На заводе всем, кому мог, Артем рассказывал о своей встрече с отцом, и все относились к этому известию радостно.

Он рассказал о своем отце и Сеньке. Тот покраснел, отвернулся и пробормотал:

— Вот здо́рово!

— Ты приходи, — ласково сказал Артем. — Я батьке про тебя рассказывал. И как сначала подрались, и как потом подружились... Придешь сегодня?..

Сенька мотнул головой:

— Не могу. Занят я. Делов — вот столько, — и провел ладонью по горлу.

Артем не мог понять, что происходит с другом; самому ему было не разобраться, и он спросил об этом отца.

Клевцов сделался мрачным и, положив Артему на плечо тяжелую руку, объяснил:

— А не кажется ли тебе... Сенька ведь сирота, не так ли?

— Так.

— Может быть, он просто немного завидует тебе, а? Может, ты был, ну, чересчур радостен, что ли, и ему стало на минуту больно, что вот у Артема вернулся отец, а к нему уже никто никогда не вернется. Может так быть?

Артем был не согласен.

— Так, значит, и дружить нельзя? Если б у Сеньки кто-нибудь нашелся, мать или отец, я бы только радовался за него. Завидовать счастью товарища, как хочешь, а это нехорошо. Да, нехорошо!

Но отец, все еще мрачный, покачал головой:

— Ишь ты, какой острый! «Нехорошо! Нехорошо!» Прямолинейно судишь о людях, Артюша. Человек — явление сложное, чувство у него тоже сложное, и жизнь у всех нас была не малина. А ты с ходу: «Нехорошо!» Нельзя так! Ты попрощался с Сеней?

— Нет. А зачем?

— Его уже, наверно, нет в Питере. Сегодня он уехал на фронт, будет распространять нашу газету.

Артем был потрясен. Сенька, рыжий Сенька, лучший друг — и ничего не сказал ему, что уезжает на фронт! Это было, как ему казалось, изменой дружбе.

— Вот тебе письмо от него, — отец протянул свернутый листок.

Письмо было написано наспех корявым Сенькиным почерком:

«Эй, долговязый. Меня посылают в окопы по делам, так что не горюй, брат, все в порядке. Батьке твоему кланяйся, а еще знай, что я был и буду твой верный друг.

Скомкав письмо, Артем разволновался. Отец притянул его к себе.

— Ты что, сынок? Ну, чего ты! Ведь по делу твоего друга послали, по нашему большевистскому делу. Так надо...

Слово «надо» давно уже для Артема было магическим. Он обнял отца.

— Держись, Артемка! — продолжал отец. — Твой Сенька делает большое, важное дело на фронте, а ты здесь...

* * *

С утра до вечера Артем был теперь за городом в небольшой роще, начинающейся сразу за Пороховыми. Домой он возвращался иззябший, голодный и усталый, наспех съедал, что оказывалось дома, и, ложась на старый диван, уже не чувствовал, что пружины больно впиваются в тело.

Отец приходил позже. Он проводил по Артемкиным волосам большой жесткой рукой, грустно улыбался и, тоже без сил, валился на скрипучую кровать, накрывшись стареньким одеялом.

Наутро оба вставали разбитые, с синеватыми тенями под глазами. Артем не жаловался, не говорил, что он устал, — отец видел и сам, но тоже молчал. Ему нравилось это злое упорство сына.

После истории с китайскими рабочими к обычной полушутливой манере разговора с сыном у Клевцова-старшего прибавились другие нотки. Он будто смотрел теперь на сына со стороны удивленными и одновременно радостными глазами, как бы говоря: «Вот, значит, каким ты стал, сын мой, светлая душа». Артем не замечал этих взглядов, не отгадывал мыслей отца — он просто улыбался, когда видел отца, и улыбка была счастливой.

Сегодня отец пришел домой раньше обычного. Глаза у него были печальные. Раздевшись, он вначале прошел к окну и, задумавшись, долго смотрел на улицу. Потом он медленно прошел к столу, сел и кивнул Артему на стул.

