– Он угрожал Софии, – сказала я, выйдя из транса и хлебнув пива, чтобы прийти в себя. В настоящем София отправилась в туалет, обнаружила я, поэтому воспоминание и прервалось.

Свой отчет я давала шепотом.

– Он убил кого-то. Какого-то политика. Может, и не одного. И он собирался убить Кристину. Полиция у него в кармане. И политики. Так оказалась возможна застройка Эс-Ведры. И этот план – лишь начало его новой фазы. Он хочет застраивать самые охраняемые уголки мира. И начинает с самой охраняемой зоны здесь. Он хочет испортить все красивые места на Земле до последнего.

– Зачем? – удивился Альберто.

– Может, ему нравится сама идея, – предположила Марта. – Он воспринимает это как игру. Притворяется, что заботится о природе, и разрушает ее.

– Порой люди сами не знают, почему они что-то делают, – сказала я, вспомнив себя с Эйденом Дженкинсом в школьной кладовке. – Их просто влечет к плохому, потому что им кажется, будто они здесь именно для этого. И это входит у них в привычку, если они не умеют любить по-настоящему. – Тут я очнулась. – И у него есть способности. Так он убивает людей. Они согласились дать ему не только скалу, но и море вокруг. Есть в нем что-то нечеловеческое. Поэтому Кристина не могла его разглядеть. Может, у него есть таланты… Может, он тоже входил в контакт с La Presencia.

Альберто покачал головой.

– La Presencia помогает только хорошим. Оно никогда бы не помогло тому, кто способен причинить вред.

– Разве не все мы способны причинять вред? – удивилась я.

Марта ущипнула себя за руку, затем взглянула на отпечаток ногтей на коже и довольно улыбнулась. Было в ней что-то мазохистское.

– Нет, – сказала она. – Не так, как он. Но вы правы насчет политиков. Должно быть, он угрожал другим членам парламента. Видимо, так и есть. Они бы ни за что не сдались так просто.

Я поделилась новой информацией из мыслей Софии.

– Они объявят о гостинице завтра.

– В день протеста? – изумилась Марта. – Он рехнулся?

– Возможно, – вздохнул Альберто. – Но и ты тоже, если думаешь, что протест еще возможен. Мы – акулы, которые чувствуют бурю прежде, чем та нагрянет.

В баре было людно, туристы перемешались с местными.

Марта кивнула.

– Да. Но в отличие от акул, мы способны остановить эту бурю.

Пара женщин прошла мимо, оставив флаеры о выступлении Лике в «Амнезии» на столиках. (Альберто сказал мне, что флаеры, хоть еще и использовались, были «старомодным средством общения на Ибице, пока не появился „ТикТок“». В прежние дни именно так люди узнавали о событиях.)

Женщины заметили Марту.

– Hola, Марта!

Марта обрадовалась им.

– Привет, девчонки. Знаете о завтрашнем протесте? Против застройки Эс-Ведры? Встречаемся возле «Mar y Sol».

– Ой, прости, мы бы рады прийти, – сказала одна из них. – Но мой брат играет на вечеринке у бассейна возле Кала-Комте и позвал меня.

Улыбка Марты напоминала гримасу.

– No importa… chao…[82]

Когда они ушли, Альберто с нежностью посмотрел на дочь и пожал плечами.

– Видишь, это ничего не изменит. И ставки слишком высоки. Просто отзови протест.

– Папа, прошу. Я знаю, что ты просто хочешь меня защитить, но, если Арт Батлер получит Эс-Ведру, в безопасности не будет никто. Это только сделает его сильнее. Мы должны выступить сейчас. Брось… Ты вечно говоришь, что любишь коз, потому что они упрямые и делают так, как лучше для них. Так что будь козлом, папа. Каким ты был всегда. Не давай слабину сейчас.

В глазах Альберто блестела печаль. Он так хотел сказать ей про свой диагноз. Он собирался. Он был на грани того, чтобы признаться, что рак все же его прикончит. Хотел объяснить ей, что именно поэтому слабеют его таланты.

Но понял, что должен быть на ее стороне. Он вечно пытался защитить всех, потому что не мог обезопасить себя. Дочери скоро будет тридцать. Он должен позволить ей быть взрослой. Он не мог защитить ее, попросив отказаться от самой себя. Она знала все риски и все же была готова выйти на митинг. Он гордился ею так, как только мог гордиться отец. Она всегда хотела быть избранной La Presencia, но Присутствие ее не коснулось. Это был ее шанс изменить что-то к лучшему, и он не собирался ее останавливать.

Это было удивительно, эта перемена внутри него. Будто легкий ветерок затих, и солнце стало светить ярче и теплей.

– Tienes razón, mi vida[83]. Пусть дружище Нострадамус нами гордится. Будем козлами!

Марта повернулась к отцу, улыбаясь самой сложной улыбкой на свете. В ней соединились надежда и страх, дерзость и любовь.

– Спасибо, папа.

Признаюсь, в это мгновение я слегка позавидовала их узам. Это была не привычная горечь воспоминаний о Дэниеле, но тоска по семье. По привязанности. Желание не быть старой одинокой Грейс.

Но еще я глубоко восхищалась отвагой Марты, когда она решительно встала и направилась по булыжной мостовой к ресторану.

– Mierda, – выругался Альберто и пошел вслед за дочерью. – Она рехнулась.

