«Старшо́го» выбрали быстро: все проголосовали за отнекивающегося пожилого солдата, по фамилии Цветов.

— Брось, батя! — сказали ему. — Грудь у тебя в крестах, борода отличительная — значит, старшо́й и есть.

Когда в казарму пришел Лосев, старшо́й встретил его честь-честью и сам проводил на верхний этаж. Там солдаты уже ждали кого-нибудь из большевиков, нетерпеливо поглядывая в окна. Отсюда просматривались не только двор, но и вся улица. Если появятся карательные войска, обстреливать их отсюда было бы удобно.

Поднимаясь по лестнице, Цветов не удержался и спросил Лосева про землю: как с ней будет, если царя все-таки свергнут. Лосев пошутил:

— Погоди, батя, не все сразу. Сначала царя свергнуть надо, а там никто из вас не будет в обиде. Сами делить землю будете.

Артем едва успел поздороваться с Лосевым; он был назначен в караул и, грохоча по ступенькам коваными сапогами, сбежал вниз, досадуя, что не сможет побывать на митинге.

Вместе с двумя солдатами он встал у ворот. Трое караульных на одном посту никого не могли удивить: время было тревожное. Цветов распорядился никого не впускать и не выпускать.

По улице шли люди, заполнив ее до краев. Они пели революционные песни:

Сверху, с третьего этажа казармы, грохнул винтовочный залп, и толпа, на секунду дрогнув, остановилась, но никто не упал. Артем, испуганно подняв голову, увидел высунувшиеся из форточек стволы винтовок: они целили в небо. Тогда, подняв винтовку, он сам начал стрелять вверх, потом сдернул папаху и радостно закричал:

— Ура-а-а-а!

Солдаты караула распахнули ворота. Рабочие заполнили казарменный двор. Сильные руки подняли Артема и стали качать, он очутился в самой середине толпы, высоко поднял винтовку, чтобы ненароком не задеть кого-нибудь штыком. Когда его опустили на землю, пожилая работница, до самых глаз закутанная платком, вдруг обняла его и поцеловала холодными губами. Женщина плакала и, всхлипывая, говорила:

— Теперь солдаты за нас. Родные вы мои...

Кто-то хлопал Артема по спине, кричал: «Спасибо! Спасибо!» Очнулся он только тогда, когда насмешливый девичий голос произнес над самым ухом:

— Да ведь он еще совсем мальчишка!

Артем обернулся. Сзади стояла девушка, и первое, что он увидел, были смеющиеся, удивительно ясные, словно налитые прозрачной голубой водой, глаза.

* * *

Толпа вынесла Артема на Литейный. Широкий Литейный проспект был виден с моста во всю его глубину. Повсюду колыхалось море людских голов, и он понял: «Началось!»

— Да, началось, — как бы отгадав его мысли, сказал Щербатов, когда взволнованный Артем вбежал к нему в комнату. — Теперь народ не остановишь.

Артем усмехнулся и посмотрел в окно. А там шумело людское море. Красные флаги, знамена распустились над ним, словно паруса. В сторону Невского шли рабочие Выборгской стороны.

Вместе с Щербатовым они вышли на проспект и примкнули к демонстрантам.

«То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и тучи слышат радость в смелом крике птицы...» — вспомнил Артем слова из «Песни о Буревестнике».

Какими-то окольными путями на Литейный проспект проникли колонны из-за Невской и Нарвской застав. Радостное чувство владело Артемом. Он хотел одного — действовать.

На Невском колонны сворачивали влево, к Знаменской площади. Возле Аничкова моста Невский проспект был перекрыт: стоял эскадрон казаков. Похоже, что его только что пригнали сюда: от разгоряченных лошадей шел густой, клубящийся в морозном февральском воздухе пар. Кто-то рядом с Артемом тревожно сказал: «Неужели посмеют?»

Откуда-то донеслось протяжное: «Эскадрон!» — и кони сорвались с места. Демонстранты шарахнулись к домам, открывая широкий проход.

Казаки, хмурые, не глядя по сторонам, проскакали по проходу.

На Знаменской шел митинг. Ветер налетал порывами, и до Артема доносились лишь отдельные слова.

