В Вологде Артемка был проездом из Питера, когда его везли в широковский приют. Запомнил он лишь деревянные домики, грязные улочки, по которым шел вместе с приютскими ребятами, да церкви, да стаи галок, кружившие возле колоколен.
Город был невелик, только несколько каменных зданий стояли на центральной улице. Двухэтажный дом с мастерской, магазином и каретником во дворе принадлежал Модесту Донатовичу. На дверях была надпись:
Под надписью была изображена могила с крестом, над ней склонившийся ангел.
— Ну, вот мы и дома, — сказал Модест Донатович, открывая дверь в магазин и с явным удовольствием прислушиваясь к звону подвешенного к двери колокольчика. С порога он пробежал взглядом по стоявшим тесными рядами гробам и, сразу как-то перекосившись, заорал на бросившегося к нему навстречу приказчика:
— Скотина! Так нисколько и не продали!
— Что вы, Модест Донатович, — забормотал тот, — три гроба продали да столько же наборов к ним. Лето еще сейчас, не сезон. С осени пошибче помирать начнут...
— С осени! — зло крикнул хозяин. — С осени... Старания нет, вот что!
Смутно было на душе у Артемки и от этого дикого разговора хозяина с приказчиком, и от выставленных в магазине гробов. Если бы Артемка знал, кто такой его хозяин, не пошел бы он к нему работать, а умолял бы монаха Ферапонта, чтобы тот оставил его в монастырском саду.
Модест Донатович был не просто прижимистый и расчетливый хозяин, а настоящий хищник, безжалостный к людям, жадный до денег. До Артемки у него работал такой же паренек. Как-то мальчик варил столярный клей и нечаянно пролил немного на раскаленную плиту. Модест Донатович избил его до полусмерти и выгнал из мастерской, не уплатив ни гроша за проработанное время.
Только одного человека боялся хозяин — жену Аксинью. Она была у него третья по счету. Двух он забил до смерти, а вот Аксинья взяла над ним власть. Вдвое моложе его, красивая, статная, крепкая, она не кричала на мужа. Бывало, только взглянет своими зелеными, чуть прищуренными глазами, и Модест Донатович сразу сникнет. Властная, она сумела прибрать хозяйство к рукам, и Багров при ней пикнуть не смел.
Для Багрова не было тайной, что Аксинья давно предпочитает ему столяра Тихона, статного красавца, но он смотрел на это сквозь пальцы, памятуя о той непонятной смерти, которая пришла к мужу Мелитины. Уволить же Тихона он не мог, — столяр был отличным работником, а когда однажды зашла об этом речь, Аксинья, прищурив по обыкновению глаза, со злобой сказала: «Что, старенький тараканище? Без меня остаться захотел?».
Багров смирился. И вот с тех пор работники мастерской стали звать Багрова Таракан. Его люто ненавидели, и только страх оказаться за воротами сдерживал всех, а то неизвестно, чем бы кончилась эта ненависть. Только двое относились к Таракану равнодушно: столяр Алексей — тихий и безответный деревенский парень — да Софрон — тоже столяр, алкоголик с восковым лицом и красными веками. Софрон был тихий, неразговорчивый даже во время запоя. Пил он часто и помногу, пропивая все, что было за душой, и потому был у Багрова в неоплатном долгу. Пил он как-то особенно: сороковку выливал в миску, крошил туда хлеб и, черпая ложкой огненную жидкость, закусывал непомерно мятым соленым огурцом.
Артемка в мастерской держался настороженно. Багров уловил это состояние, и уже на следующее утро мальчик проснулся от резкого удара по плечу.
— Вставай, живо! — скрипел голос хозяина.
Артемка лихорадочно натянул штаны, рубаху.
