Как бы много времени ни отнимала борьба с врагами революции, какой бы трудной и опасной она ни была, как бы ни изматывала физические и духовные силы, — чекисты обязаны были учиться. Таков был непреложный закон. В советском учреждении, на заводах и фабриках — всюду, где трудились люди, создавались кружки самообразования и политической грамоты.
Работая и сражаясь, народ не выпускал книги из рук. И Артем, и Валя, и Постойко с жадностью читали, решали задачи, обсуждали текущие события, изучали политические науки. Чекистам особенно нужно было правильно разбираться в вопросах политики партии, знать особенности борьбы враждебных партий против советской власти. Артем только что со своим отрядом вернулся в Широково. Хорошо бы отдохнуть. Но, узнав, что через полчаса начнутся занятия кружка текущих событий, он остался в Чека, в комнате, где должен заниматься кружок.
Каждый день приносил что-нибудь новое, и это новое нужно было знать.
Враги революции — эсеры и меньшевики — продолжали вести свою подлую работу против молодой советской власти. Нередко они запутывали неустойчивых рабочих и даже пытались заставить их вести враждебную работу. Вот таким образом они запутали и рабочего железнодорожных мастерских Сухова.
Рабочий Сухов — человек трудной жизни — в семье сам-седьмой. Враги подобрали ключи к Сухову, уговорили его, что во всех недостатках — голоде и безработице — виноваты большевики. Сухов стал активным агитатором против советской власти.
— Разберись, кто за ним стоит, — сказал Артему член коллегии Иванов. — Он-то сам, возможно, и не очень виноват, дал себя обдурить, и только.
Артем распорядился привести Сухова. Взяв лист бумаги, Артем надписал в верхнем углу: «Протокол допроса от 2 сентября 1918 года». Подчеркнул. Стал ждать.
Сухов оказался высоким и худым, с изрытым оспой лицом, с большими, тяжелыми руками.
— Садитесь.
Сухов сел, свесив руки между колен.
— Выступали против советской власти? — в упор спросил его Артем. — Агитировали?
— Нет, не агитировал. И против советской власти не выступал. Разговоры о том, что голодаем, были... Но разве это не правда?
Сухов неожиданно улыбнулся и показал глазами на черствый кусок хлеба, лежавший на газете возле Артема.
Что-то было в Сухове располагающее к себе. Не хотелось думать, что это враг. И ведь правда, что голод душит людей. Только по-разному можно говорить об этом. По-разному...
— Состоите в партии эсеров?
— Состоял, — ответил Сухов.
— Вышли?
— Не выходил.
— Значит, состоите?
— Это как считать! Может, они и числят меня своим, но только я никакой работы не веду и вести не собираюсь.
Вдруг допрос прервал ворвавшийся в комнату Постойко.
— Смотри, — крикнул он, — вот гады! На, читай! Вот здесь читай...
Иван протянул газету.
— После, — сказал Артем, — видишь, я занят.
— После, после... Мы тут с ними, гадами, чикаемся, кисели разводим, а они, — матрос грубо выругался, — видишь!
Он повернул газету так, что Артему бросился в глаза заголовок:
Артем стал читать. В газете говорилось о злодейском покушении на жизнь В. И. Ленина. «За каждое покушение на деятелей советской власти и носителей идей социалистической революции, — читал Артем, — будут отвечать все контрреволюционеры и все вдохновители их. На белый террор врагов рабоче-крестьянской власти рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором против буржуазии и ее агентов».
Постойко воспаленными глазами следил за Артемом и будто только ждал, чтобы тот закончил чтение. Когда Артем поднял глаза от газеты, матрос снова взорвался.
— Следствия разводим, допрашиваем, миндальничаем!
Артем словно забыл о Сухове. Он весь был во власти одной мысли, одного чувства. Беззвучно он повторял одни и те же слова: «Эсеры стреляли в Ленина, эсеры... в Ленина».
— Вот сидит эсер, видал? — сказал он Ивану. — Видал фрукта? Вроде состоит и вроде уже не состоит. Отпускать собирался его. А его приятели, видишь ли, стреляют... и в кого!..
