Все больше крепла дружба Постойко и Вали, чувствовалось, что они любят друг друга. Артему тоже нравилась Валя, но он не мог не видеть, что к Постойко она относится теплее. Ревновал ли Артем? Завидовал? Трудно сказать. Ведь они все трое были друзьями. Артем знал, что Валя и Иван решили отложить свадьбу до победы над врагами революции и считали это правильным. Ему ли, их другу, было мешать им.

Артему хотелось пройтись по тем местам, где он подростком был у всех на побегушках, когда жил в подвале и продавал вместе с Сенькой газеты. Тогда он был мальчишкой, а теперь стал взрослым, сильным, уверенным в себе и в той великой правде, которой он служил.

Вот они втроем идут по ночной Вологде. Над городом стоит какая-то особенная тишина. Слышно, как совсем недалеко хлопает ставень.

— Кажется, стреляют... — говорит Валя.

— Теперь каждый стук кажется выстрелом, — грустно сказал Артем. — Время такое... в выстрелах...

Над Вологдой плывут облака — серые и мрачные. Белеют в темноте нежные стволы берез. Ночь как марево, в котором город уплывает куда-то.

Трое друзей идут по городу. Они невольно сжимают в кармане рукоятки револьверов и косятся на заборы, — мало ли что может случиться.

И в самом деле, случилось.

Издали послышалось легкое постукивание копыт и тарахтение телеги. Ночь взорвалась отчетливыми выстрелами. Едва слышное тарахтение телеги превратилось в громыхание колес по булыжной мостовой. Телега мчалась... ее кто-то преследовал. Послышались крики: «Держи! Держи!» И снова выстрелы.

Артем и Постойко выхватили из карманов револьверы. И как раз вовремя! Из переулка, прямо на них, вынеслась телега. Лошадь нахлестывал вожжами грузный человек, в котором Артему нетрудно было узнать местного купчину — колбасника Мазалева. Увидев преградивших ему путь чекистов, Мазалев осадил лошадь. К телеге подбежал патруль. Колбасник испуганно забормотал:

— Все покажу, все расскажу, только отпустите...

— Куда везешь?

— Недалеко, совсем недалеко...

Валя уселась в телегу, Постойко и патрулирующие красногвардейцы пошли вслед. И приехали они к дому, на котором красовалась знакомая Артему вывеска: «Мастерская гробов и прочих похоронных принадлежностей».

— Сюда? — спросил Артем.

— Сюда, — ответил колбасник. — Здесь...

— Так веди! — сказал Артем. — Только, смотри, не путай. Дом мне знакомый.

Вошли в дом. После случая в генеральском доме Артем был осторожен. Он расставил у дверей и окон патрульных, и только тогда начали обыск. В доме никого и ничего не обнаружили. Обманул колбасник? Не может того быть!

Странное чувство владело Артемом, когда он обходил дом. Вот здесь, на нарах, он спал. Вот там, в конце коридора, удавился в белой горячке Софрон. Но вот и хозяйские покои, где проживал Таракан с супругой. И никого! Дыхания нет человеческого. И никакого склада продуктов. Не уехал же «хозяин», не скрылся же Таракан в такое время, когда голодно, когда люди чаще стали умирать. Ведь он смертью и кормится, наживается на ней; чем больше людей умирает, тем больше гробов нужно.

Казалось бы, нет ничего веселого в мыслях о гробах, но Артем вдруг вспомнил, как вначале пугали его гробы, а потом он уже не боялся их и спал в гробах, на стружках, потом он вспомнил, как спрятал Лосева в гробу. Может быть, и склад ворованных продуктов в этих гробах?

— Пошли, — сказал он Постойко, — надо в гробы заглянуть.

По тому, как посмотрел купчина-колбасник, Артем понял, что догадка его верна.

— Что ж, пошли, — улыбнулся матрос.

В магазине было холодно, должно быть, давно уже не топлено. Стали поднимать крышки гробов — в каждом масло, свиные окорока, сахар, галеты, консервы в банках. В самом дальнем гробу возлежал сам хозяин, сам Таракан, выставив вперед жиденькую вермишельную бородку. Он и впрямь походил на мертвеца. Почти восковое лицо все в каких-то серых складках, глаза прикрыты так, что видны только щелочки.

— Здравствуй, хозяин, — сказал Артем. — Открой глаза-то, проснись, восстань из гроба!

