В Широково крестьяне справляли престольный праздник — спасов день. Модест Донатович отпустил Артемку только на околице села.

— Пойди погуляй, погляди на праздник, но к вечеру дома будь, — приказал он.

Артемка кивнул. Модест Донатович снова схватил его за руку:

— Ты как отвечаешь? Я тебе кто? Я тебе хозяин теперь. Стало быть, отвечать должен уважительно: «Слушаюсь, хозяин». Ну?

— Слушаюсь, хозяин, — пробормотал Артемка.

Самолюбие хозяина было удовлетворено. Он повернулся и пошел к дому Мелитины. Артемка побежал в село проститься с дядькой Ерофеем.

В Широково уже шумел народ...

Из распахнутых настежь окон неслись визгливые женские голоса. По улице села, пошатываясь, ходили ошалевшие от водки мужики. Нестройно, пьяными голосами орали песни парни и девки. Артемка, пробегая мимо них, остановился.

— Ты чего, приютский? — крикнул какой-то парень. — Пошел, пока штаны не задрали тебе да стрекавой не нахлестали!

— Скажи своим долгогривым, чтоб сегодня на улицу не показывались, — поддержали его другие.

Артемка не понял, почему его гонят, почему сегодня нельзя появляться здесь монахам. И решил спросить у дядьки Ерофея.

Ерофей жил на самой окраине села в старой избе, позеленевшей от времени. Солома на крыше была старая, малейший ветерок выдергивал из нее длинные, грязные пряди и гнал по улице. «Из Ерофеевой бороды клочья летят, — Авдоха сердится», — смеялись на селе.

Ерофей был самый последний бедняк; единственным его богатством была коза — тощая скотина с мутными голубоватыми бельмами на глазах, но он радовался, что хоть ее не отобрали за недоимки. Кормился он тем, что делал рожки и свистульки из крашеной глины, затейливых петухов и потешных матрешек. Широковские кружева, костяные и гончарные изделия, а также игрушки каждый месяц отправляли в Питер и в Москву Гуляев и Мелитина, кулаки-скупщики.

Пожалуй, только одного Ерофея и любил Артемка — любил той непонятной любовью, которая появляется у одиноких и забитых жизнью детей к таким же одиноким и горемычным людям.

Ерофея он застал сидящим на кровати под полатями, был он в одном исподнем из домашнего холста и держался за живот. Повернув голову и увидев гостя, Ерофей задыхаясь проговорил:

— А, Ероха-Воха, пришел.

Артемка остановился возле кровати и увидел, что по лбу Ерофея скатываются крупные капли пота, а сам он дышит тяжело, с каким-то присвистом.

— Что с вами, дядя Ерофей?

— Охти мне, помираю. Помираю, Артюша. Брюхом исхожу.

— А почему?

— Это-то? Ой, смертынька моя, — застонал Ерофей. — Точно кишки рвет. Все мое нутро изныло...

— Постойте, дядя Ерофей, я вам самовар поставлю, вы крепкого чаю выпейте, легче будет; дядя Ферапонт так делает.

— Чай-то мой — лист смородиновый... А выпью, может, полегчает.

Самовар вскипел. Артемка напоил Ерофея чаем. И тот, поглаживая ввалившийся живот, глубоко вздохнул, сел на кровати, свесив тонкие ноги с желтыми пятками.

— Ты что, за рожком пришел? Не сделал я еще тебе рожка-то. Вишь ты — захворал и не сделал. Ослаб весь. Думал уже, Ероха-Воха, смертынька приходит. Ладно, ты пришел, а то мне чаю самому и не сготовить было. Чего ты смурной такой?

— Да так, — пожал плечами Артемка. — Проститься пришел.

— Как так проститься? — не сразу понял Ерофей. — Я еще погожу помирать-то.

— Да нет! — рассмеялся мальчик. — Это я уезжаю. В город еду. Меня тетки Мелитины брат к себе берет.

— Это Модест-то? Э, брат, — Ерофей даже привстал на своих тонких, трясущихся от слабости, ногах. — Зря ты это. Сам надумал или как?

Артем рассказал ему все, и Ерофей, крутя сивой бороденкой, восклицал: «Ах ты, Ероха-Воха!» А потом, кряхтя и постанывая, полез под кровать, выдвинул оттуда корзинку и, порывшись, достал затейливо выделанную и раскрашенную свистульку.

— Вот, гляди-ко, петух-то какой. Подуй в хвост, да не бойся, чай не клюнет.

Он сам подул в дырочку, проделанную в хвосте петуха, и рассмеялся, как ребенок, звонкому звуку. Придерживая одной рукой сползающие исподники, другой он неловко притянул к себе Артемку, ткнулся бороденкой ему в щеку, сунул в руку петуха и, подтолкнув к дверям, сердито сказал:

— Иди, иди, много вас таких по белу свету-то ходит.

* * *

...А гульбище в Широково было в разгаре...