Матрос выхватил наган и двинулся на Сухова. Тот с помертвевшим лицом смотрел, не делая никакой попытки бежать, уклониться в сторону от направленного на него оружия. Ни Артем, ни Постойко не понимали, не могли в тот момент понять, как велико было потрясение рабочего Сухова, обманом вовлеченного в партию эсеров. Но Артем все же опомнился раньше своего товарища.
— Не смей! — крикнул он и схватил Ивана за руку. — Не смей!.. — Артем позвал конвойного и велел увести арестованного.
Постойко сунул наган в карман тужурки, слепым, невидящим взглядом посмотрел на Сухова, круто повернулся и вышел за дверь.
Как ни сильна была ненависть к врагам революции, но в деле рабочего Сухова разобрались и пришли к выводу, что нет никаких оснований держать его под арестом. Сухова выпустили.
Пять дней не было Артема в Вологде. Он снова уехал в командировку. Как только он вернулся, его вызвал председатель Губчека.
— Вернулся? — спросил он. — Жив? Дел у нас, Клевцов, невпроворот. И знаешь, с кем одно из них связано? С твоим бывшим подопечным Суховым. Вот так!
Предгубчека положил руку на лежавшую перед ним желтую папку.
— Понимаешь, какая штука. Пришел к Сухову один человек, эсер. Ну, сыграл в благодетеля, принес кое-какую еду, мол, смотри, как мы о своих заботимся. И тут же стал всякое говорить о советской власти. Спрашивает: «Понял ты, какая она — советская власть, какая она — Чека?» Тот говорит: «Да, понял». — «А если понял, то слушай». И предложил Сухову спрятать у себя одного человека, который придет к нему. Все обговорили — день, пароль, даже внешность этого человека. Ну, Сухов через некоторое время прибежал сюда. После покушения на Ленина он искренне отошел от эсеров, понял, что они ведут себя как предатели. Словом, сегодня вечером этот человек придет к Сухову. Слежку мы установить не можем, надо брать. Вы со своим дружком — матросом — и сделаете. И чтобы не упустить, слышишь?
Через час Артем в крестьянской одежде, с мешком за плечами, постучался к Сухову. Дверь открыл сам хозяин. В темной прихожей Артем сбросил мешок и сказал, как было условлено:
— Что же не приглашаешь, хозяин?
— Заходите, вас ждут, — ответил Сухов.
Артем быстро договорился с Суховым, как лучше пройти в дом незамеченным, осмотрел прихожую и комнату, прикинул, где лучше расставить чекистов. Выходя, он протянул руку Сухову и смущенно сказал:
— Вот что, вы не сердитесь на нашего матроса. Уж больно горе было велико. Да и вас мы не сразу поняли. Мы ведь рабочие, нам надо быть вместе, заодно. Не сердитесь?
— Не сержусь, — тихо ответил Сухов. — На вас не сержусь, на них сержусь. Я теперь с вами, совсем с вами.
— Вот и хорошо. — Артем крепко пожал руку Сухову.
Гость пришел ночью. Хотя его и ждали, условный стук в дверь был неожиданным, и Артем, сидевший вместе с матросом в темной прихожей, вздрогнул. Сухов со свечой, прикрытой ладонью, пошел открывать.
Прижавшись к стене, прикрытый дверью, Артем услышал:
— Это у вас пять дочерей?
— У меня.
— Я привез вам пять буханок хлеба.
— С удовольствием примем.
Человек поднялся по ступенькам к открытой двери.
Сухов отвел от свечи ладонь, и ветер, ворвавшийся с улицы, мгновенно задул пламя. Артем успел схватить «гостя» за руку, засунутую в карман пальто, а Иван одним движением выбил пистолет, который тот все же успел извлечь из кармана.
Когда чекисты ввели задержанного в комнату и хозяин зажег свет, Артем взглянул на ночного гостя и узнал... Рогожина. Да, это был тот самый офицер, который приютил его, Артема, в Питере, тот самый офицер из запасного полка, который так любил порассуждать о смысле жизни, о революции. Старый знакомый!