— Значит, так, сопляк, — сказал ему Таракан, — чтобы до шести утра был заварен клей и все прибрано. Разбудишь Тихона, он тебе все покажет. Клеянки нальешь и разнесешь по верстакам. Куда пошлют, побежишь, но за водкой для мастеров не бегай, смотри у меня! Уши оторву, ежели узнаю, что за водкой бегаешь. Материал, доски поднеси, как только скажут. Беспрекословно. В мастерской приборка — тоже твое дело. И в лавке, когда надо будет, посидишь. И чтоб слушаться. Самовольства — ни-ни-ни, не потерплю! А то...
Хозяин потянулся к Артемкиным волосам, но тот ловко увернулся.
— Ишь ты, — сказал хозяин, — верткий какой! Ты от хозяина не бегай! Хозяин побьет, ты ему руку целуй за науку! Ты у меня смотри...
Произнеся эту неопределенную угрозу, хозяин счел разговор законченным, все выясненным и, кряхтя и позевывая, ушел за перегородку. А Артемка пошел будить Тихона.
Тихон долго не просыпался, наконец, открыв осоловевшие глаза, пробурчал:
— А, вставать, значит. Ну, ладно! Тараканище, значит, уже на месте.
Обучая Артемку заваривать клей, Тихон расспрашивал его, откуда он, как попался на глаза Таракану.
— Ты его не очень-то бойся, Таракана, — поучал Тихон Артемку. — Он, ежели ты его забоишься, с тебя три шкуры спустит и до четвертой добираться будет. Он на смирных воду возит.
— А я не смирный, — сказал Артемка.
— Не смирный? — как-то даже весело переспросил Тихон и, совершенно неожиданно для Артемки, сказал: — Ничего, если много бить будут и часто, будешь смирным.
— А вы как, дядя Тихон? — спросил Артемка.
Тихон усмехнулся.
— А вот так — я с теми, кто бьет, а не с теми, кого бьют. Наука нехитрая. Одних бьют, а другие сами бьют. Вот я и не хочу быть битым. Сам бить буду. Понял?
— Понял, — грустно сказал Артемка. — Уж это-то понять можно.
Артемка рассказал Тихону о том, как он попал к Багрову. Тихон ему нравился. В Тихоне одновременно было и что-то душевное, ласковое и вместе с тем злобное, грубое, пожалуй, даже отталкивающее. И мальчику не хотелось рассказывать о себе больше того, что могли узнать от хозяина. Поэтому он ничего не рассказал о своем отце.
— А ты вот что... Ежели тебя хозяин забижать будет, так мне скажи.
— А что вы ему сделать-то можете, дядя?..
Тихон хмурил густые черные брови и хмыкал.
— Это уже мое дело. Только по пустяку не бегай, не жалобись, не люблю я, когда по пустяку.
В первый день Артемка сбился с ног. Присесть было некогда. Словно угорелый, он носился из мастерской в конюшню, оттуда в магазин, где на высоком стуле восседал сам гробовщик, потом опять в мастерскую, в сарай за досками.
Перед обедом в мастерской снова появился Таракан. Тихон успел шепнуть Артемке: «Представление начинается. Смотри. Каждый день так».
Гробовщик вошел, заранее предвкушая удовольствие от предстоящего разговора. Уткнув сухонькие кулачки в бока, он подошел к Софрону и проскрипел:
— Так-так-с... А когда ж это ты, почтеннейший, должок мне отдашь? После дождичка в четверг или на турецкую пасху?
Софрон, оторвавшись от работы, растерянно глядел на хозяина и, топыря пальцы, словно считая дни, отвечал невнятно:
— Так я, хозяин... От зари до зари... За что только...
— А ты что, и память пропил? Жрешь каждый день? А спишь? Хочешь, чтоб задарма все было? А еще матерьялу сколько портишь. Вчера две дубовых доски загубил. Забываешь, золотая рота.
— Так неужто так много. Сколько ты на меня пишешь, — путался в словах неграмотный Софрон.
