Кажется, после той поездки в горы мы стали немного ближе. Теперь находиться рядом с мужем гораздо комфортнее. Мы как куриное и утиное яйцо, которые по странному стечению обстоятельств оказались в одной корзине. Похожи, но все же разные. Я не хочу силой преодолевать этот барьер. Когда ставишь перед собой невыполнимые цели, в конце концов начнешь отрицать и самого партнера. В итоге это принесет лишь ссоры, которые ранят вас обоих. Муж тоже не требует от меня быть похожей на него. Он действует методично, то сближаясь со мной, то отдаляясь на безопасное расстояние. Но почему-то он вцепился в идею с общим альбомом. И зачем ему такая ерунда? Наконец я подняла обе руки, показывая, что капитулирую. Самодельный альбом, в котором нет ничего особенного, но который он так хотел. Муж вышел с фотоаппаратом в руках. Как он справится с неприятным чувством, которое будет преследовать его после окончания контракта? Даже если снимки разрезать на кусочки и сжечь, память запечатлеет их надолго. Муж показал мне камеру, которая по праву заняла бы почетное место среди музейных экспонатов. По его словам, это подарок, полученный в детстве от отца. Возможно, он так привязан к этой камере потому, что она была для него первой. Фотоаппарат был небольшой, но весьма экономичный. На пленке с тридцатью шестью кадрами можно сделать семьдесят два снимка. Пусть качество немного ухудшается, но в этом все равно есть свое очарование. Камера старая, но муж явно заботился о ней все это время.

– Эта милашка абсолютно здорова и нисколько не болеет.

– Красивая, как игрушка. Давай я тебя сфотографирую.

– Давай вместе.

– Я не люблю фотографироваться. Давай сюда.

Было непросто сделать снимок, глядя в маленький видоискатель. Я кое-как выстроила кадр, чтобы муж оказался посередине, и резко нажала кнопку затвора. Думала, что камера издаст громкий треск, но она отозвалась лишь глухим щелчком. Я фотографировала мужа, меняя ракурсы, а затем на камере загорелся красный огонек. Когда я спросила почему, муж ответил, что вокруг слишком темно. Вот она и показала свой истинный характер. Муж поднял жалюзи на окнах до упора. Комната вмиг залилась солнечным светом, и камера больше не упрямилась. Я снова запечатлела мужа. Его естественная улыбка выглядит хорошо, но и хмурый вид тоже ему к лицу. То, как он спокойно смотрит в камеру, вызывает во мне необъяснимое чувство умиротворения. Щелк, щелк, щелк. В последний раз я фотографировалась в день своего совершеннолетия. Мне было сложно стоять перед камерой, даже когда было нужно сделать фото на удостоверение личности. Потому что я до сих пор не оправилась после смерти Хеён. Мы с Сиджон сознательно не говорим об этом. Слишком тяжело.

– Дорогой, повернись немного.

Щелк, щелк, щелк.

Сиджон, Хеён и я были неразлучны со времен старшей школы. Но Хеён умерла на следующее утро после вечеринки в честь собственного совершеннолетия. Она сама организовала ее, поэтому никто не мог представить себе такой исход. Когда мы с Сиджон прибыли в один из номеров мотеля, куда нас позвала Хеён, все уже было подготовлено. Она накрыла на стол, украсила полностью красную комнату ленточками и воздушными шариками, откуда-то достала праздничные колпачки и даже караоке-машину. Место, где разрешено все то, что в обычной жизни подверглось бы осуждению. Мотель был именно таким местом. Мы укладывали волосы взбитыми сливками, наряжались в пеньюары, чтобы пародировать Мэрилин Монро, разбрасывались салфетками и пели рождественские песни. Я даже не помню, когда мы уснули той ночью. Только открыв глаза на следующий день, я поняла, что меня все-таки сморило. Повсюду были разбросаны салфетки, раздавленные фрукты и закуски. Бардак получился такой, словно мы развлекались под действием галлюциногенных препаратов. Сиджон спала рядом со мной, а Хеён нигде не было видно. Ее сумка и мобильный были на месте. Решив, что она ненадолго вышла, я разбудила Сиджон, и мы понемногу начали прибираться. Но время шло, а Хеён все не появлялась. Она была хорошей девочкой, но в праздники доставляла неприятности. Мы собрали вещи, сдали ключи от номера и решили подождать ее перед мотелем. Думаю, простояли мы там около часа. Позвонив туда-сюда, в итоге мы решили набрать матери Хеён. Но тут услышали нечто неожиданное.

– Вчера что-то случилось?

– Кажется, мы слишком заигрались.

– Ночью произошел несчастный случай.

