Неподалеку от губернского города Вологда, около села Широково, стоит старинный монастырь. За высокой, окрашенной в голубой цвет монастырской стеной, среди буйной листвы кленов, далеко видны две большие, о пяти луковках-маковках, церкви. Здесь же высится каменный дом с узкими оконцами и различные постройки — службы, а за ними огромный яблоневый сад — весьма доходная статья для обитающей в монастыре братии.

На рассвете сад пахнет особенно свежо. Порывистый ветер трясет верхушки деревьев, и с них тяжело падают яблоки. Спелые плоды ударяются о черные бугры корневищ, и под их нежной кожицей расплываются большие круглые синяки. Тронешь зубами ушибленный бочок, а из него белыми молочными каплями брызжет сладкий, пахнущий первым снегом сок.

Под солнцем сад курится теплым туманным маревом, и кажется, что яблони запутались своими верхушками в зыбкой воздушной паутине.

Садовником в монастыре был монах Ферапонт. Во хмелю он любил петь, становился многоречивым и жалостливым, часто выкрикивал: «Эх, где ж ты, молодость моя!»

Единственным слушателем монаха был взятый из сиротского приюта парнишка, по имени Артемка, долговязый, с большой головой на тонкой шее, с не по-детски печальными, внимательными глазами. Всегда настороже, как слабый, но готовый к драке зверек, Артемка нравился Ферапонту своей понятливостью и молчаливым послушанием.

Вот и сегодня монах тихо бредет по саду, издали наблюдая, как Артемка, придерживая одной рукой подол рубахи, собирает упавшие за ночь яблоки, выпутывая их из цепкой травы. Подойдя ближе к мальчику, Ферапонт вдруг громко запел, разминая в руках крепкий паданец:

Артемка, вздрогнув от неожиданности, разогнулся и выронил яблоки. Ферапонт, довольный тем, что ему удалось напугать мальчика, глядя куда-то в сторону, сказал:

— Корзину с яблоками к Мелитине отнесешь. Да чтоб в сумерки Мелитина через лаз в гости пришла. Понял?

Артемка радостно кивнул:

— А если игумен дознается?..

Ферапонт, не ожидавший такого вопроса, сначала удивленно поглядел на Артемку, потом расхохотался, доставая огромный красный платок.

— Игумен? Да он у меня вот где, — он сжал и протянул Артемке тяжелый, грязный кулак. — Весь здесь... Он, ракалия, в тыщу раз хуже меня. Понял? Да только умеет концы в воду прятать. И меня, брат, не объедешь. Я много знаю про все его грехи; игумен меня пуще черта боится.

За долгие годы, проведенные в монастыре, Ферапонт вдосталь насмотрелся на жизнь монашеской братии, игумена и его приближенных. Сам он уже давно не верил в бога, хотя и притворялся, как и многие другие. Ферапонт не верил и людям, не любил их.

— Правильно в Библии написано, — говорил он Артемке, — что господь создал людей из грязи. Грязь они и сейчас. Понял?

— Зря вы это... Не все люди грязь... — тихо шмыгнув носом, ответил Артемка, вспомнив при этом своего отца и дядьку Ерофея из Широково. — Есть такие, что и вправду грязь, а есть и другие...

Монах рассердился.

— Ты брось возражать! Кому возражаешь?! Какое у тебя может быть понятие о людях? Что ты видел, что знаешь?.. Одним словом — приютский!.. Ну, чего на меня уставился?..

— Смотрю, — не без ехидства заметил Артемка, — красивый вы, отец Ферапонт, а сами про себя бог весть чего говорите, будто вы грязь...

— Когда же я такое про себя говорил?

— А вот, раз все люди грязь, а вы тоже ведь человек, то и вы...

— Ишь ты, щенок, как вывел-то... Нет, Артемка, я не грязь, я есть человек страждущий и униженный. А мог бы быть! Да не судьба. А потому я три вещи только и признаю: сад этот, водку, да... — Он не договорил и громко засмеялся, оскалив свои крепкие, на редкость белые и ровные зубы.

— Ничего-то ты не понимаешь, — оборвал смех Ферапонт. — Тебе еще без порток бегать положено. Ну, чего глазищи-то уставил?