— А доски-то, олух, дубовые! Опять же купить и привезти их надо — обратно расход. Ты вот работай лучше, старайся и не пей. Бог, он трудолюбие любит.
— Так я ж стараюсь.
— Вот-вот я и говорю. Трудись — и воздаст господь за труды.
Поговорив с Софроном, Таракан подошел к Алексею, и тот заранее съежился, словно стараясь провалиться куда-нибудь на то время, пока хозяин в мастерской. Не подошел он только к Тихону, наученный им на всю жизнь.
Однажды Таракан, настроенный особенно люто, задел Тихона.
— Работаешь, каторжник?
— Работаю, хозяин, — бойко ответил тот.
— Разор мне один от твоей работы. Поворачиваешься, ровно сам покойник.
Тихон усмехнулся.
— А ты, хозяин, не откусывай больше того, что можешь проглотить.
— Ты как это... ты... — взвизгнул Таракан.
— Да так вот. — Тихон говорил спокойно, продолжая строгать доску. — Скряге все, что собаке сено. Да не визжи ты, как поросенок недорезанный.
В мастерской все замерли, а оторопевший Таракан поднял кулаки и завизжал пуще прежнего:
— Ты... мне? Хозяину? Да я...
Отложив рубанок в сторону, Тихон медленно взял топор и, подкидывая его на руке, сказал зло и тихо:
— Ушел бы ты отсюда, хозяин. Неровен час — и топор с топорища слететь может.
Таракан, настороженно глядя на Тихона, попятился к двери и выбежал. Ему даже в голову не пришло, что его испуг может обернуться против него самого в глазах того же Софрона, — так напугал его Тихон.
Теперь Таракан получил еще одну возможность всласть поиздеваться — на этот раз над Артемкой. Если у рабочих были нары и получка, то Артемка был всего этого лишен, — обещанные три рубля шли в счет харчей. Спал он тут же, в мастерской, на куче стружек, покрытых куском мешковины.
Поначалу ему было страшно ложиться в мастерской. Таракан пуще всего на свете боялся воров. Он оставлял на ночь открытыми двери в магазин, и Артемке были видны стоявшие в нем гробы.
Особенно пугал мальчика один гроб — массивный, дубовый, на ножках, похожих на лапы какого-то непонятного зверя. Гроб был украшен крестами и херувимами из накладного серебра; при свете луны он казался Артемке невиданным живым существом, которое вот-вот приподнимется и поползет на своих кривых лапах по магазину. Но через несколько дней Артемка освоился, и магазин ночью уже не пугал его, как прежде, а покойники казались менее страшными, чем злой Таракан.
В конце лета Софрон снова запил. Он не работал уже неделю, напивался с утра и замертво валился на нары. Во сне он бредил, вскакивал и, дико озираясь, пытался куда-то бежать. Тихон легко, как ребенка, укладывал его снова на нары.
В один из вечеров, когда Софрон уже спал, а рабочие и хозяева ужинали, Таракан, подняв на Тихона хитрые, заблестевшие глаза, проговорил:
— Вот ведь до всего наука додумалась. А вот отучить пить человека не научились. А?
— Так ведь кто захочет, — хмыкнул Тихон.
— Я вот и захочу, к примеру, — насупился Таракан. — Ты думаешь, мне от Софронова питья радость? Горе одно. Вон который день только водку хлебает, а дело стоит. Я вот, когда в Широково у сестры Мелитины был, к тетке Авдохе зашел посоветоваться. Знаете, что она мне сказала: «Ты, говорит, пьяного напугай как-нибудь пострашнее, он с перепугу-то и бросит пить». Испугать надо Софрона, вот что.
Все замолчали, словно обдумывая совет тетки Авдохи; и вдруг Таракан, ни на кого не глядя, захихикал, и Артемке стало жутко.
— А вот мы его в гроб положим да вроде похорон сотворим. То-то перепугается, каналья!