Артем ждал кого угодно, но только не Рогожина. Добродушный, всегда говоривший с отвращением о войне и пролитой крови, Рогожин не был похож на врага, которого следует остерегаться. Рассказывая председателю Губчека о Рогожине, Артем высказал некоторые соображения о том, как, по его мнению, должен идти допрос. Но Александров только усмехнулся.
— Это, брат, психология, — сказал он. — А кроме нее существует логика классовой борьбы. Что ж, если Рогожин твой старый знакомый, передадим это дело в другие руки.
Александров на минуту задумался и сказал:
— Смотри, Артем, может быть, все же возьмешь его. Этот твой Рогожин должен многое знать. Вдруг ты с ним действительно договоришься.
Артем помолчал и потом сказал:
— Хорошо. Дело Рогожина я возьму на себя. Уверен, что после встречи с Тихоном я буду более осторожен.
Артем был убежден, что Рогожин действительно стал врагом. Факты — упрямая вещь. Пистолет в кармане, пачки денег, документы на чужое имя говорили о многом. А тут еще найденные у Рогожина три длинные капсюли из желатина, в которых лежали свернутые в трубочку листочки, мелко исписанные цифрами и буквами, должно быть, шифром.
Артем занялся вещами, отобранными у Рогожина при обыске: развинтил зажигалку, стал просматривать папиросы, лежавшие в массивном серебряном портсигаре с замысловатой монограммой на крышке. Он нисколько не удивился, когда под лупой рассмотрел на одной из папирос, там, где обычно стоит марка фабрики, чертеж, набросанный очень тонкими, еле заметными даже при увеличении, линиями. Отложив папиросу в сторону, он обратился к шифровкам, но в них ничего не понял. Приглашенный Артемом специалист по шифрам сказал, что так быстро такие тайны не разгадываются, — придется повозиться, подумать... Завтра он доложит.
Когда шифровальщик ушел, к Артему зашел член коллегии Иванов. Увидев лежащую в стороне папиросу, обрадовался:
— Вот и покурим, — сказал он.
— Товарищ, товарищ Иванов! — испуганно крикнул Артем. — Что вы делаете?
— Как что? — удивился Иванов. — Собираюсь закурить.
— Положите папиросу на место, — сказал Артем. — На папиросе какой-то чертеж...
— М-да, — сказал Иванов и, вооружившись лупой, стал разглядывать показанный чертеж. Лицо его сразу стало серьезным и строгим.
— Где взял? — спросил он.
Артем рассказал.
— А ведь я, кажется, понял этот чертеж.
— Понял?
— Да. Смотри, видишь, железная дорога от Вологды до Питера. Точно? Точно. Вот река Шексна. Вот мост через нее и в этом месте малюсенький крестик. Крестик такой маленький, что и в лупу разглядеть трудно, а означать он может только одно, что с этим мостом что-то собираются сделать... Вернее всего, взорвать. И, вот видишь, еще буквы «СВ». Мы эту метку знаем. Означает она офицерскую организацию «Союз возрождения».
— Дело серьезное, — сказал Артем.
— Безусловно, серьезное, можешь не сомневаться. Не такая уж мелкая птица твой Рогожин.
Артем не мог дождаться утра и вызвал Рогожина на первый допрос ночью. Конвойный ввел Рогожина в комнату и вышел. Рогожин устало опустился на стул.
— Как же вы все-таки оказались здесь? — мягко спросил Артем.
— Вы вызвали меня на допрос? — спросил Рогожин и в первый раз после ареста посмотрел на Артема.
— На допрос. К сожалению, на допрос. Не могу поверить, что это вы, что наша встреча должна была состояться при таких обстоятельствах.
— Не надо, — досадливо сказал Рогожин. — К чему разговоры и всякие там воспоминания? Все ведь ясно. Расстреляете? Так и скажите! Я примирился со своей участью. Со своей точки зрения вы, возможно, и правы...
— Ну зачем же так торопиться, Дмитрий Алексеевич! Расстрел вовсе не обязателен, совсем не обязателен. Все зависит от вас, от вашей искренности... Вот курите, это ваши. Но, помнится, вы не курили...
— А теперь курю. И действительно, очень хочется курить.