— Зубы у вас хорошие...

— Зубы, говоришь? Зубы у того плохие бывают, кто сладко ест и пьет. А я, брат, в деревне жил... — он уселся поудобней на охапку сена и, щуря маленькие бегающие глазки, начал рассказывать о деревенской жизни, не интересуясь, слушает ли его Артемка.

— Батя у меня был, царство ему небесное. Он-то меня в монастырь и упрятал, чтоб, значит, я его грехи отмаливал. Силы он был непомерной, и вся сила у него в брюхе была. Перепояшет, бывало, вожжами живот, натужится — и лопнут вожжи, ровно нитки. За это самое и водили его купцы по трактирам, поили водкой, а он им на потеху животом вожжи рвал. Однажды ему так стиснули живот вожжами, что из горла юшка пошла: от натуги, значит, жила лопнула. Всего пять ден после этого протянул и успел только меня в монахи определить. Жениться я тогда собрался, а он, не спросясь, на боге меня и оженил.

Ферапонт достал большой красный платок и громко, с придыханием, высморкался. Он внимательно посмотрел на мальчика и продолжал:

— Я вот и про твоего родителя все вызнал. Против царя он пошел, нехорошо это. Считай, погиб человек и сиротину оставил. Кому хуже? Себе самому, да еще тебе вот. Игумен-то наш, слуга божий, все норовит на даровщинку, вот тебя к работе и приставил за квас да за хлеб. Только повезло тебе, что ко мне в сад попал. Вокруг у нас благорастворение воздухов и пользительно очень. Ты держись за меня, Артюша, — уже грустно закончил он. — А сейчас иди, скажи Мелитине: ждет, мол, и очень страдает...

Когда Артемка кончил укладывать в корзину яблоки, монах уже шумно храпел.

Спал Ферапонт так, что, хоть из пушки стреляй, не добудишься. Храпел громко, заливисто, то посвистывая носом, то всхрапывая.

Артемка отошел к высокой стене, вложил два пальца в рот и свистнул. Сразу же послышался ответный свист, и вскоре на гребне стены показались его приятели — приютские ребята. Сам он тоже совсем еще недавно был таким же приютским, но сейчас он мог считать себя «хозяином» этого огромного монастырского сада, в который, как горох из стручка, посыпались ребята.

— Залег надолго, боров, — сказал Артемка, не испытывавший никакого почтения к монаху, — но все же надо поостеречься. Яблоки снимайте, но веток не ломать, а то от меня достанется, не погляжу, что приятели. Ну, валяйте, а я его постерегу.

Приютские рассыпались по саду, стараясь все же не очень-то удаляться от стены, чтобы в случае тревоги сразу же спастись бегством. Для них, всегда голодных, забитых, возможность полакомиться яблоками, да еще монастырскими, да еще под страхом попасться, была особенно заманчива. Они верили Артемке — уж он не прозевает, вовремя подаст сигнал, успеют скрыться.

Артемка, по мнению ребят, был удачливый. Уже одно то, что он из самого Питера, много значило. И отец его — особенный человек, против самого царя пошел; должно быть, отчаянный. И сам Артемка не остался в приюте, а устроился хорошо, находится при деле, сыт всегда. Но в самом деле не так уж сладко было Артему под началом монастырского садовода. Нередко награждал его Ферапонт зуботычиной, а кулак у монаха был увесистый, что гиря. Зуботычин немало доставалось и ребятам в приюте, да только яблок там не давали и рвать их было негде. А кормили так, что всегда ребята были голодные. Нет, Артемке лучше.

Разве могли догадаться ребята, что отпустили Артемку из приюта в монастырь только потому, что хотели от него избавиться, надеялись, что в монастыре мальчишку покрепче скрутят и сделают более покорным.

Дружно трудились в саду приютские ребята. Одной рукой придерживая ветку, они рвали яблоки, выбирая, какое получше, покрасивее. Ели, совали в карманы, за пазуху, не чурались и паданцев — паданцы даже послаще.

Уже ушли приютские — кто перебрался через стену, кого Артемка выпустил через лаз, — а монах все еще спал...