Ночью Артемка долго не мог уснуть. Ему представлялся весь ужас, который должен испытать Софрон, оказавшись в гробу. Предупредить его было невозможно: спал он вместе с другими рабочими. Спал крепко — не добудиться. Так ничего и не придумав, Артемка уснул, а наутро Таракан отослал его в магазин:
— Посиди, подежурь. Если покупатель придет, кликнешь.
Артемка понял, чем будет занят хозяин. Из магазина он мог наблюдать, как в мастерской освободили два верстака и на них поставили некрашеный сосновый гроб. Еле сдерживавшие смех Тихон и Таракан, которым помогали еще двое рабочих, приволокли пьяного Софрона, закутанного в саван. Уложить его в гроб оказалось делом минутным, и Софрон, желтоликий, действительно похожий на покойника, лежал чин по чину, скрестив на груди руки, в которые была всунута свечка.
В мастерской душно и печально запахло ладаном. Таракан, раскрыв псалтырь, начал читать заунывным голосом. Аксинья, стонавшая от хохота, примостилась в ногах «покойника», чтобы лучше видеть его испуг, когда он очнется.
И вот Софрон заворочался, зашевелил губами. Таракан начал читать громче. Софрон открыл глаза, мутным и долгим взглядом посмотрел на потолок и стал испуганно озираться по сторонам.
Аксинья, изобразив страх от пробуждения «покойника», взвизгнула и выбежала. Таракан уронил псалтырь и бросился за ней. Тихон и Алексей попятились к двери, сшибая специально поставленные на полу жестянки и ящики с инструментами.
Наконец до сознания Софрона дошло, что он «умер» и что сейчас его отпевали. Сидя в гробу, плохо соображая с похмелья, он оглядывал иконы, лампады, горящие возле них, и вдруг вскочил. Путаясь в саване, он грохнулся на пол, тяжело поднялся и, истошно крича, бросился к дверям. Когда в мастерской показался хихикающий Таракан, гроб валялся на полу, а Софрона не было.
Артемка словно окаменел. Перекошенное от страха лицо Софрона потрясло его и, когда хозяин, довольный удавшейся «шуткой», крикнул Артемке: «Где покойник-то?» — Артемка не мог вымолвить ни слова и пальцем показал на дверь. В мастерскую ввалился громко смеющийся Тихон.
— Ой, тошнехонько! — стонал он. — Ой, не могу! Вот напугали-то! Пробежал мимо — да прямо в отхожее место. Не иначе как медвежья болезнь схватила со страху-то. Ой, не могу]
Пришла Аксинья, которую тоже душил смех. Алексей стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу, и улыбался как-то неуверенно, не зная, можно ли ему смеяться в присутствии хозяина. Наконец Таракан, вытирая слезы клетчатым платком, приказал:
— Сходи-ка, Алексей, посмотри, чего там наш «покойник» делает.
Тот вернулся сразу же и снова встал у дверей.
— Ну что?
— Да он запертый. Крючок набросил.
Время шло, а Софрон не возвращался. Таракан, хихикая, отправился сам поглядеть. Ухмыляющийся Тихон лениво побрел за гробовщиком. И вдруг Артемка услышал треск ломаемых дверей. Предчувствие чего-то нехорошего сорвало его с места, он бросился в узенький коридорчик и увидел, как Тихон плечом выламывал дверь. Но дверь не поддавалась. Яростно прохрипев: «Топор!» — Тихон бросился в мастерскую сам, а Таракан, сразу как-то весь слинявший, дрожа, повторял сдавленным голосом:
— Ой, мамоньки! Ой, дура!
Наконец Тихон топором оторвал две доски, просунул руку и распахнул дверь. Там, на лентах, оторванных от савана, висел Софрон.
Спасти Софрона не удалось. Пока Аксинья бегала за доктором, пока испуганные Тихон и Таракан бестолково растирали тело, Софрон умер.