И я присоединилась к ним.

Когда мы подошли к Марте, она извинялась перед Хорхе и Софией за то, что прерывает их ужин, но тут же перешла к делу.

– Завтра будет протест, – сообщила она им по-испански, и вся публика резко притихла.

София холодно улыбнулась Марте. Ее выражение лица, поняла я, совершенно не соответствовало мыслям. Может, это неотъемлемое качество любого политика. Чтобы мимика не выдавала его мыслей.

– Это ничего не изменит, – сказала София. – Вы ни за что не соберете достаточно людей, чтобы остановить застройку.

– Когда люди узнают, что за этим стоит Арт Батлер, они придут, – ответила Марта. – Особенно после того, что он устроил в Кала-Льонге. Эс-Ведра особенная. И воды вокруг нее – тоже. Это не только вопрос экологии, она – символ. Это душа острова. Никто не захочет, чтобы Арт Батлер украл его душу. Ибица не продается.

Я почувствовала панику Софии. По этой причине они не выдавали информацию. Чтобы у протестующих не возникло повода для злости.

– При всем уважении, мисс Рибас, вы не вполне понимаете, с чем имеете дело. Я настоятельно рекомендую вам выйти в соцсети и отменить протест. Ради вашего же блага. Партии договорились между собой, что сделка состоится.

Альберто вздохнул.

– Но вы влиятельная персона. По этому вопросу ваше влияние максимально. Без вашей поддержки этого бы не случилось. Ваше слово перевесит все. Вы ведущий представитель партии большинства, София, ее глава, вы можете это остановить.

Нога Марты отбивала дробь. Теперь на нее было направлено общее внимание. Мы с Альберто стояли по бокам от нее, и все смотрели на нас. Весь ресторан пялился.

– Сколько? – спросила Марта.

– Что?!

– Вы сказали, мы ни за что не соберем достаточно людей на улицах, чтобы предотвратить строительство гостиницы на Эс-Ведре. Мне любопытно, сколько будет достаточно.

Муж Софии попытался вмешаться. Он открыл было рот, чтобы осадить Марту.

«Заткнись, Хорхе», – приказала я. И так и случилось. Как и с Брайаном. Его рот захлопнулся, как устрица, и весь его вид говорил о том, что он не понимает, что с ним творится.

Улыбка Софии почти сошла с ее лица, но не до конца.

– О чем вы?

Марта была тверда.

– Вы только что сказали, что мы ни за что не соберем достаточно людей на улицах, чтобы остановить строительство гостиницы на Эс-Ведре. И мне любопытно, сколько будет довольно?

Тут Альберто встрял из-за ее плеча.

– Десять тысяч? Столько выходило в тысяча девятьсот девяносто девятом. Помните, София? Мы ведь оба там были! Вы ведь тогда были моложе? Вам не было плевать. И мы остановили это. В том январе. Мы не дали им превратить дикую местность в гольф-клуб, вынудили признать ее заповедной зоной. Помните? Кала-д'Ор. «Гольф! Нет!» – такие надписи люди клеили на машины. Может, столько подойдет? Десять тысяч?

София рассмеялась. Но внутри она стала хрупкой. Как яйцо.

– Вы ни за что не соберете десять тысяч человек на уличное шествие. Но если бы даже и собрали, нет, это не поможет.

– Как насчет двадцати тысяч? – спросил Альберто, худший переговорщик в мире.

– Папа.

Марта мягко ткнула его локтем в живот. Я знала, о чем она думает. Она думает: ни за что на свете двадцать тысяч не выйдут на протест. В тот момент она надеялась на тысячу, и даже это было много.

София теперь рассмеялась почти искренне.

– Двадцать тысяч? Двадцать тысяч человек. Это больше десяти процентов населения. Вы и впрямь думаете, что сможете вызвать двадцать тысяч человек? Я проверяла соцсети. Никому нет дела. Сейчас не январь. А июнь. Все хотят отдыхать.

Альберто теперь был тверд. Я видела, откуда это качество в его дочери.

– Но если бы мы собрали? Вы бы прекратили это? Вам бы пришлось, верно? Вы бы ведь прислушались к людям? Поэтому ведь вас и избрали?

– И в этом гипотетическом сценарии вы бы оплатили судебные издержки?

Альберто кивнул.

– Сорок тысяч евро. Я знаю, сколько стоит сдать назад.

– Скорее восемьдесят тысяч, – улыбнулась София. Она знала, что у Марты с Альберто нет столько денег. Заметила, что один из посетителей ресторана снимает все на телефон. – Так что да. Конечно. Я прислушиваюсь к людям. Говорю это при свидетелях. Если сможете покрыть судебные издержки, которые в ином случае будут взяты у налогоплательщиков, и соберете двадцать тысяч человек на митинг завтра днем, по рукам… Я откажусь поддержать проект.

– Что ж, мы это сделаем, – сказал Альберто. – Мы соберем людей и деньги.

София не прекращала улыбаться.

– Очень хорошо. Я человек слова. Если справитесь, я исполню обещание.

Когда мы уходили, Альберто бросил свои последние десять евро на столик у бара, а Марта взглянула на отца.

– О чем ты только думал?

Он пытался бодриться.

– Не волнуйся. Мы справимся. Есть у меня пара умных мыслей.