Однажды вернувшись из города, Таракан, никого не замечая, долго ходил по магазину из угла в угол, теребил жиденькую козлиную бороденку и бормотал:

— Ах проныра, ах бестия! Это ж только подумать. Только подумать, а?

Снедаемая любопытством, за ним ходила Аксинья, допытываясь, что же случилось.

— Мелитина, Мелитина-то! Только подумать, откуда у бабы такая голова взялась! А-ах! — выдохнул он. — И как все тихонько, ладненько. Даже мне не сказалась.

— Да говори ты, черт лысый, что случилось? — крикнула, не вытерпев, Аксинья.

— Ресторан открыла, вот что, — выдавил Таракан. — Иду по Желвунцовской, смотрю, что за черт? Никогда здесь ресторана не было. А сейчас, гляжу, в доме Крупенникова занавесочки, и стекла вымыты, и вывеска над дверями. И как назвала, как назвала-то. «Савой»! Никому не понятно, а всякому интересно, что за «Савой» такой.

Багрову было чему удивляться. В новый ресторан он попал вечером, в тот самый час, когда хлынули посетители. В нижнем этаже за столиками сидели офицеры пехотного полка, квартировавшего в Вологде. Официанты с подносами летали между столиками, махая белоснежными салфетками.

Из первого этажа во второй вела лестница. Внизу, на первой ступеньке, стояла Мелитина в зеленом декольтированном платье. Багров не сразу узнал ее. «Батюшки светы! Это Мелитка-то!» А она стояла и, улыбаясь, встречала богатых гостей, которым на втором этаже были приготовлены отдельные кабинеты. Увидев брата, она сдвинула на секунду черные брови, а потом кивнула на маленькую дверь, — мол, зайди, поговорим.

В крохотной комнатке, заставленной полками с посудой, сидел Тихон и, блаженно вытянув ноги, наливал из графинчика. Казалось, он не удивился, увидев хозяина здесь, а тот так опешил, что слова не мог выговорить.

— Ты? — оправившись, спросил он. — Ты как сюда попал?

— Да так вот, — невозмутимо ответил Тихон. — Шел мимо, дай, думаю, зайду к сестренке хозяина. Ну, и зашел. Садись, хозяин, чокнемся.

У Таракана потемнело в глазах. Мало того, что Мелитина тайком, никому ни слова не сказав, открыла в городе свое дело, так она еще и Тихона переманивает.

— Вот что, — просипел Багров, — ты сюда дорогу забудь. Не то враз выгоню. Понял?

Тихон, ухмыльнувшись, прищурил глаз и, подняв рюмку, посмотрел содержимое на свет.

— Гони, гони, — весело ответил он. — Я здесь вдвое, а то, может, и больше получу. И работка полегче — знай господ выводи, когда напьются. Так что не испугал, хозяин. А хочешь, и у тебя подработать могу...

Таракан сел; он понимал, что Мелитина и Тихон сейчас сильнее его. Приходилось идти на мировую.

— Ладно, пес с тобой.

— И мальчишку у тебя возьмем. Для дела здесь мальчонка нужен.

— Ну, это еще как сказать, — разозлился Таракан. — Не пущу. В гроб вгоню, а не пущу.

— О чем спорите, чего не поделили? — спросила вошедшая в комнату Мелитина.

Таракан встал и, протянув сестре руку, сказал с укоризной:

— Нехорошо, Мелеша. Брат я тебе все-таки. Одна кровь.

— Да в тебе уж и крови-то нет, — расхохоталась Мелитина. — Кожа да кости. Верно, Тихон? Вот что, братец, мне мальчишка нужен, Артемка. Пришли-ка его ко мне.

Она смотрела на брата, чуть склонив голову, а он робел перед этой красивой, богато одетой женщиной. Ему было не по себе: на глазах у работника баба распоряжается им как хочет!

Багров дернул головой:

— Не выйдет. Мне он самому нужен.

— А ты другого поищи, — ласково, нараспев, посоветовала Мелитина.

— Чего ж ты поискать не хочешь?

— Недосуг, братец, — опять засмеялась она. — Да и кого найдешь-то, может, вороватого какого. А этого я знаю. Так что пришли. А нет, так я к мировому твои расписочки снесу. У меня ведь много твоих расписочек хранится. Так как же, братец?

Нет, он не хотел сразу платить по расписочкам, бог с ним, с Артемкой. И впрямь, он другого найдет. Не ссориться же из-за парнишки с богатой сестрицей.

