В городе становилось все тревожнее. Пройти обратно на Выборгскую было нелегким делом. Въезд на мост охранялся казаками, и одному солдату с винтовкой идти по улицам было рискованно. Это Артем отлично понял, когда увидел троих офицеров — угрюмых, злых, стоявших около одного из домов. Ему казалось, что они только и ждут, чтобы схватить его, затащить во двор и расправиться.
Он свернул сначала на одну, затем на другую улицу, пока не оказался на Троицком мосту. Отсюда можно было пройти на Петроградскую сторону. Неподалеку жил Рогожин, и уже через пять минут Артем дергал знакомую ручку звонка.
Открыла ему Надежда, ахнула и, схватив за рукав, втянула в прихожую. Торопливо помогла стащить шинель, подтолкнула его к кухне:
— Иди, иди. Голодный небось? Солдатские-то харчи впрок не пошли — зеленый стал. А мы уж вспоминали тебя, вспоминали.
Артем показал глазами на дверь, ведущую в комнаты.
— Дома?
— Дома. Сидит у него какой-то. В гимназии вместе учились. Мой руки, обедать дам.
Артем вымыл руки и, поглаживая стриженую голову, сел за большой кухонный стол. Надежда хлопотала возле плиты и продолжала рассказывать:
— Барин тебя искал, куда-то звонил. Потом вышел сюда, да грустно так и говорит: «Сгинул куда-то парень». Я тогда еще озлилась — вот, думаю, неблагодарный какой. А ты, значит, в солдаты? — Надежда тяжело вздохнула. — Такая уж, значит, судьба...
— Не судьба, — улыбнулся Артем, — надо так.
— Чего тебе надо-то? Молодой, хочешь кровушку пролить? Или лишку завелось?
Артем рассмеялся, так зло допрашивала его Надежда. Он пошутил, не зная еще, как Надежда отнесется его шутке.
— Да вы, тетя Надя, за большевиков, значит? Они тоже против войны.
Надежда, задержав над кастрюлей уполовник, повернулась и строго поглядела на Артема.
— А если хочешь, то и за большевиков, вот как. Бывает, подумаю, что Митеньку опять на войну возьмут, так и побежала бы к самому главному. Кто у них главный-то?
— У кого?
— Ну, у большевиков?
— Ленин.
— Вот к нему... Да в ноги бы бросилась — просить, чтоб скорей война кончилась. Чего ты оскалился-то? На вот супу поешь. — И, подумав, вынула из кастрюли и положила в тарелку большой кусок мяса.
После обеда красный, разморенный Артем робко спросил:
— Тетя Надя, а нельзя ли... табачку бы мне...
— Курит! — всплеснула она руками. — Научился уже!
Артем курил редко и неумело, скорее подражая взрослым, чем из желания курить. Но сейчас ему и впрямь захотелось покурить, и он сказал как можно солиднее:
— Так ведь не маленький...
Ахая и качая головой, Надежда отправилась в комнаты.
Вместе с Надеждой в кухню вошел Рогожин и, протянув руку, улыбнулся:
— A-а, вот где ты, пропащий! Куда же ты исчез?
— Все некогда было, Дмитрий Алексеевич.
— Скажите, пожалуйста, какой занятой стал.
Он увел Артема из кухни и у двери в кабинет подтолкнул:
— Входи, входи.
Артем нерешительно вошел. У стола стоял и курил офицер. Он обернулся на стук двери.
— Прошу любить и жаловать, друг мой — Володя Зимин. Недавно прибыл с фронта. Большевик, между прочим. Вот о нем я тебе, Володя, и рассказывал.
Рогожин за плечо подвел к нему Артема. Прапорщик Зимин улыбнулся и протянул Артему руку.
— Здравствуй. Ты что, в запасном полку?
— Да.
— Вот и я к вам назначен.
Артем, поглядев на Рогожина, замялся, но, доверившись открытому взгляду Зимина, сказал:
— У нас офицеров... которых убили, а которых заперли.
— Многих убили? — нахмурился Зимин.
— Троих. Полковника, штабса и прапора. Самые звери. Что теперь будет? Я в полк попасть не могу.
— Ты был там?
— Да.
— На Знаменской полиция?
— Да. Стреляли. Ну и мы тоже.
Рогожин, нервно дернувшись, отошел к окну.
— Начинается! Опять кровь... Я больше всего боялся этого. Опять сироты, вдовы, — чудовищно! Свои своих убивают. И это — светлая революция, очищение!
— Или возмездие, — в тон ему подсказал Зимин. Но Рогожин воспринял это иначе.
