Артем и Сеня выполняли самые разнообразные поручения большевистской организации. Артем редко виделся с отцом, занятым большой работой в военной организации партии, в так называемой «военке». Не часто он виделся и с Лосевым и Зиминым, но задания получал почти ежедневно. Он уже знал дорогу в Петроградский комитет, его уже знали: был старый Клевцов, сейчас появился еще и молодой Клевцов. «Это можно поручить молодому Клевцову», — говорили о нем в Комитете.

Так вышло, что Артему поручили, невзирая на его молодость, ответственнейшее дело. Казалось, все, что происходило с ним до этого — работа на заводе, затем возвращение в полк, — было только проверкой сил, дисциплинированности, готовности.

Питерские большевики знали, что предстоят еще большие революционные бои, и готовились к ним. Временному правительству не доверяли, — оно все более и более явно становилось на сторону контрреволюции. Царя сбросили, надо было сбросить власть буржуазии, надо было установить власть рабочего класса. Для того чтобы победить в приближающихся революционных боях, нужно было ковать железную гвардию рабочего класса, вооружить ее, научить военному делу.

— В полку справятся и без тебя, — сказал Лосев Артему. — Придется тебе снова уходить из полка.

— А как я уйду, ведь я солдат, сочтут дезертиром. Да и долго ли я был в полку?

— Если нужно для дела, пусть тебя считают кем угодно. Долго ли ты был в полку? Ровно столько, сколько было надо для партии, революции. Понятно? А сейчас партия нашла для тебя более важное дело. И так будет всегда: куда только понадобится, туда тебя и пошлют, так что не очень-то распаковывай чемоданы. Много у тебя чемоданов?

Артем рассмеялся.

— Нет у меня чемоданов. Ни одного...

— Вот как? Хорошо! А мебели у тебя много?

— Нет у меня мебели!..

— Еще лучше. А есть заводы, фабрики, поместья, с которыми было бы жаль расстаться? — шутил Лосев.

— И этого нет.

— Вот и преотлично. А дезертиром тебя не сочтут. Все будет честь по чести. Пройдешь медицинскую комиссию, и тебя освободят. По чистой! Больной ты, слабый человек. Да и молод, по недоразумению попал в воинскую часть.

— Нет, не больной я...

— Кому лучше знать? И я, и батька твой, Клевцов-старший, — с ним все согласовано, и он вполне одобряет — считаем, что ты больной. А раз ты больной, то в полку тебе не место, а место тебе...

Артем насторожился. Очень ему хотелось знать, где же ему место... А Лосев нарочно выдержал изрядную паузу, а затем только сказал:

— А место тебе в Красной гвардии. Будешь помогать обучать рабочих тому, чему сам научился в армии: обращению с оружием, стрельбе и... наступлению. Наступать мы, Артем, скоро будем. Наступать!

Отец действительно был в курсе дела и, когда Артем сказал, что с казармой покончено, шутливо ответил:

— Кто его знает? С этой покончено совсем, но, надеюсь, ты солдатскую службу хорошо знаешь? Ты у нас теперь вроде педагога будешь.

— Все «вроде» да «вроде», — обиделся вдруг Артем. — Лосев говорит: «Вроде офицера», ты: «Вроде педагога»...

— Ладно, не сердись, — улыбнулся отец.

* * *

Итак, Артему поручили новую работу.

Хмурым мартовским утром подошел он к знакомым воротам, предъявил пропуск охраннику и прошел на заводской двор. На минуту защемило сердце, — все ожило в памяти: и первые уроки старика Лапшина, и Шишкастый, и шпик.

Артем вошел в свой цех. Какой-то сейчас Лапшин? Ведь как хитро вел себя старик — никогда бы не подумал, что именно он — один из руководителей заводских большевиков.

Лапшина он увидел издали: тот устанавливал на станке деталь. Когда Артем подошел, старый мастер взглянул на него поверх очков. Лапшин ничуть не изменился — это Артем увидел сразу.

— Здравствуйте, дядя Саша!