Посиневший, он лежал на верстаке, откуда какие-нибудь пятнадцать минут назад соскочил, потеряв рассудок.
Таракан ходил, хлопая себя по сухим бокам, что-то бормоча под нос. «Полиция, десять целковых, — разобрал Артемка. — Врачу пятерка, ах ты...»
Подойдя к конторке, Таракан выдвинул ящик, поскреб там рукой и вдруг остервенело посмотрел на Артемку.
— С вечера... руп здесь лежал. Где он? Куда делся?
— Я не брал, — прошептал Артемка.
Таракан взвизгнул, схватил лежавший на конторке металлический аршин, которым отмеривали полотно, и, размахнувшись, ударил мальчика по голове. Артемка повалился на пол, закрыв лицо руками. Из мастерской выскочил Тихон, схватил Таракана и швырнул его в угол.
— Вор! — кричал Таракан. — Все едино убью! Убью, гадину!
— Хватит тебе, — крикнул Тихон. — Убил одного.
Подняв Артемку, он отнес его и положил на нары. Куском тряпки Тихон вытер Артемке лицо, плеснул на него из кружки водой, и Артемка, застонав, забился в его крепких руках.
После того как повесился Софрон, а хозяин избил Артемку, Тихон как-то переменился. Угрюмый, неразговорчивый, он куда-то исчезал по вечерам и возвращался далеко за полночь под хмельком, не замечая никого.
В мастерской его отлучки переживали по-разному. Аксинье казалось, что Тихон бросил ее. Таракан думал, что Тихон связался с пьяницами, быть может даже с ворами. Он боялся потерять Тихона и однажды, когда тот особенно долго не возвращался, Багров побежал в полицию. Каково же было его удивление, когда полицейский шпик Мишка Косой, встретивший его там, успокоительно сказал:
— Да ты не бойся, Тишка наш человек.
Пожалуй, только один Артемка почувствовал от этой перемены щемящее чувство одиночества. Озлобленный побоями хозяина, он тянулся к Тихону; хотя тот и был человеком равнодушным, но всегда защищал мальчика от побоев.
Долгими вечерами, лежа на нарах (теперь он занимал место Софрона), Артемка вспоминал Питер, отца — огромного, сильного, всегда немного грустного человека. Артемка видел отца редко, и в памяти сохранились только его огромный рост, добрые с грустинкой глаза да жесткая рука. Запомнилось, как однажды отец, скупой на ласку, поставил Артемку между колен и молча погладил ладонью по лицу. Мальчик вскрикнул: металлическая пыль, въевшаяся в грубую отцовскую ладонь, больно оцарапала кожу.
Что он запомнил еще? Мрачную ночь, когда в их комнату вошли жандармы и штатские. Отца не было дома. Обыск прошел быстро: в комнате почти не было вещей. Откуда-то из печки штатский вытащил сверток, перемазанный сажей, и торжествующе сказал: «Ага, все-таки есть». Сверток развернули, и на столе, при тусклом свете керосиновой лампы, блеснули стволы маленьких браунингов.
А затем пришел отец. Еще в дверях он увидел незваных гостей и сверток с оружием на столе. Отец прошел спокойно к столу и сказал:
— Ну, что же, нашли?
— Ты Клевцов и есть? — спросил один из жандармов.
— Клевцов и есть, — ответил отец. — И есть, и буду!
— Ну, будешь ли — неизвестно, — сказал жандарм.
— Буду! — сурово ответил отец. — Я-то буду!
Артемка навсегда запомнил этот ночной разговор отца с жандармами. И еще он запомнил, как отец попрощался с ним, потрепал его по голове, сказал:
— Ничего, не пропадешь!
Артемка бросился за отцом, когда того уводили, но жандарм его перехватил и держал до тех пор, пока все не вышли. Тогда вышел и этот жандарм, прикрыв за собой дверь.
Пожалуй, на этом и заканчивались воспоминания.