— Садись...

Предчувствуя что-то необычное, Артем сел на краешек стула, готовый вскочить в любую минуту.

Отец взял сына за подбородок и взглянул в глаза:

— Сенька погиб. Вот какие, брат, дела, — сказал он тихо.

Артем сразу помрачнел и не в силах был сказать что-либо, а только выдохнул:

— Как... погиб?

— На фронте. Разносил «Правду». Нашелся мерзавец офицер. Ну и... на месте из нагана. Одним солдатом у революции стало меньше, Артем. Вот дела-то какие.

Это известие потрясло Артема. Он не верил, что друга больше нет; ему казалось, что он где-то здесь, рядом, и что он сверкнет на него своими зелеными глазами и спросит, как бывало: «А пожрать у тебя не найдется?»

— Сенька! — почти шепотом позвал Артем. — Семен! — Но никого не было. Он один стоял в нетопленной комнате. Он не заметил даже, когда вышел отец.

Ночью к Клевцовым пришел гость. Артем проснулся когда отец потряс его за плечо:

— Вставай, сын, пора.

Артем открыл глаза и увидел гостя. Тот сидел за столом, потирал жесткий, заросший подбородок и с любопытством смотрел на Артема.

— Ну, здравствуй! Вот ты какой длинный, оказывается. А батька о тебе, как о малом ребенке, рассказывал. Давай знакомиться, — зовут меня Павлин Федорович.

— Как, как? — Артем широко раскрыл глаза.

Гость улыбнулся и повторил:

— Павлин Федорович Виноградов, ясно?

— Да, уж дали тебе родители имечко! — хмыкнул Клевцов и объяснил Артему: — Мы с Павлином вместе в Шлиссельбургской крепости сидели, а сейчас он из самого Александровского централа пожаловал. У него, брат, большое дело... Великое дело... Ленина будем встречать.

— Ленина! — радостно проговорил Артемка и быстро стал одеваться.

Виноградов вдруг улыбнулся теплой, мягкой улыбкой. И по тому, как улыбнулся Виноградов, Артем понял, насколько дорог ему этот человек — друг его отца.

— Да, русская буржуазия с Лениным хочет поступить так же, как ее предшественница в эпоху Парижской коммуны, — сказал Виноградов. — Ты, наверно, Саша, помнишь, что на требование парижских коммунаров обменять известного революционера Бланки́ на многих попов и архиепископов, застрявших в Париже, версальские палачи коммуны ответили: «Отдать Бланки́ коммунарам — значит послать им целую армию».

— Да, помню, — ответил старший Клевцов. — Боятся они Ленина.

Виноградов посмотрел на часы и заспешил; уже на пороге он обернулся, махнул рукой и шутливо сказал:

— Ну, давай поспорим, кто первый меньшевиков из Совета вышибет, — я или ты? Все еще до меня не дошло, как они туда забрались?

— А вот пока мы с тобой по тюрьмам да на каторге сидели, они и пролезли. Впрочем, хочешь на интерес, давай. Артюшка, разнимай. Я с тебя, брат, такое потребую!

* * *

В конце июня стояла жаркая погода. Петроград жил тревожной и напряженной жизнью.

Отец теперь приходил домой на три-четыре часа и спал тревожно, то и дело поднимаясь с кровати. Артем чувствовал, что в жизнь отца вошло что-то новое, большое, важное. Он не расспрашивал, где тот бывает, что делает, с кем встречается. Уходя, отец только подмигивал Артему: мол, дела, брат, идут, и Артем отвечал ему понимающей улыбкой.

Несколько месяцев он уже не видел Лосева. Старик Лапшин, которого Артем как-то спросил, куда пропал Лосев, только покачал головой. Это, должно быть, означало: «Задаешь ненужные вопросы», — и Артем, смутившись, пробормотал:

— Но ведь я...

Лапшин начал кашлять или делал вид, что кашляет.