— Э, племянничек? Давненько не виделись. Ну, становись и включай станок.

— Я к вам... — опешил Артем.

— На именины звать или как? — хмыкнул старик. — Пускай, пускай станок, я говорю.

Ничего не понимая, Артем пустил станок и встал рядом с Лапшиным. Фреза дотронулась до металла, и тот стал осыпаться мелкой переливающейся стружкой.

Когда деталь была готова, Артем сам снял ее. Лапшин сказал одобрительно:

— Ничего. Помнишь, чему учил тебя. Молодец. Ну, так когда же именины?

Он смотрел теперь на Артема с лукавой улыбкой, и в глазах его бегали хитроватые огоньки.

Артем обиженно молчал. Коротко рассмеявшись, Лапшин закашлялся, прижимая руку к груди:

— О-ох, не могу! Племянничек-именинничек... Ну, поработай пока у станка, а я отдохну малость. Так как насчет дела — все знаешь?

Лапшин закурил и с наслаждением затянулся едкой махоркой.

— Одним словом, времени у тебя в обрез, — сказал он. — Учиться строю будете ходить на Охту, а то и за Пороховые — знаешь, на пустыри, там и стрелять можно. Далековато, но в городе негде. Винтовки все хранятся в «шанхае». Знаешь, где «шанхай»?

Артем знал «шанхай» — так на Металлическом заводе звали угольные бункера, где зимой и летом спали прямо на кусках угля рабочие-китайцы.

— Сходи туда, посмотри.

«Шанхай» охраняли два красногвардейца. Один из них был китаец в промасленной, разорванной одежде, через дыры которой при каждом движении проглядывало голое, черное от угольной пыли тело. Только красная повязка на рукаве китайца была свежей, яркой, как весенний цветок, неожиданно расцветший на грязной от дождей земле.

Артем изучающим взглядом посмотрел на китайца-красногвардейца. Рабочий, заметив, спросил:

— Дружка встретил, что ли? Проходи, товарищ.

Артем ответил глухим голосом:

— Я буду военному делу обучать... Клевцов моя фамилия. Кто распорядился поставить его в такой одежде на пост?

Китаец широко улыбнулся.

— Моя сам ходи, сам плоси. Моя не плохо.

— Не плохо? — задохнулся Артем. Не жалость, а другое чувство владело им сейчас. Не заглянув в бункер, где хранилось оружие, он повернулся и пошел обратно в цех. Лапшин встретил его удивленный.

— Уже сбегал? Вот молодец.

— Сколько китайцев в отряде? — спросил Артем.

Лапшин внимательно поглядел на него поверх очков.

— Шесть человек.

— А вы видели, как они одеты? — спросил Артем. — И кто распорядился их ставить в тряпье на пост? Это же люди!

Лапшин выключил станок, ни слова не сказав, пошел к выходу. Артем остался в цехе, сел на ящик и зябко передернул плечами. Он решил ждать Лапшина.

Старик скоро вернулся. Он медленно остановился возле Артема и, не глядя на него, сказал, словно продолжая прерванный разговор:

— Да, брат, они люди... Дай бог, какие люди! А я, между прочим, недоглядел, в первую очередь я... Вот так-то!

Он стоял возле остановленного станка, пальцы его трогали холодную поверхность металла, и Лапшин, казалось, разговаривал теперь со своим станком:

— Оденем. Оденем людей. Свое отдадим. А тебе, брат, тоже спасибо за науку. Не видел я, стороной проходил. Ах ты, черт, как это нехорошо. Стоит, улыбается, а на улице мороз. Камень, а не человек. Ли звать его. Ах ты, как нехорошо.

Наутро человек двадцать пришли на завод со свертками. Охрана заставила их развернуть пакеты. Там были старые ушанки, варежки, шарфы, брюки, валенки с подбитыми пятками, даже прохудившийся пиджак... Лапшин принес пахнувшее нафталином касторовое пальто и, не заходя в цех, свернул к «шанхаю».