Рогожин потянулся к портсигару, на какое-то мгновение задержался глазами на папиросах, прежде чем выбрать одну. Затем быстро взглянул на Артема и усмехнулся:
— Вы психолог, Артем! Вы приобрели в своем деле некоторый опыт. Научились, значит?
— В чем дело, Дмитрий Алексеевич?
— Не будем играть в прятки. Я не нашел здесь папиросы, которую выкурил бы с особым удовольствием. Ну, если я не нашел, — значит, вы нашли и устроили мне проверку. Так?
— Пусть так, — сказал Артем. — Хитрости здесь особой нет. И вообще нам не следует хитрить друг с другом, особенно вам.
Рогожин закурил и, казалось, наслаждался папиросой, ни о чем не думая. Он следил за дымком и делал это так, будто для него сейчас это самое лучшее занятие на свете. Вот так сидеть и покуривать.
Артем не торопил его. Он понимал, что Рогожин вовсе не так уж увлечен папиросой. И, конечно, думает не о дымке, а о чем-то более существенном для него в данный момент.
— Вот что, — вдруг заговорил Рогожин, — я всегда к вам хорошо относился, Артем. Скажите по совести, сведения нужны вам лично, для карьеры?
Артем помолчал. Он понимал состояние Рогожина. В самом деле, давно ли он находился на положении покровителя Артема. Он жил в мире, где не знали нужды, хорошо одевались, хорошо и вкусно ели. Он жил в богатой квартире, за ним ухаживали слуги. А кем был Артем? Жалким, бесприютным, бесправным «солдатиком». И вот этот «бесприютный солдатик» допрашивает его, офицера Рогожина, он стал хозяином над его жизнью и смертью. Так нельзя ли его обидеть, задеть побольнее разговорами о карьере, а там будь что будет.
— Знаете, чего я хотел бы больше всего сейчас? — спросил Артем. — Я хотел бы, чтобы мы сидели сейчас с вами в Петрограде, в вашей квартире, и разговаривали спокойно и свободно. Вы, конечно, образованнее меня, больше книг прочитали, но думаю, что не только вы, но и я теперь мог бы кое-что рассказать, кое о чем поспорить. Я теперь многое понял, многое мне объяснили умные и честные люди — большевики, те самые большевики, против которых вы идете. Я и сам большевик! В этом вся моя жизнь. А что касается ваших сведений, то, поверьте, Дмитрий Алексеевич, они мне нужны не для карьеры. Не нужна мне карьера. Хорошо бы сейчас, знаете чего? Чаю крепкого с настоящим сахаром, с пирожком каким-нибудь. И еще, признаюсь вам, очень спать хочется. А сведения... Что ж, это ваше дело — говорить или не говорить. Людей жаль — много людей может погибнуть. Вы же сами, помнится, говорили: «Зачем столько крови?» Помните? И ведь мы не хотели крови. Но сколько бы ваши друзья ни пролили крови, все равно старому не вернуться. Никогда.
Рогожин слушал спокойно и внимательно. Но при последних словах Артема он разволновался.
— Кровь вы начали лить. Вы!..
— Что вы, — ответил Артем. — Подумайте только, что вы говорите! Питер на народных костях построен. А через строй небось не господ офицеров гоняли, не их палками били... Крепостных избивали до смерти. А не ваши ли деды и прадеды были крепостники? У нас эту простейшую политическую грамоту каждый подросток знает. И рабочим вы тоже не были, значит, не из вас сосали кровь заводчики и фабриканты день за днем. Триста лет цари Романовы правили народом, сидели на плечах народа — не на ваших плечах. На ваши плечи они офицерские погоны положили. А кроме царя, вас, господ, были еще Нобели, Рябушинские...
Рогожин вздрогнул. Сам того не подозревая, Артем сделал то, чего не сделали бы долгие споры и уговоры. Жена Рогожина ушла от него с одним из Рябушинских. Рогожин ненавидел самое это имя — Рябушинские. Сейчас эта ненависть всколыхнулась в нем с большой силой.
— Возможно, в ваших словах и есть правда, только мне необходимо подумать. Дайте мне время подумать. Хотя бы эту ночь. Есть у вас время? — спросил Рогожин.
