Теперь мне нравилась галерея на стене. С фотографиями моей утраченной подруги. Я почувствовала, что она улыбается мне по-сестрински. А у меня никогда не было сестры, так что мне это понравилось.

Я взглянула на снимок маленькой Лике с медвежонком.

– Ты любила ее, – сказала я. По правде, я не знала, к кому я обращалась – к Лике или Кристине. Может, к ним обеим.

Внезапно я ощутила знакомую душевную боль. Передо мной всплыл образ сына из восьмидесятых, как он играл с фигурками Люка Скайуокера и Хана Соло. Сопровождал звуками удары световых мечей. Это воспоминание было своеобразной судорогой. Потому что оно никогда не могло бы стать нейтральным, всегда воспринималось сквозь призму моего стыда и отвращения к себе. Так что да, дом стал ощущаться иначе, я чувствовала себя иначе, но не совсем.

Даже моя новая приязнь к дому сопровождалась виной, оттого что Карла рядом нет. В этом была моя беда. Вина приходила вместе со счастьем, волоклась за ним по пятам.

Я взглянула на фотографию Кристины с Фредди Меркьюри в гостинице «Пайкс», попыталась снова обрести равновесие. Она выступала той ночью. Я смутно чувствовала ее восторг. И следующий за ним тяжелый и одинокий день. В то время она жила как на эмоциональных качелях – то падала, то взмывала ввысь, но потом ее коснулось Присутствие, La Presencia, разглядев ее потенциал.

Перед тем как лечь, я прошла к книгам и взяла «La vida imposible» Альберто Рибаса. «Невероятная жизнь». Или «Жизнь невероятна». Лучше перевести слово в слово, ведь это так подходит Альберто. До смешного величественно и сентиментально, как большая мечта.

Я принялась рассматривать иллюстрацию на обложке. Море и Эс-Ведра сняты с Кала-д'Ора, понимала я теперь. И линии, символизировавшие свечение воды, явно обозначали La Presencia.

Я открыла на странице 153 и автоматически перевела с испанского:

«Даже когда доказательства были неопровержимы, как в случае в Манисесе, подтвержденные множеством свидетелей и уже рассекреченными отчетами испанских ВВС, люди предпочитают не верить, ведь проще отмахнуться, чем рискнуть и радикально изменить точку зрения…»

Я пролистала чуть дальше:

«Существуют свидетельства, что с момента прибытия La Presencia проявляет странную активность по спасению природы Ибицы. Например, рассказывают о рыбаке, которого спас „свет в океане“, а потом у него развились паранормальные способности, и во время воздушного налета сил Франко в 1936 году он почувствовал себя защищенным, а его способности усилились. Рыбака звали Хуан Бонанова. Он утверждал, что по его венам тек голубой свет, и говорил журналисту, что чувствует связь со всеми живыми существами Ибицы, что ему удалось послать им сигнал. Другие подтвердили его слова, сообщив, что видели, как однажды ночью звери вели себя странно. Все они действовали заодно, направились вглубь острова, подальше от бомбардировок города Ибицы и побережья. Есть даже сообщение (воспоминание десять лет спустя), что стадо диких коз напало на солдата и убило его – возле церкви де-ла-Маре-де-Деу-де-Хесус, хотя правительство Франко опровергало эти рассказы как „антинационалистскую пропаганду“».

Я отложила книгу.

«Сигнал», – подумала я. О нем же писала и Кристина. Теперь я им заинтересовалась. Я осмелилась задуматься, есть ли во мне такая сила и что требуется, чтобы ее освободить. Сила говорить с животными бо́льшая, чем у доктора Дулиттла или Тарзана. Общаться с тысячами одновременно. Объединить зверей на благо природы. Я подумала, что это любопытно. Я прониклась теплым чувством к Альберто, но не хотела брать его с собой в постель, даже в форме книги. Так что я взяла «Графа Монте-Кристо». Как я уже говорила, я обожала эту книгу в юности. И поняла, что мне не нужно ее перечитывать. Я помнила ее целиком. Неделю назад я не смогла бы процитировать ни строчки. А теперь могла бы начитать аудиокнигу. Я могла прочесть ее наизусть с любого места, выдернуть фразу, как волосок со своей головы.

«В этом мире нет ни счастья, ни несчастья, то и другое постигается лишь в сравнении. Только тот, кто был беспредельно несчастлив, может испытать беспредельное блаженство…»[84]

Я поняла, что это правда, Морис. Все относительно. В математике числа имеют большее или меньшее значение по сравнению с соседями, на картине Леонардо да Винчи ночь окружает фигуру Иоанна Крестителя, чтобы свет, падающий на него, казался святым. Chiaroscuro[85], как сказали бы итальянцы и знатоки искусства. (Я давно узнала это слово из программы о Ренессансе, но не помнила, пока La Presencia не привнесло его в сознание.) Контраст света и тени. Вся жизнь – сплошное кьяроскуро. Ее смысл заключается в разнице между ними.

В общем, я отложила мистера Дюма и взяла книгу, которую точно не читала. «Полное руководство по обретению силы медиума. Том 8».

Открыла на случайной странице. Хотя, может, не такой уж и случайной. Потому что я оказалась в начале главы «ВИНА И ПОМЕХИ».

Прочла предложение: «Чтобы по-настоящему усилить свои способности и перейти на новый уровень, ваш разум должен быть чист. А ничто не засоряет ум так, как вина…»

Вот и все, что я прочитала, и этого было довольно. Я вспомнила, что Кристина сказала про банку из-под оливок. «Порой я ставлю банку из-под оливок возле своей кровати. У самого изголовья. Если сделаешь так, La Presencia будет говорить с тобой в твоих снах. Говорить то, что тебе нужно услышать. А сны будут самыми яркими из всех, что когда-либо тебе снились. Они будут наполнены целительной истиной».

Это стало последней фигуркой мозаики. И для меня она значила много. «Целительная истина». Именно это мне и было нужно. Если я хотела помочь всем, защитить Эс-Ведру и Ибицу от разрушителей жизни вроде Арта Батлера, мне требовалось сделать то, что у меня никогда прежде не получалось. Нужно было встретиться со своей виной лицом к лицу.

Пришло время увидеть истину.