Выполняя приказание Ферапонта, Артемка поднял корзину и, недалеко от лаза в стене, поставил на землю. Затем подошел к небольшой, еще не плодоносящей яблоньке, любовно осмотрел ее и снял со ствола и листьев всех жучков и гусениц. Острым концом подобранной в саду палки разрыхлил вокруг ствола землю. Он с нетерпением ожидал, когда его яблонька даст первые плоды.

— Расти, милая... — сказал он яблоньке. — Расти...

Полный самых радужных мыслей, Артемка снова поднял тяжелую корзину, через лаз в стене выбрался в поле и быстро пошел к селу.

* * *

Дом Мелитины стоял на косогоре. Строил дом ее покойный муж — владелец шорной мастерской, лавки на два раствора и кузницы. Скупой и прижимистый старик, здесь он расщедрился и выстроил дом всем на удивление. Особенно изумляла всех витая резьба на наличниках и колонны, поддерживающие крыльцо.

Старик был крепкий, никогда не болел и вдруг в день именин Мелитины неожиданно умер.

Следователь и врач, приехавшие из губернии, проводили дознание. Они прожили в новом доме неделю и уехали. Мелитина после рассказывала бабам, что доктор установил смерть от винного удушья. Однако людская молва утверждала другое, и все дивились тому, как быстро брат Мелитины открыл в Вологде магазин — торговлю гробами.

Артемка всегда уходил от богатой вдовы сытый. Она угощала его остатками мясных щей, а иногда давала жареную картошку, что уже и совсем было вкусно. Бывая в Широково, прислушиваясь к разговорам широковских баб, Артемка искренне удивлялся: почему никто не любит Мелитину? Ферапонт, которому он высказал свое недоумение, задумчиво почесал большой нос, украшенный огромной бородавкой, и неуверенно ответил:

— Так ведь завистлив народ. Богатству ее завидует. А что она крутенька, — так это из рода в род. У них вся семья такая. От бога характер человеку дан. Понял?

Ничего не понял тогда Артемка, но думать об этом перестал: от бога так от бога.

Он шел в село через монастырское поле по давно знакомой тропке, проложенной среди ржи. У самого села он неожиданно наскочил на Мелитину. Она прошептала сдавленным голосом: «Тише!» — и Артемка замер, вытягивая шею...

Впереди в овине о чем-то спорили мужики. Он не сразу разобрал слова.

— Это еще поглядим... Отродясь она наша. До того игумен разъелся, что в ворота не пролазит, а все мало ему...

— О чем это они? — шепнул Артемка.

— Молчи, не твое дело. О Приречье спорят. — Так в Широково называли заливной луг, дававший богатые укосы. — Ладно. Яблоки принес? Идем...

Они обошли овины стороной, поднялись на косогор, и Мелитина, облегченно вздохнув, открыла тяжелые двери в дом.

— Заходи, что ли. Чего тебе обратно-то бежать. Праздник завтра — погуляешь...

Открыв вторые двери, Мелитина тихонько ойкнула, из комнаты донесся короткий, дребезжащий смешок.

— Что, не ждала? Так-так-с...

Артемка несмело подошел к дверям и заглянул в комнату. За столом сидел похожий на Мелитину мужчина лет пятидесяти пяти. В отличие от хозяйки, он был невысокого роста, тощ и желт лицом, на щеках висела дряблая кожа, и когда он смеялся, повторяя свое «так-так-с», кожа судорожно дрожала.

— Или, часом, не рада братцу? — допытывался гость. — Я уж тут, не взыщи, все твое хозяйство осмотрел. Справная ты, Мелита, баба. Тебе только бы еще мужика хорошего найти. Кого там за спиной-то хоронишь?

Мелитина позвала Артемку, и он робко вошел в комнату. Гость дробно рассмеялся, кожа на щеках задрожала еще сильнее.

— Вот так мужик! Ну, что поцелуемся, может, сестра?

— Поцелуемся, — нехотя согласилась Мелитина. Она трижды поцеловалась с гостем, хмуро взглянула на стоящую возле двери батрачку Дашку, и та пулей вылетела из комнаты.

— Сейчас на стол соберет.

— Что ж, это хорошо, — довольно кивнул гость. — Брата уважать надо, почитать.

— Ты за почетом и приехал?

— Не дерзи, Мелитина!