Хеён, которую мы все это время ждали в мотеле, оказывается, ждала нас в похоронном зале, глядя с памятного портрета. Прощальная церемония прошла тихо. Никто не бился в истерике. Мать Хеён сидела у стены, словно каменное изваяние, крепко сжимая в руках платок. Когда-то моя мама говорила, что родители могут болеть, лишь если это никак не повлияет на дела их детей, а если родители все же заболевают, когда дети заняты, то просто делают вид, что здоровы. Никто в здравом уме не стал бы винить их в этом: видя, что ребенку некомфортно, родитель в любом состоянии будет готов помочь ему. В тот день казалось, что матери Хеён очень больно. Ее душа будто разрывалась на части из-за того, что у дочери больше не осталось дел в этом мире. Она внимательно посмотрела на нас, как бы спрашивая: «Что случилось?» В наших глазах, должно быть, было написано: «О чем вы?» Но мы были грешницами, которые спали, не заметив, как подруга куда-то вышла ночью, поэтому весь оставшийся вечер лишь просили за это прощения. Только после того, как отец Хеён предложил нам поесть перед уходом, мы все-таки разрыдались. Когда она вышла из мотеля? Мы же развлекались все вместе – так почему несчастный случай произошел перед ее домом? Да и какой несчастный случай мог привести к таким одиноким похоронам? В зале было так тихо, что казалось, будто слышно, как падает каждая слезинка, пролитая мной и Сиджон. Отец Хеён проводил нас к столу. Мы сели спиной к двум тетушкам и принялись есть. Людей в зале было настолько мало, что даже сотрудник, который разносил еду, просто вернулся на свое место и сидел с отсутствующим выражением на лице до конца церемонии.

– Что с ней случилось?

– Слышала, во сне захлебнулась рвотой. Раз так говорят, будем так думать.

– Даже сказать нечего. Она словно ребенок, который умер, когда его оставили спать на спине без присмотра.

Вот о чем говорили две тетушки. Раз так говорят, у нас тоже не было выбора, кроме как считать, что это правда. Она умерла, потому что дыхательные пути что-то заблокировало. Конечно, человек может умереть и так. Но, как по мне, это не слишком правдоподобная причина для смерти девушки, которая исчезла в разгар празднования собственного дня рождения с подругами. Сиджон, похоже, тоже не поверила. Возможно, рационального обоснования у нас не было, но мы думали об одном и том же. Самоубийство. Это осознание лишило нас дара речи. Бурная вечеринка оказалась кануном смерти. Нет слов. Поэтому нам пришлось принять причину, которую озвучили. Через несколько дней после похорон Хеён ее мать позвала нас в дом. Возможно, хотела рассказать нам правду или же услышать правду от нас. Но, вопреки нашим ожиданиям, она не стала даже упоминать о случившемся – просто оставила нас в комнате дочери, сказав, что мы можем взять что-то на память. На самом деле, жива была Хеён или мертва, мы отдалились друг от друга еще задолго до этого. В моей комнате было много вещей, напоминающих о ней. Но я не могла отделаться от тяжелого взгляда ее матери. Он следовал за мной всюду, до чего бы я ни дотрагивалась. Меня это напрягало. Словно мне следовало выразить свои соболезнования даже вещам подруги. В этот раз мне на глаза попался ее фотоальбом. Просматривая ее фотографии со старшей школы, я вдруг поняла, что меня на них нет. Меня нет. Не было ни единого снимка со мной вместе и даже групповой фотографии класса, на которой я должна была оказаться. А еще я не видела альбома, который сделала для Хеён, когда мы были очень близки. Но почему? Я не могла спросить. Потому что она уже мертва. В этот момент я ощутила, словно убили уже меня – с помощью фотографий. Мне хотелось выйти из комнаты как можно скорее. Я взяла позолоченную пуговицу из шкатулки для драгоценностей на туалетном столике. Не знаю, почему она там оказалась, но, если честно, и знать не хотела. Мне просто нужно было поскорее смыться отсюда. Помню, что Сиджон подобрала пару меховых варежек. Когда я вышла из комнаты, мать Хеён посмотрела на мои руки:

– Этого будет достаточно?

– Я повешу на шею, как кулон.

Ее лицо ничего не выражало, а взгляд был холодным, словно сталь, как будто я горевала не так сильно, как она ожидала. «Вам должно быть еще грустнее. Не так ли?» Мне это было не по душе.

Стиральная машина издала звуковой сигнал и затихла.

– Помощь пришла откуда не ждали! И зачем тебе так много фотографий, а?

– Чтобы было из чего выбрать. Не думаю, что на всех я вышел хорошо.