— Ну да, возмездие! Кому? Царю, царице, царедворцам — и только. Поверь, мне было бы не жалко их, не боюсь всероссийского безумия. В конце концов, у меня тоже золотые погоны и дворянский титул, и даже поместье. Не пойми меня неверно: мне не жаль ни титула, ни поместья, ни погон. Мне жаль, что есть пропасть между нами и ими, через которую нам не перешагнуть. Ты скажешь, что ты перешагнул? Не обижайся, друг Володя, но ведь...
— Ты хочешь сказать, что я не дворянин, а отец у меня — инженер и только, и никаких традиций? И что я большевик?
Они продолжали, по-видимому, спор, который прервали с приходом Артема. Сейчас они словно забыли, что он здесь.
— Вот ты весь в этом, Митенька, — продолжал Зимин. — И все твои шатания-болтания здесь. Ах, кровь проливают! А сколько лет — да что лет — веков! — эти цари проливали народную кровь? Город-то наш на крови? На крови. Вспомни девятое января. На Дворцовой площади царь в рабочих стрелял. Помнишь? Наверное, тогда ты так не ужасался: кровь, кровь! Нет, брат, насилие — это повивальная бабка революции... Ну да хватит, мне пора.
Он поднялся и протянул Рогожину руку, потом повернулся к Артему:
— Ты в полк? Пошли вместе.
Одевая в прихожей шинель, Зимин негромко сказал Рогожину:
— Так ты все-таки подумай! Революция только начинается...
Рогожин кивнул. Надежда помогла Артему застегнуть шинель, оправляя сзади складки, перекрестила его и, встав в уголок, скорбным взглядом проводила к двери.
Незнакомого офицера в полку встретили с настороженным, недоброжелательным вниманием. За эти годы солдаты насмотрелись на офицеров. Одни сразу лезли бить морду, другие заискивали и заигрывали: «Ах, братцы!»
Но Зимин, спокойно выслушав рапорт Цветова, сказал:
— Садитесь, — и сел сам, распахнув шинель. Он никому не предлагал папирос, хотя все кругом дымили яростно едкой махоркой. Он не говорил: «О чем побеседуем, братцы?» — и не улыбался, стараясь доказать провозглашенное равенство граждан России. Он сидел, курил и внимательно оглядывал солдат.
Артем, который привел сюда Зимина, чувствовал себя неловко: мало ли что о нем самом могли подумать. Путаясь в словах, он тихо сказал Цветову:
— Этот прапорщик — большевик. Зимин ему фамилия.
Цветов не сразу понял Артема, но затем поспешно произнес:
— Как же... как же... знаю... А ты посмотрел бы у дверей. Неровен час...
Артему очень хотелось послушать, о чем будет говорить Зимин, но надо было идти. Внизу, пригревшись возле печки, дремал Сенька. Артем толкнул его, и Сенька сразу раскрыл свои зеленые глаза, потянулся, точь-в-точь как кошка, и сказал зевая:
— А и-и-и пожрать охота! У тебя ничего нет?
Выворачивая карман, Артемка вытащил кусок хлеба, разломил его и протянул половину товарищу. Семен жадно откусил и стал жевать.
— Вот спасибо! — Он подозрительно взглянул на Артема. — А ты откуда его взял? Вроде не солдатский хлеб.
— Ешь, ешь, — успокоил его Артем. — Я в доме одном был. Ну, у Рогожина.
— Это офицерик твой?
Вскоре в жизни Артема произошло чрезвычайное событие — его вызвали в дежурку к телефону. Взволнованный, прибежал он туда. До сих пор ему самому не приходилось разговаривать по телефону. А тут вдруг слова: «Клевцов, к телефону!» Кто же его может вызывать, кому он нужен?
— Ты чего мешкаешь? — набросился на него дежурный, — тебя из Комитета требуют. Поторапливайся!
— Какой Комитет? — удивился Артем.
— Какой? — уж совсем озлился дежурный. — Объясняй тут! Сказано, позвать Клевцова — и все! Точка!
Клевцов подошел к телефону, робко взял трубку, услышал короткое:
— Клевцов?
— Так точно!
— Артем Клевцов?
— Так точно!
— Явиться немедленно в Петроградский комитет. Не знаешь где? На Петроградской стороне...
Адрес ему растолковали, и Артем отправился. За ним увязался и Сенька. Вместе они вышли за ворота, вместе свернули на набережную, занесенную снегом. К заводу шла смена, и Артем невольно вглядывался в серые, угрюмые лица рабочих.
— А чего им радоваться-то, — сказал Сенька, отвечая Артему на невысказанный вопрос. — Царя сбросили, а хозяева все те же. И у них, и у нас. Все как было. Слыхал — нас вроде на фронт собираются послать. А войне конца краю нет.