— Про что говорят? — спросил Артема усталый, с ввалившимися щеками человек, стоящий рядом.

— Кажется, про войну. Плохо слышно.

О чем другом мог говорить оратор — маленькая фигурка, поднявшаяся над толпой, как не о войне. О ней думали все. От нее шли все беды. «Нас призывают... до победного... — слышал Артем. — А мы хотим... хлеба... мира...»

Вдруг толпа дрогнула, и раздался громкий, протяжный крик:

— Поли-и-и-ци-я!

Из-за Балабинской гостиницы вырвались конные полицейские. В воздухе тускло блеснули шашки. Артем увидел, как покачнулось знамя. На какую-то секунду его полотнище закрыло полицейского. Вокруг знамени завязалась борьба. Полицейского стащили с лошади. Замелькали шашки. Вдруг в толпе раздались возгласы, хлестнуло несколько выстрелов.

И в это время Артем увидел девушку, ту самую, которая сказала о нем: «Совсем еще мальчишка». Она тоже пробиралась вперед, к полицейским, которых стаскивали с коней демонстранты. Артем крикнул, не слыша самого себя: «Куда! Куда! Убьют!» — но девушка не обернулась. Подняв перед собой винтовку, Артем щелкнул затвором, поймал в прорезь мушки серую фигуру пристава и дернул спусковой крючок. Мимо. Он выстрелил еще раз, и фигура тяжело рухнула с лошади. Больше у него патронов не было. А сзади чей-то истошный женский голос повторял:

— Да стреляй ты... Стреляй!..

Он рванулся вперед за серым платком девушки, чтобы остановить ее, но она уже скрылась. Артем растерянно оглянулся. Стоявший за ним человек, по виду рабочий, ударил его по плечу и радостно крикнул:

— С нами, солдат? Молодец! Пойдем вместе фараонов бить...

* * *

С этого дня Артем считал себя настоящим революционером. Он участвовал в революционных демонстрациях, стрелял в полицейских, митинговал, выполнял поручения партийной организации. Но членом партии большевиков он еще не был. Он еще только начинал проходить великую школу борьбы за справедливость против гнета и насилия.

Многого он еще не понимал, не всегда знал, как ответить на вопросы своих товарищей, что надо сказать на митинге. Митинги возникали стихийно, чуть ли не на каждом углу. Политических партий в февральские дни семнадцатого года обнаружилось такое множество, что разобраться было сложно. Красные банты нацепляли на себя чуть ли не все. Буржуазные газеты кричали о бескровной революции.

Во главе Временного правительства после отречения царя оказался... князь Львов. Не царь, так князь. Что из того, что и он, этот кратковременный правитель, также нацепил на себя красный бант.

Лосев, Щербатов и Лапшин привлекали Артема к революционной работе, давали ему поручения, объясняли непонятное, требовали от него, чтобы он находил время для чтения книг. Часто Артему казалось, что книги сейчас — лишнее, что сейчас нужно действовать. Однажды он так и сказал об этом Щербатову.

— Действовать, конечно, надо, — ответил Щербатов, — спать нельзя, можно все проспать. Но ведь как ты будешь действовать, если в мозгах темно, если в них много путаницы? Ясная цель должна светить нам впереди. И надо знать, какими путями дойдешь до этой цели, какими средствами добьешься победы. Дело наше большое, общечеловеческое, его нельзя проиграть из-за невежества. Революция — это не пых-пых, пострелял и покричал «ура». Придется нам и воевать, и бороться, и строить. Для этого нужны знания. Горячности у тебя хватает, а вот знаний... знаний мало.

Времени для книг почти не было, но все же Артем прочел все рассказы Горького, какие только смог достать. Тут были: «Макар Чудра», «Мальва», «Двадцать шесть и одна», «Песня о Соколе». Но все же впечатление, оставленное в его памяти «Песней о Буревестнике», было ни с чем несравнимо. Эта песня жила не только в памяти Артема, она жила в его сердце, он весь слился с ней.

Все чаще и чаще заходил Артем на завод, беседовал с дядей Сашей. Лапшин привлекал его к работе в большевистской организации завода. И на вопрос Артема, скоро ли он снова будет работать на заводе, Лапшин улыбаясь отвечал:

— Подожди, парень, придет и твое время.