Таракан открыл глаза, посмотрел на всех тусклым взглядом, но из гроба не восстал, продолжал лежать так же недвижно — уж очень не хотелось ему вставать при таких гостях, уж очень он огорчился, что обман его раскрыт. Но ничего не поделаешь, — подумал, подумал и встал с кряхтением, с пришепетываниями, будто он не в себе.

— Ну, ну, не надо придуриваться, почтенный, — сказал матрос. — Из мертвых воскрес и радуйся! Благодари господа! Или не хочешь?

Не отвечая, Таракан выбрался из гроба и поспешно закрыл его крышкой. И, должно быть, не совладал с собой. Уж очень поспешил накрыть гроб, будто не все равно ему-то, открыт гроб или закрыт. И это навело на подозрения. Крышку сняли, стали перебирать стружки, и не зря — нашли в стружках кожаную сумку. Таракан был серым, а тут позеленел даже, охнул и сел на пол. Когда сумку раскрыли и опрокинули на стол, посыпались царские деньги: четвертные, сотенные билеты, а за бумажками посыпались и золотые пятирублевки и десятки.

— Разбогател, значит, хозяин?

— Трудами, трудами своими, — забормотал тот и потянулся к деньгам.

— Не торопись, хозяин! А зачем продукты прятал?

— Продукты хоронил — голода боялся. Не продавал, не спекулировал, запасал только... Нет такого закона, чтобы нельзя было запасать.

— А зачем ты, хозяин, в гробу прятался? Прилично ли почтенному человеку в гробу спать? Ведь в покоях, там пуховики — мягко, тепло. И куда это все — деньги, золото, продукты? Годков-то тебе, поди, немало?

— На седьмой десяток пошло, — мрачно ответил Таракан. — На седьмой!.. Старость бы уважить надо! А вы, антихристы...

Таракан чуть не задохнулся от ненависти. Не ожидая для себя ничего хорошего, он махнул рукой и сел.

— Берите, все берите, — выдавил он, — только меня не трожьте, душу мою на покаяние отпустите.

— Еще, верно, кое-что припрятано, — сказал матрос. — Вот и жалко.

Таракан не ответил.

— А где Аксинья? — спросил Артем.

Что-то вздрогнуло в Таракане, глаза стали живее, осмысленнее.

— С Тихоном она, — сказал он в бессильной злобе. — Мне она теперь без надобности.

— А Тихон где?

— Это нам неведомо.

— Что ж, придется в Чека прогуляться, — сказал Артем. — А вдруг что дельное про Тихона расскажешь, а может, и про другие склады.

Таракана и купца-колбасника, соучастника его спекуляций, арестовали. Допрашивал их Александров. Он предупредил Артема и Постойко, чтобы они никуда не отлучались.

Прошло немало времени, когда к Александрову вызвали Артема и Постойко. Таракана в кабинете уже не было. Друзья вошли в кабинет, Александров даже не шелохнулся. Александров склонился над бумагами. Артем кашлянул. Александров вздрогнул, поднял голову. По глазам его было видно, что он на какое-то мгновение вздремнул, забылся; удивляться не приходилось — когда только он спал?

— Мне, собственно, — сказал он, — один только Клевцов нужен. Ты, — сказал он, обращаясь к Артему, — Широково и Широковскую волость знаешь, бывал там?

Артему очень хотелось узнать, что рассказал Таракан, но он знал, что вопросов задавать не следует: надо будет для дела — скажут, а для любопытства здесь места нет. Вопрос Александрова его не удивил.

— Бывал в Широково, но давно, еще совсем мальчишкой.

— Однако в памяти кое-что сохранилось?

— Кое-что сохранилось...

— Товарищ Постойко, крикните дневальному, чтобы впустил сюда председателя Широковского комбеда, он в коридоре на скамейке сидит...

Через минуту в кабинет вошел весь взъерошенный, с жиденькой бородкой, дядька Ерофей, которого Артем очень хорошо запомнил еще с тех, не столь уж давних, времен, когда жил в Широковском приюте. Ведь это к нему, бедняку из бедняков, дяде Ерофею, он, тогда еще Артемка, часто бегал из приюта. Это он, дядя Ерофей, на прощание подарил ему глиняную свистульку.

Дядя Ерофей был председателем Широковского комбеда. На днях в Широково кулаки выступили против советской власти. Волостной милиционер присоединился к ним. Вооруженные винтовками и обрезами, кулаки захватили председателя волисполкома, учительницу, членов комбеда. Может быть, их уже и в живых нет. Кулаки ходили ночью по избам, брали работников волисполкома и советский актив. Вот только ему, Ерофею, удалось спастись: не спалось в эту ночь ему, вышел он из избы, услышал шум и спрятался...