На следующий день Таракан, не таясь от Артемки, обо всем рассказал Аксинье. Та разозлилась и стала ругать мужа. Была тут и зависть к Мелитине, и ненависть к собственному плохонькому мужу, и досада, обида, что Тихон ее оставляет так легко. Ох, как бы она была рада избить мужа, — он был ей сейчас больше чем ненавистен, он был ей противен. Впрочем, он всегда был ей противен. Круто повернувшись, она пошла к дверям, рывком их открыла и, не оборачиваясь, крикнула:

— Проклятый Таракан, жизнь ты мою съел! Болван, чтоб тебе пусто было!

Модест Донатович оторопело поглядел вслед жене, так и не поняв, с чего это вдруг так облаяла его бесценная супружница. Могла бы, казалось, посочувствовать.

...Сборы были недолгими — вещей у Артемки не было. И вот он в ресторане. На многое за свою короткую жизнь насмотрелся Артемка, а сейчас совсем новой стороной повернулась к нему жизнь. Страшную бедность наблюдал он в селе Широково, — там дрожали над каждой коркой хлеба. Здесь, в ресторане, за один вечер господа пропивали столько, что в деревне целая семья могла бы на эти деньги жить месяцами. Если днем сюда заходили только для того чтобы пообедать, то с вечера начинался разгул. Особенно отличались офицеры расквартированного в Вологде полка.

Но вот что произошло однажды.

За столик сел скромно одетый человек лет тридцати. Артемка до этого его ни разу не видел. Человек этот с видимым интересом осмотрел ресторан, пустой в этот дневной час, и, щелкнув пальцами, подозвал официанта — тонкого, как хлыст, пьяницу Грошика. Грошик заскользил по паркету, будто под ногами у него были тарелочки.

— Чего изволите-с?

Посетитель заказал пиво и кулебяку, а затем спросил:

— Мальчика здесь никакого нет? Мне надо письмо на почту отнести.

— Как же-с, как же-с, всенепременно есть мальчик.

Просунув голову в дверь каморки, где Артемка вытирал посуду, Грошик произнес свистящим шепотом:

— Одна нога здесь, другая там. Подойди к господину, письмо снести надо. Жжи-во!

Посетитель сначала внимательно поглядел на Артемку, потом посмотрел, одни ли они, и только тогда вынул из кармана конверт.

— Ты Клевцов Артем?

— Да...

— Читать умеешь?

— Умею.

— Снесешь на почту, — громко сказал незнакомец и совсем тихо добавил: — Письмо тебе. На почте прочтешь, но так, чтобы никто не видел. Понял?

Это слово он снова сказал громко и опять тихо прошептал:

— Ну, беги, малыш...

Артемка не утерпел и на ходу взглянул на конверт, а там крупными буквами было написано:

Артему Клевцову

«Артему Клевцову, — с замиранием сердца подумал Артемка. — Артему». Нет, его еще никто и никогда так не звал. Но от кого же это письмо? Волнение душило его. Он не пошел на почту, а забежал в городской сад, сел на скамейку и, осторожно разорвав конверт, вынул письмо.

Догадка не обманула его. Сперва он посмотрел на подпись — размашистая, крупная, она прежде всего бросилась Артемке в глаза. «Это от отца», — и у него замерло сердце. Боясь, чтобы кто-нибудь не увидел его, Артемка осмотрелся, но все было в порядке, на него никто не обращал внимания. И он начал читать.

«Дорогой мой Артемка, сынок. Мои товарищи случайно обнаружили тебя и сообщили мне, что ты жив-здоров и большой молодец. Я сейчас нахожусь далеко от тебя, и писать ко мне нельзя — письма не передают. Но ничего, скоро мы будем вместе. Когда ты подрастешь, то поймешь, за что посадили в тюрьму твоего отца и гноят по тюрьмам тысячи людей. Я не знаю, смогу ли скоро написать тебе еще, но хочу, чтобы ты помнил мои слова: будь всегда смел и честен и никогда не забывай, что ты сын большевика! Скоро свидимся, сынок!

Артемка бережно спрятал письмо за подкладку кепки. Возвратившись, он уже не нашел незнакомца в ресторане. Остаток дня Артемка провел как во сне. Часто он делал не то, что нужно, и получил за это не один подзатыльник. Вечером, оставшись один в посудной, он снова вынул письмо отца и, бережно расправив его на столе, стал читать. Слезы душили его. Услышав шаги, Артемка проворно спрятал письмо отца за пазуху. В посудную вошел пьяный Тихон.

— Что опять нюни распустил? Или обидел кто?

— Нет, я так.

— Так, да дурак. Сбегай к хозяйке, скажи — Тихон ее просит. Чего уставился-то? Думаешь, не придет? Прибежит сразу. Ясно?

От Тихона несло горьким перегаром. Артемка подумал, не сошел ли тот с ума, как Софрон, и не двигался с места.