия с царскими портретами и иконами. Торговцы и приказчики, городское хулиганье, переодетые городовые и полицейские агенты набрасывались на прохожих, которые не снимали шапок перед иконами, не присоединялись к шествию и не выражали восторга при выкриках толпы в честь веры, царя и отечества. Пьяной толпе никакого дела не было до царя и отечества. Она помышляла только о дозволенном грабеже, зверела от выкриков и пьянела, больше чем от водки, от сознания собственной безнаказанности.

Деятельное участие в этих «патриотических манифестациях» хулиганов и громил принимали Тихон и его дружок, полицейский сыщик Мишка Косой.

Артемка из своей каморки слышал, как Тихон и Мишка Косой, распивавшие в соседней комнате водку, вполголоса вели страшный разговор:

— А ты гирьку приготовил?

— А то нет?

— Дело-то какое, гуляй! Начальство только спасибо скажет!

И тут же, вспоминая свой промах, Мишка Косой жаловался:

— Ума не приложу, как они сбежали. Ведь вот уже в кулаке были. Этот Иванов, который у вас работал, вовсе не Иванов, а Погорельский! А другой — Лосев. Давно за ним охотились, наконец унюхали, пошли по следу, а он ушел!

— Ничего, найдем, — тихо и угрожающе вторил ему Тихон. — Где-нибудь да попадутся.

— Ты их представь сразу же, — уговаривал Мишка Косой, — но только мне представь. Их не бей! Их надо живыми представить, они, брат, по-ли-ти-че-ские! С ними разговор особый! Они — враги царю, понимаешь! А гирьку завтра захвати. Не забудь!

И вот пришло это «завтра». Разнузданная толпа лавочников и пьяных мобилизованных, спровоцированных переодетыми полицейскими, устраивала в городе погромы во славу царя, помазанника божия. Надолго запомнили Артемка и Сенька эти дикие картины.

Вот двигается по Кирилловской улице толпа. Колышутся иконы, царские портреты, поднятые высоко на руках. Впереди, в красной шелковой рубахе, лихо перехваченной поясом, шагает пьяный Тихон. Он страшен. Тут же в толпе идет иссохший, желтый, похожий на скелет, обтянутый вялой кожей Таракан. Он орет, именно орет какую-то молитву. Толпа тянет изо всех сил слова гимна, выкрикивая: «Боже, царя храни». Все это скорее похоже на ругань, чем на гимн.

И, чем громче рев толпы, тем в большую ярость она приходит, тем беспорядочнее становится шествие. Люди уже не идут, а бегут. Звенят выбитые в окнах стекла, осыпающиеся осколками на землю. Трещат ворота, вышибаемые дубинками, оглоблями.

Вот по тротуару прошла девушка, она забыла или не хотела перекреститься на икону, и захмелевший Тихон ударом гирьки сшибает ее на землю. Ее топчут ногами бегущие дальше пьяные лавочники и громилы. Артемка знает эту девушку. Это Катя Козлова, дочь прачки, ласковая, милая девушка. Артемка закрыл лицо руками и прижался к забору.

Когда через минуту он очнулся, то увидел, что Сенька стоит на коленях у трупа девушки. Он держал безжизненную руку, искал пульс.

— Все, кончилась... — сказал он и поднялся с колен.

— У, гады, — погрозил кулаком Сенька.

А толпа уже катилась дальше с диким криком:

— А-а!.. Бей!.. А-а!..

Ночью, в тесной каморке, Артемка никак не мог уснуть. Он забывался в тревожной дреме на какие-то минуты и сразу же просыпался. Снова лежал с открытыми глазами и все вспоминал дикую сцену погрома, свидетелем которой был.

* * *

В «Вологодских губернских ведомостях» появилась заметка:

«Вчера в нашем городе произошла патриотическая манифестация населения и мобилизованных солдат. Она еще раз показала глубокую и нераздельную любовь народа русского к своему государю и к Великой России. С молитвой на устах, с именем божьим, с верой в Его Императорское Величество, правоту и разум Его, шли люди по улицам старинного русского города, и это было символом Единения...» И дальше: «Беспорядки, о коих поговаривают обыватели, происшедшие в городе во время патриотической манифестации, не так уж и велики и тем более простительны: слишком уж был велик этот подъем и глубокое чувство, движущее не рассудком, а сердцем русского человека...»

На кладбище, о чем газета сочла за лучшее умолчать, было похоронено десять человек — всё жертвы этой «манифестации».