Я вернула камеру мужу и направилась в прачечную. Опустошив машинку, я сложила влажное белье в корзину. Больше всего здесь мне нравится то, что можно развешивать вещи во дворе. В холодную погоду они могут покрыться льдом, но в другие дни все хорошо высыхает даже на зимнем солнце. Хотя я стираю тем же порошком, что и дома, белье пахнет иначе, чем то, которое развешиваешь на балконе. Муж стоит у окна гостиной с камерой в руках. Я сделала вид, что не заметила его, и продолжила развешивать вещи. Фотография будет сделана издалека, и я повернулась спиной так, чтобы моего лица не было видно. Я смотрела на ворота. Это я трясу белье так сильно или все мое тело дрожит? Такое чувство, словно по ту сторону ограды кто-то стоит. В последнее время я часто ловлю себя на этой мысли. Я поставила пустую корзину рядом со стиральной машиной и шумно вздохнула. Да, сделаю это сегодня. Было кое-что, о чем мне непременно хотелось поговорить с мужем.

– Дорогой, будешь пиво?

– Давай.

Я принесла из кухни несколько банок и простые закуски. С чего бы начать? Чем больше опыта, тем ниже уровень доверия к клиентам. Они очень тесно взаимодействуют с компанией, поэтому заменить одного из нас, сотрудников, можно без особого труда. Если что-то пойдет не так, придется заплатить компенсацию и уволиться. И все же ничего не поделать. Я не могу вынести это бремя в одиночку. Навязчивые мысли душат меня. С меня хватит и воспоминаний о Хеён. Что ж, посмотрим, каким будет результат. Первым делом я смочила горло пивом. А затем спросила:

– Ты ничего не слышал об Ом Тхэсоне?

– Совсем немного. Вроде бы его изолировала твоя компания. А что?

– Просто любопытно. Строгая, оказывается, изоляция…

– Собаку, которая укусила человека, обычно усыпляют.

– Ты шутишь, верно? Жалко же.

– По-твоему, собака, которую жалко, может продолжать нападать на людей?

Мужа не должны волновать наши с Ом Тхэсоном отношения. Казалось, он просто был доволен, что ворвавшегося в его дом беспризорного пса схватили и увели куда подальше. Хотела бы и я не переживать об этом. Да уж, совсем не понимаю этого мужчину. Слишком уж разнится его отношение к людям. «Мне все равно, кто они, меня заботишь только ты». В доброте моего мужа чувствуется категоричность. Никогда не видела, чтобы он выходил из себя. Даже такие холодные слова произносит спокойно, с улыбкой. Он напоминает человека, который отправляется на сафари на машине. Кажется, странные люди, которые вдруг появляются тут и там, для него выглядят экзотично. Но это ведь не значит, что можно убивать всех без разбора?

– Может, съездим туда?

– Зачем?

– Мне немного не по себе. Он все-таки связан со мной. Но в такие места могут отправляться лишь сотрудники в должности начальника департамента и выше.

– Не зря же у вас существует система рангов. Чем выше поднимаешься, тем больше вещей приходится хранить в тайне. Не нужно заранее погружаться во все это, чтобы потом болела голова.

– Вряд ли я когда-то стану начальником департамента, значит, можно взглянуть одним глазком. Нет ли способа попасть туда, минуя компанию?

– Не думаю, что его не существует. Ты так хочешь поехать?

– Если ты не возражаешь.

– Насколько ты мне доверяешь?

– Ровно настолько, насколько обычно жена верит мужу.

– Пойдем подышим свежим воздухом.

Муж поднял банку пива и протянул мне, чтобы чокнуться. Я тоже слегка приподняла свою и поднесла ближе. Звенящую тишину нарушил глухой стук банок. Ом Тхэсон с самого начала мне не понравился. Я раз за разом ему отказывала, но затем поняла, что это бесполезно, поэтому обратилась за помощью к NM. Пока он не пришел ко мне на работу, я считала, что он просто хочет со мной сблизиться. «Ты одинока, и я хочу стать для тебя человеком, на которого ты сможешь положиться». Я посчитала, что он действует опрометчиво из-за благих намерений. И все же он мне не нравился. Не люблю людей, которые используют добрые намерения как инструмент манипуляции. Тех, кто лишает других права выбора, прикрываясь благими побуждениями. Кто думает, что цели, которые они считают благородными, так же благородны и для остальных. Меня это бесит. Отчасти такую мою реакцию можно списать на специфику профессии. Конечно, теперь я понимаю, что добрых намерений у него не было. И раз я это знаю, должна бы радоваться, что его больше нет. Но на душе отчего-то кошки скребут. «Почему вы меня ненавидите?» Его слова продолжают звучать у меня в голове. Его театральная жизнерадостность тоже почему-то все еще тревожит меня. Он был похож на ребенка, который заставляет себя улыбаться, даже когда его бьют. Как он стал таким? Он говорил, что у него есть младшая сестра. Наверняка она его ждет. Хотела бы я знать, что все прошло хорошо. Я просто хочу освободиться от этой ситуации, вырваться из непонятно откуда возникшего чувства вины.