— Или, может, соскучился, — не унималась Мелитина. — Считай, аккурат с прошлого спасова дня не виделись.

Она стояла перед братом, подперев руками жирные бока, чувствуя власть над ним, — власть, которая позволяла ей так разговаривать.

— С тобой говорить, что против ветра плевать, — проворчал гость. — Все равно обратно в морду попадет. Эх!..

Мелитина, усмехнувшись, села за стол, словно забыв, что в комнате находится посторонний. Артемка мялся на пороге, не зная, уйти ему или остаться, чтобы, не приведи, господи, не обидеть хозяйку: тогда влетит от Ферапонта по первое число. Он стоял, робко переминаясь с ноги на ногу.

— Или, может, должок привез? — издевалась Мелитина. — Неужто разбогател, Модест Донатович?

Гость, хмурясь, смотрел в сторону и молчал. Потом он махнул рукой и, по-прежнему уставившись в угол, глухо ответил:

— Какое там! Ты уж потерпи еще с годик, Мелита, — вот те крест, отдам. А я сюда в приют за мальчишкой приехал, мальчонка в мастерской нужен. Городские-то, они не шибко идут, сама знаешь. А здесь... — Он быстро взглянул на Артемку. — Ну, а ты чего уши развесил? — грубо выкрикнул он, обращаясь к мальчику. — Подь отсюда! — но, спохватившись, спросил: — Да постой. Ты чей будешь-то?

— Оставь, — лениво остановила его Мелитина. — Ничей он, приютский. В монастыре прислуживает.

Артемка уже было переступил через порог, когда сзади снова проскрипел Модест Донатович:

— Постой, я тебе говорю! Тебе сколько платят?

— Да ничего ему не платят, — все так же лениво объяснила Мелитина. — Я же тебе сказала — приютский. За харчи взят.

— Так-так-с, — оживился Багров. — А три рубля в месяц получать хочешь? Харч мой, да не какой-нибудь там монастырский, а с наваром. А? И работа нетрудная. И к делу пристанешь, а?

Мелитина быстро подняла руку, но тут же опустила ее. Артемка не понял, что она хотела сказать этим движением, но почувствовал, что у него перехватывает дыхание. Три рубля! Он никогда не имел столько денег. А что, если? И мысли словно обожгли его: он накопит денег побольше, узнает, где отец, и поедет к нему или пошлет эти деньги по почте.

Когда Модест Донатович — братец Мелитины — нетерпеливо спросил: «Ну, как?» — Артемка ответил, смотря в сторону:

— Так я что. Ферапонт отпустит ли...

— Это уж моя хвороба — отпустит или нет. В город зато поедешь. Ты в городе-то бывал?

— Я питерский, — тихо сказал Артемка.

— Скажи на милость! В общем, ка-ати отсюда, а завтра приходи, — строго приказал гость.

Артемка взглянул на Мелитину. Та сидела не шевельнувшись, и он, пожалев, что щей ему сегодня, по всей видимости, не дадут, вышел.

* * *

Поначалу Ферапонт не хотел отпускать Артемку. Но о чем-то поговорили с ним Мелитина с вологодским братцем, крепко угостили, и Ферапонт сказал Артемке:

— С богом! Считай, что я тебя пропил, — мне все одно. Мне с ними спорить не к чему. Возьми яблок на дорогу и иди! Зима придет, что тебе зимой в саду делать? А люди помирают и зимой, даже поболее! Вот и будешь для них гробы делать, а что?

Покидая монастырский сад, Артемке не жалко было ни Ферапонта, ни Мелитины. Ему было жаль свою тоненькую яблоньку. Жаль, что он не дождался ее первых плодов. И только тут затосковало его сердечко, когда он пришел к яблоньке попрощаться.

Вспомнив, что его ждут, Артемка рукавом смахнул нечаянные слезы, поцеловал ствол яблоньки и, сверкая босыми пятками, быстро побежал обратно, где ждал его новый хозяин и Ферапонт. И почему-то в эту минуту ему стало жаль оставлять Ферапонта, к которому он все же успел привыкнуть.

Мог ли думать Артемка, что через несколько лет он снова увидит свою яблоньку и попробует ее кисловато-сладкие плоды, покрытые первым румянцем...