В конце дня Модест Донатович и Артемка налегке вышли из дома Мелитины. Идти пешком предстояло верст двадцать пять, и хозяин решил, что лучше идти ночью: дни стояли жаркие и душные.

Едва они вышли за околицу и поднялись на пригорок, через который переваливала дорога, как хозяин остановился и, подслеповато щуря глаза, спросил:

— Чего это там, не видишь?

— Где? — стал всматриваться Артемка.

— Да вон, у реки. Ой, никак мужики драться собрались? Пойдем поглядим! Страсть люблю смотреть, как мужики шумят. — И он первым сбежал с пригорка.

За ним побежал и Артемка.

Внизу, на заливных лугах, стояли друг против друга монахи и мужики. Монахи, воспользовавшись тем, что село гуляет на престольном празднике, начали косить спорный участок заливных лугов.

Монастырь считал этот участок своим, а мужики — своим. Монахи уже успели немало накосить, когда сюда прибежали мужики. Пошли шум, крики, ругань. У монахов в руках были косы, у мужиков — дреколье. Вот-вот схватятся в смертельной драке. Для крестьян здесь был кровный интерес: не накосишь травы, нечем будет кормить в зимнее время скотину. Они не могли уступить. Но и монахи не хотели уступать.

Модест Донатович так и подался вперед, не спуская глаз с толпы. Он жаждал полюбоваться дракой. Что ему до того, что прольется кровь, что кое-кто ляжет и уже не встанет с земли, унесут его с поля, семья останется без кормильца. Артемка же смотрел с ужасом на озверевшие в пьяной злобе лица. Что делать? Может ли он, Артемка, разогнать толпу, остановить людей?

А монахи и мужики подступали все ближе и ближе друг к другу, размахивая одни — косами, другие — дрекольем. Вот-вот начнется. И вдруг над лугами понесся крик:

— Бей длинногривых! Дави божьих угодников!

— Э-э-э! О-о-о!..

Увидев несколько своих приютских приятелей, шнырявших поблизости, Артемка кинулся к ним. Он уже принял решение, он уже знал, как остановить, не дать начаться дикому побоищу.

И вот в паузе между криками мужиков и монахов звонкий голос, подхваченный другими голосами, такими же звонкими и громкими, закричал:

— Пожар! Горит! Широково горит!..

Нет страшнее этого крика для деревенских мужиков. Все постройки на селе деревянные, и пожар, начавшись в одном месте, буйно будет катиться от избы к избе, от амбара к амбару, оставляя людей без крова, без имущества, разоряя их до последней нитки. Крики о пожаре будто железным прутом хлестнули по толпе. Она застыла. Еще ничего не соображая, оглушенные криком о пожаре, люди метнулись к селу.

— Ты это чего? — свирепо спросил Модест Донатович у Артемки. — Зачем кричал?..

— Так это ж они кричали, — ответил взбудораженный Артемка, — они...

Он показал на своих приятелей, отплясывавших буйный танец.

— Тьфу! — сплюнул Модест Донатович. — Подраться людям не дали. Уж тут бы кровушки пролили, — продолжал он с каким-то сожалением в голосе. — Уж тут бы голову не одну проломили бы!

С отвращением смотрел на своего хозяина Артемка. А тот не замечал этого, хлопая себя руками по бокам, сожалея о том, что не пролилась кровь.

— Ну ладно, пошли! — сказал он Артемке. — Теперь уж ничего не будет, не возвернутся.

— Прощай, ребята! — крикнул Артемка своим приютским приятелям.

— Прощай! — ответили ему они.

Еще некоторое время ребята шли за Артемкой и Модестом Донатовичем. А затем отстали. И вот уже только Артемка и его хозяин шагают по дороге.

Хозяин шел впереди, задирал голову к небу и все приговаривал:

— Вот дурачье-то, вот серость!..

А Артемка все думал о том, почему так яростно кинулись друг на друга монахи и мужики, думал о Ерофее, о всей той жизни, что оставил в Широково, в приюте, в монастыре.

На своего хозяина он посматривал с отвращением. Ему был противен этот плюгавенький человечек, похохатывающий, потирающий ручки, хищно и злобно дожидавшийся кровавой драки.

А ведь вот он, Артемка, не захотел, чтобы была драка, и драки не было...

Но ведь на лугу остались монахи. Артемке эта мысль не сразу пришла в голову. Но когда она пришла, радость его потускнела. Он понял, что сделал что-то не так. А как надо было? Этого он не знал...

Все же в Артемке росло ощущение собственной силы. И чувство было такое, что вот он хотел уйти из Широково и ушел. Главное, — что сам захотел. А Модест Донатович, хозяин, — просто так, пригодился для такого случая.

Пусть этот гробовых дел мастер думает, что ведет за собой Артемку. В самом деле Артемка идет сам — искать отца, его товарищей. Это Артемка начинает обратный путь в город своего отца — в Питер.