— Вот, товарищ Девочкин, — сказал Александров, — мы к вам с отрядом чекистов пошлем товарища Клевцова. Он ваши места хорошо знает, да и вы ему поможете...

Только при этих словах Ерофей взглянул на Артема и узнал его.

— Вот, Ероха-Воха, — всплеснул он руками, — неужто Артюха?

Однако предаваться воспоминаниям времени не было.

— Значит, так, товарищ Клевцов, — сказал председатель Губчека. — Возьмешь два десятка конников и скачи в Широково. Действуй по обстановке. Самых вредных тащи сюда, мы с ними здесь разберемся.

— Что ж, пошли, — сказал Артем Ерофею. — Раз сказано не медлить, так и не будем медлить.

Артем был доволен поручением. Значит, и после недавнего провала ему все же доверяют, посылают на опасное дело. И чем большей была опасность, тем большим было и доверие.

— Вот что, — сказал Александров, когда Артем подошел к двери. — Учти, там можешь встретиться со старым знакомым, с Тихоном. Помни: зверь он опасный. Так что будь осторожнее, действуй смело, но осмотрительно. Товарищ Девочкин и беднота тебе помогут. Действуй!

— Постойко с нами? — спросил Артем.

— Постойко останется здесь, — сказал Александров.

...И вот, было это в начале июля, двадцать конников поскакали в Широково. Всю дорогу Ерофей рассказывал о жизни в Широково, о кулацком восстании, о работе комбеда.

Вот и широковские места: вдали виднеются белые монастырские стены, колокольня, яблоневый сад. Здесь чекисты спешились, до села добирались глубокими оврагами, скрываясь за деревьями, за густым и высоким кустарником. Перед огородами залегли за плетни, осмотрелись и поползли к дому Мелитины.

Ерофей говорил, что именно у Мелитины находилась вся головка восставшего кулачья — возможно, что здесь и Тихон. Действительно, стоило им приблизиться незаметно к дому и залечь перед последним броском, как они услышали голоса.

— Что ж ты думаешь, — говорила Мелитина, — не придут сюда?.. Навалятся из Вологды силой, куда денемся? Тебе-то все одно, а у меня дом, добро.

— Добро! — ответил мужской голос. — Все одно отберут твое добро. Считай, пока с коммунистами не покончили, нет у тебя добра. А покончим, возвернем сторицею, с прибылью. Не такой еще хозяйкой будешь. И я к тебе в пай пойду. Возьмешь?..

— Не о том говоришь. Денемся-то мы куда, если нагрянут из Вологды?

— Есть куда. Есть верное место...

Прячась за заборами, чекисты подползли к забору и сквозь щели заглянули во двор. Посредине двора стояли два мужика, Мелитина и... Тихон.

Приглядевшись, Артем увидел на козлах, где пилили дрова, положенного, как бревно, связанного человека.

— Ну, что ж, надо его кончать, чего там! — Тихон кивнул на козлы.

— Ты! — крикнула зло Мелитина. — Тебе бы только убивать! Тебе что — ни порток своих, ни шапки нет, терять нечего. А я куда от всего своего денусь, куда?

— Опять завела, — отмахнулся Тихон. — Пусть все горит огнем. Вот петуха пустим — и порядок!

— Ну, уж это ты брось! — сказал один из стоявших рядом мужиков. — Мелита права: тебе что, а нам здесь жить.

— Жить? — насмешливо передразнил Тихон. — Жить! Не дадут вам жить так, как хотите, если не поубиваем их.

Тихон отошел в угол двора, нагнулся; в руках у него оказался топор, он прикинул его на руке.

— Гоже! — сказал он и направился к козлам.

— Тебе что человека убить, что курицу, — сказала Мелитина и отвернулась.

— Легче, — сказал Тихон. — Курица без головы по двору мечется, ее ловить надо, а человек сразу готов.

У Артема по спине пробежали мурашки — так страшен был спокойный, даже ленивый голос Тихона, собиравшегося убить человека. Когда Тихон, поигрывая топором, спросил у своего пленника: «Ну, помолимся, большевик?» Артем поднял наган. Но его опередил один из бойцов, выстрелил и... промахнулся. Тихон пригнулся за козлами. Стрелять в него было нельзя, можно попасть в привязанного к козлам своего человека, которого надо было спасти.

После выстрела чекиста Мелитина и мужики легли на землю.

Тихон, отстреливаясь, побежал к дому и, выскочив на задворки, петляя, побежал к лесу. Погоня за ним была бесполезна.