Артем остановился. Попасть сейчас на фронт, в окопы, казалось ему диким и нелепым. Он ничего не слышал о том, что полк собираются направить на фронт, и стал расспрашивать Сеньку о подробностях: где и как тот узнал, верное ли это дело или только слухи?
— Слышал, — сказал Сенька. — От писаря слышал. А он все знает... Погонят — и пойдем! Куда денешься?
Артем чертыхнулся, махнул рукой.
— Это еще посмотрим, — сказал он. — Не все осталось по-старому. Есть Советы. Есть Петроградский комитет. Вот придем, надо будет рассказать там. Только верное ли это дело? — опять усомнился Артем. — Скажешь, и попадешь впросак. Нехорошо будет...
— Верное, говорю тебе, — твердо сказал Сенька.
Перейдя Гренадерский мост, они спросили у встречного чиновника, как пройти в Петроградский комитет. Тот передернул плечами.
— В большевики записываться идете? Ищите сами.
— Вот гад, — сказал Сенька. — Из буржуйчиков, видать.
Искать долго не пришлось. В вестибюле дворца балерины Кшесинской швейцар в ливрее с пышной бородой равнодушно оглядел их бесцветными глазами и отвернулся.
— Тоже гнида, — сказал Сенька. — Не любит! Смотри, не любит! Холуй! Заменить, наверное, забыли.
Артем и Сеня поднялись на второй этаж. Там они увидели Лосева, который разговаривал с худощавым человеком в пенсне. Человек этот что-то горячо и требовательно говорил Лосеву, тот только кивал головой.
— А это кто? — спросил человек в пенсне, окинув Артема и Сеню внимательным взглядом. — Откуда?
Лосев объяснил.
— Полк вроде на фронт собираются отправить, — сказал Сеня.
Человек в пенсне — это был Антонов-Овсеенко — нахмурился. Очевидно, эту новость он слышал не впервые и она его отнюдь не радовала.
— Плохо, очень плохо, — сказал он, — не успели мы... Зимин туда только пришел. За три дня много ли можно сделать? Ладно, пойдем, — сказал он Сене и повел его куда-то. Артем остался с Лосевым.
— Есть для тебя новость, — сказал Лосев и улыбнулся. — Хорошие новости.
Лосев и Артем шли по небольшому коридору, мимо фигур из сандалового дерева. Стены и потолок были отделаны резным дубом.
— Смотри, какие мастера все это сработали, — сказал Лосев. — Ведь красиво, замечательно...
Артем думал о том, какие же «новости» ему подготовил Лосев.
Вошли в большую, наполненную людьми комнату. Все здесь было в движении. Кто-то вносил тючки с литературой, пачки с листовками, газеты. Другие все это раздавали людям, которые, нагрузившись литературой, спрятав листовки, сразу же исчезали. Много было вооруженных солдат, матросов, вооружены были, как правило, и рабочие.
Подойдя к одному из небольших столиков, возле которого шла раздача литературы, Лосев показал Артему на рослого человека в сером толстом свитере и валенках.
— Ну что, узнаешь? — спросил он у Артема.
Что-то дрогнуло в Артеме. «Кто это? Не может того быть. Неужели отец?»
Но вот этот большерукий сильный человек повернул к ним голову, посмотрел сперва на Лосева, затем на Артема и спросил:
— Он?
— Он, — ответил Лосев и улыбнулся.
— Так вырос! — воскликнул Клевцов-старший. — Толково! А ну, товарищи, дайте с сыном поздороваться, — сказал он столпившимся вокруг стола. — Давненько мы с ним не виделись, давненько... Проживал я в местах не столь уж близких.
Все рассмеялись. Клевцов-отец протянул руку Артему, притянул к себе, похлопал по спине.
— Ну ладно, дело такое, что заниматься нежностями некогда. Ты где? В солдатах? Это ваш полк собираются погнать на фронт? Ну, значит, ребята там стоящие; если их хотят убрать из революционного Питера, — значит, там настроение правильное. А не подбросить ли им литературки? — спросил он у Лосева.
— Конечно, подбросить.
— Вот Артем и снесет.
Посмотрев на часы, старший Клевцов заторопился.
— Займись тут, — сказал он Лосеву, — а мне надо идти. Сам знаешь куда... Получай литературу, Артем, и в полк, к Зимину, он скажет, что надо делать. Увидимся с тобой, поговорим. Не горюй, — добавил отец, увидев, что Артем огорчен очень скорым расставанием. — Ну, вот освобожусь — и поговорим вдоволь. Давай руку!
Дела, действительно, было по горло. И отец и сын занимались одним и тем же делом. Все время они чувствовали друг друга рядом, совсем близко — ближе невозможно.