— Есть, — сказал Артем, — много времени нет, но немного найдется. Подумайте, Дмитрий Алексеевич, подумайте! Мы крови не хотим. И если вы расскажете, крови прольется меньше, многие хорошие люди будут спасены.
Утром Артем слово в слово передал Александрову весь разговор с Рогожиным. Тот поглядел на Артема с недоверием. Этот взгляд мог означать: «А не зря ли я тебе доверил такое серьезное дело? Ты все еще продолжаешь жать на психологию, а мне нужны его показания». Как выяснилось, шифровальщик всю ночь бился над загадочным шифром, но так и не нашел ключа к нему. Он определил только, что шифр «книжный». Нужно знать, какая книга является ключом.
— Ну что ж, — сказал Александров. — Будет молчать — пустим этого Рогожина в расход, а там уж чего-нибудь предпримем...
Едва Артем вернулся от Александрова к себе, как дежурный позвонил ему по телефону и сказал, что один из арестованных хочет с ним говорить. Через несколько минут Рогожин вошел в комнату. Он был еще более бледен, очевидно, ночь прошла без сна. Он сел напротив Артема, спокойный, но уже не равнодушный, а сосредоточенный, словно прислушивающийся к какому-то внутреннему голосу.
— Вот что, — тихо сказал он. — Я знаю, что вы меня расстреляете. Но вы правы — пусть лучше меньше прольется крови. Вы нашли у меня в каблуках эти... — Рогожин кивнул на капсюли. — Шифр «Евгений Онегин» Пушкина, с первой страницы — «Мой дядя самых честных правил...» Но что там, я не знаю. Вы записывайте, записывайте все.
Артем записывал. Одну капсулу Рогожин должен был передать Игнатьеву — главному представителю ЦК партии эсеров, другую Турубе — эсеру; третью полковнику Куроченкову — «Союз возрождения». Рогожин назвал все явки. Он рассказал, что они в Питере решили значительную часть работы свернуть и перенести сюда, в Вологду, чтобы облегчить наступление белой армии и англо-американцев. Подготовить в Вологде новый мятеж, покрупнее Ярославского.
— Вот, кажется, все, — сказал Рогожин и жадно закурил. Пальцы у него дрожали.
— Нет, не все, — качнул головой Артем. — Вы же самое главное не сказали: как вы оказались с ними, с «возрожденцами», как вы связались с эсерами?
— А, это? — Рогожин усмехнулся. — Дворянская гордость, дворянское воспитание. Клятва, данная обожаемому монарху. Если хотите, инерция мышления. Страшная штука, между прочим! Мне все равно приговор, наверное, уже подписан.
Вошел Александров. Обычно он не заходил в кабинеты сотрудников, когда те вели допросы, но теперь, видимо, он захотел послушать, как ведет допрос Артем, и поглядеть на арестованного. Александров взял протокол допроса и стал внимательно читать.
Когда арестованного увели, Александров приказал Артему:
— Бери ребят из отряда и с умом пройдись по всем адресам. Только береги людей, не бросайтесь под пули.
В течение дня и всей ночи в городе шли аресты. Игнатьева, к сожалению, поймать не удалось, но вся головка «Союза возрождения» и «Союза защиты» была арестована.
Только на другой день вечером вернулся Артем в Чека. На столе он нашел записку:
«Я не ожидал, но меня великодушно освободили. Я люблю жизнь, она нам дана природой, и только одна. Уезжаю в деревню к матери; предпочитаю сейчас жить тихо, по-обывательски, если хотите. Не подумайте, что я дал все сведения потому, что струсил, испугался за свою жизнь. Я не спал ночь и все обдумал. Те люди, с которыми случайно связала меня судьба, — это мертвецы. Они живут прошлым. Я не уверен, что и вы — люди будущего, но факт, что вы люди настоящего. Вы — живые. Прощайте и будьте счастливы, если можете».
Когда его вызвал Александров, Артем показал записку, и предгубчека, прочитав ее, сказал:
— Скажи на милость, ведь и в самом деле психология. Психология, — повторил Александров с улыбкой. — Что за штука такая? А?