Артем разрезал веревки, которыми был прикручен к козлам молодой парень, и срывающимся голосом закричал:

— Найти остальных бандитов! И за глотку их берите.

Вплотную подойдя к Мелитине, Артем тихо спросил, подняв наган:

— Ну?

— В подвале, — тихо ответила Мелитина, глядя на Артема в упор единственным глазом. — Там...

Снятый с козел человек оказался председателем волисполкома. Тихо, еле слышным голосом он сказал Артему:

— У них, кроме этих, еще шестеро. И волостной милиционер, подлец, с ними. Ушли в лес, в банду. И эти должны были уйти, да не успели. Главным у них Тихон Волобуев, вологодский.

— Знаю, — ответил Артем.

— Секретаря исполкома нашего они убили, остальных заперли в подвал...

Мелитину и двух мужиков, оказавшихся кулаками из соседнего села, решили отвезти в Вологду. Тяжко было на сердце у Артема: опять упустил Тихона. Он понимал, что промахнувшегося чекиста ни в чем нельзя упрекнуть — он поторопился спасти жизнь товарищу, поторопился и промахнулся. В такой обстановке любой мог промахнуться.

Тактика кулаков Артему была понятна. Они и не собирались вооруженной силой удерживать в руках село. Они хотели только напугать бедноту, уничтожить советский актив, держать всех крестьян в состоянии постоянного страха. Кулаки не решались идти в открытый бой, а хотели внезапно налететь, убить, поджечь и скрыться!

После ликвидации кулацкого заговора Артем провел собрание бедноты, объяснил им положение в стране, на фронтах, рассказал, как создать свои вооруженные отряды, укрепить село и держать связь с Вологдой.

Обратно ехали мимо монастыря. В телеге сидели Мелитина и два сельских кулака, — их везли в Вологду. У монастырского сада Артем через лаз на несколько минут проник в сад. Он нашел яблоньку, которую посадил, когда прислуживал монаху Ферапонту. Яблонька разрослась и была густо усеяна маленькими зелеными плодами. Любовно погладил Артем ее гладкий ствол, сорвал одно яблоко и положил в карманы.

Ерофей провожал чекистов. В монастырском саду он попрощался с Артемом.

— Эх, — сказал он Артему, — дела-то какие, Ероха-Воха. Не поддадимся мы им, Артюха, не поддадимся, как бы они ни лютовали. Не возвернется старая жизнь, никак! Я вот теперь человеком себя почувствовал. До этого от мироедов только и слышал, что лодырь я, что двор мой небом крыт, полем огорожен. А с революцией этой, когда на бедноту власть опору взяла, такую я в себе силу и решительность почувствовал, что и обсказать не могу. Я теперича и «Бедноту» читаю, всю грамоту вспомнил. И решил из оглобель выскочить. Землю-то мы между собой поделили и Приречье себе взяли, а что?!

— Да ничего, — сказал Артем, слушавший Ерофея и с удивлением и с удовольствием, — все правильно!

— Ферапонта-то твоего нет, в скиты подался, — сказал Ерофей.

— Слышал. Ты мне об этом дорогой рассказал.

— Ну, прощай... Глиняной свистульки тебе теперь, поди, не надо? — улыбнулся Ерофей.

— Вроде и пригодилась бы, — пошутил Артем.

— Так вот тебе, — сказал Ерофей, вынув из кармана свистульку. — Бери. Я тут для одного мальчонки больного таскал в кармане, да не донес, бандиты наскочили. Ну, я ему другую подарю. Возьмешь, что ли?

— Возьму, — сказал Артем.

Большое, теплое чувство нахлынуло на Артема. Он как бы получил привет из своего одинокого детства.

Ласково простившись с Ерофеем, он догнал отряд и молча поехал впереди. Долго не выходили у него из головы слова сельского бедняка, почувствовавшего себя человеком, хозяином жизни.

Перед самой Вологдой Артем подъехал к телеге с арестованными и спросил у Мелитины:

— Как это ты, хозяйка?

— Какую гадину пригрела! — зло сверкая единственным глазом, сказала Мелитина. — Мало ли я для тебя, воши приютской, сделала. Эх, люди-и-и!

Артем, не слезая с коня, нагнулся и, дернув за веревки, связывавшие Мелитину, спросил так, что она сжалась, словно ожидая удара:

— Вошь приютскую, говоришь? А я, между прочим, чужой крови не пил, как ты. Кто же из нас вошь, а кто человек?

Не дожидаясь ответа, Артем выпрямился, хлестнул коня. Въезжали в Вологду.