Артемка с горечью и обидой думал и о том, как его обманул Таракан, пообещав платить три рубля в месяц, что до отца ему не добраться, да он и не знает, где сейчас его отец. Потом он засыпал. Засыпал спокойно, без сновидений, так спят очень уставшие, чистые сердцем люди.
Утром все его мысли сводились к тому, а будет ли на обед мясное и не стукнет ли его сегодня по голове Таракан за какую-нибудь надуманную провинность.
И вот неожиданно случилось то, что имело для Артема особые последствия, стало как бы весточкой из того мира, в котором он жил когда-то...
После обеда, когда Тихон, по обыкновению, ложился спать, Артемку отсылали в магазин. Он садился на скамеечку с наружной стороны у двери и смотрел на проходящих мимо людей, угадывая, зайдут они в магазин или нет. Чаще всего они проходили мимо.
Этот день был серый, пасмурный; только недавно прошел сильный дождь, и чуть поодаль от магазина стояла огромная, на всю ширину улицы, лужа. Было безлюдно, словно никому не хотелось выходить в такую погоду на улицу. Артемка, сидя у дверей, зябко кутался в куртку. Он был уверен, что сегодня наверняка покупателей не будет.
Топот ног по деревянным мосткам он услышал сразу. Человек бежал и вдруг исчез, топот неожиданно затих, и раздался выстрел. Вскоре человек снова показался из-за поворота и побежал прямо к магазину. Артемка вскочил. Незнакомец на бегу бросал быстрые взгляды на дома, забор, деревья, очевидно, искал место, где бы он мог спрятаться. Вот он увидел мальчика и, подбежав, коротко бросил: «Можно?»
Сам не понимая, что делает, Артемка распахнул перед беглецом дверь и следом за ним вбежал в магазин. Незнакомец, оглядевшись, кивнул на гроб и снова бросил: «Можно?» Не дождавшись ответа, он ловко приподнял крышку, легко наклонился, влез в гроб и так же ловко закрыл крышку.
Артемка, совершенно оторопевший, не заметил, как к магазину подбежали еще двое. Один из них тронул дверь, и она открылась без звона: оставаясь в магазине, Артемка всегда подвязывал колокольчик.
— Сюда никто не заходил?
— М-м-м...
— Чего мычишь?
Артемка, чувствуя, как сердце у него куда-то проваливается, неопределенно махнул рукой.
— Туда, что ли, побежал? Да ты немой, что ли?
— М-м-м...
Грубо выругавшись, человек выскочил на улицу. Через окно витрины было видно, как эти двое перебираются через лужу, смешно оступаясь в грязь и по-журавлиному передвигая ноги.
Только сейчас Артемка сообразил, что, может быть, он совершил дурной поступок. Неизвестно, что за человек лежит сейчас в гробу. Ему казалось, что всё кругом шепчет: «Это разбойник. Да, разбойник. Ты спрятал разбойника».
Нет, это мелкий дождик шуршал и ручейками стекал по стеклу. Накинув крючок на дверь, Артемка подошел к гробу и приподнял крышку.
— Вылезайте, что ли.
Человек вскочил и, мельком взглянув в окно, спросил:
— Куда эти ушли?
— Туда, — махнул рукой Артемка, внимательно рассматривая этого человека. Незнакомец был совсем не похож на разбойника, у него усталое лицо, он улыбается, и улыбка у него приятная. Незнакомец потрепал Артемку по голове и, подойдя к двери, обернулся:
— Как зовут-то тебя, паренек?
— Артемка.
— Артемка? А фамилия как?
— Клевцов.
Человек вздрогнул. Держась за ручку двери, он пытливо посмотрел на Артемку, стараясь что-то вспомнить, но, видимо так ничего и не припомнив, вздохнул:
— Ну, спасибо тебе, Артем Клевцов! — Осторожно открыв дверь, он вышел на улицу и не оглядываясь пошел в ту же сторону, откуда прибежал.