– В океане есть один кит, – начал он, глотнув свой сок.

– В океане полно китов.

Он кивнул.

– Но этот кит особенный. Он очень одинок.

– Ох. Бедный кит.

– Знаете, почему он одинок?

Я пожала плечами.

– У него нет интернета?

Он улыбнулся широко и победоносно.

– Вроде того. Все дело в звуке его зова. Киты любят общаться. Они постоянно издают звуки, но им нужно это делать на правильной частоте. А у этого кита крайне необычная, высокая частота. Пятьдесят два герца. Это самый одинокий кит в мире, ведь ни один другой кит не слышит зов на этой частоте. Это синий кит, а синие киты общаются на гораздо более низких частотах. Синие киты – Барри Уайт[68] среди морских млекопитающих. Очень, очень, очень низкие голоса. Так что бедняга с высоким тембром вынужден плавать в океане один, он не может завести друзей, ведь его никто не слышит. – Он улыбался, но в его глазах сквозила печаль. – Я был таким китом. Я писал о невероятных вещах, и никого не было на моей волне. Никто меня не понимал. Все думали, что я шут. Вроде как кит с высоким тембром. Даже моя дочь Марта не понимала меня какое-то время. Но я продолжал делать то, во что верил. И это было еще до того, как я контактировал с La Presencia. Я просто знал. Я был открыт новому…

Я покачала головой.

– И что же случилось?

– Что?

– Что заставило вас закрыться?

Его это оскорбило. Он откинулся на стуле. Пробормотал какое-то ругательство на каталанском, забыв, что я и это пойму.

– Я открыт. Я принимаю существование видов, которые…

– Я не об этом. Не про виды. Я про мысли. Я говорю о стене, которую вы возвели вокруг себя. Почему вы закрываетесь?

Он понимал, о чем я. Знал, что я вижу лишь серо-зеленую печаль и его широкие улыбки, отрицающие все остальное.

Я указала в сторону юной пары, которая спрыгнула с арендованного мопеда на заправке через дорогу и направилась к банкомату.

– Я могу прочесть их мысли с легкостью. Они провели день в комфортных шезлонгах на белом песке Эс-Кавальет, ели кальмаров на гриле и соленого сибаса в пляжном ресторане и оба тайком наблюдали за привлекательными незнакомцами. Их отношения сойдут на нет через две недели после возвращения в Берлин. Они в доброй сотне метров от нас. Но вы! Вы прямо передо мной, а я ничего о вас не знаю.

Мои слова повисли в воздухе, как мошки. А Альберто витал в облаках.

Фоном тихонько играла музыка.

– Вам нравится эта песня? – спросил он, возвращаясь к своей любимой теме. Музыке. – Послушайте. Она называется «Последний день лета». Группа «Кьюр»[69]. Я не отношусь к эпохе готов. Я скорее из эры «Роллинг Стоунз». Музыка протеста. Соул, Дилан, Джоан Баэз, Сэм Кук, Гил Скотт-Херон. Представьте меня с подведенными глазами! Но я всегда стремился быть открытым более поздней музыке. Это такая красивая песня. Джулия, моя жена, обожала «Кьюр». Мы ездили на их концерт в Палау Сант-Жорди в Барселону. Ей тоже нравилась эта песня. Она так недооценена. Немного грустная, обычно мне такое не нравится. Но вслушайтесь. Прислушайтесь к гитарам, как они создают звук, и он вырастает, как лес. Потом вступает вокал, и он естественен, словно тень. – Альберто замолчал. – Эта песня исключительная.

Он слегка напомнил мне Карла в этот момент. То, как он говорил о музыке, было своеобразной защитой, так он выражал свои эмоции, не называя их. Я собиралась вернуть его к теме беседы, но затем поняла, что мы обсуждаем ее сейчас. Приглашая прочувствовать музыку, а с ней – воспоминания и меланхолию, которую она навевает, он впускал меня в свой мир.

И когда он начал раскрываться, я поняла, что ему больно.

– Простите, – сказала я. – Просто, понимаете, мне хотелось узнать о вас больше. – Я собиралась спросить его прямо, болен ли он, но это показалось мне чересчур неделикатно, поэтому я сказала: – Например, мне было бы интересно узнать ваши мысли о Кристине.

Он вздохнул. Это был медленный, тоскливый вздох.

– Она была особенной. С ней я не чувствовал себя пятидесятидвухгерцевым китом. Она была на моей волне.

Я подняла бровь.

– Любопытно.

– Нет, – возразил он. – Такого вообще не было. – Он задумался, философски разглядывая свой сок. – Ну ладно, чуть-чуть было. Мы отлично проводили время. Сначала у нас были романтические отношения. Она недавно развелась, Джулия незадолго до этого скончалась. Кристина была очень добра ко мне, и Марте она нравилась. На несколько недель это превратилось в отношения. Но почему вы спрашиваете? – Он высокомерно поднял бровь. – Все потому, что я более притягателен, чем Эс-Ведра?

Я разглядывала его улыбку на загорелом бородатом лице. Было в нем что-то такое, наверно. Что-то дикое, чистое, вневременное. Его упрямство бесило и одновременно привлекало, позволяло предположить, что он не просто был тем метафорическим одиноким китом, но и хотел им быть.

Он читал мои мысли.

– Если вы вольетесь в общество, то исчезнете?

– Не знаю. Я всегда стремилась встроиться. Не люблю плыть против течения. Утомляет.

– Ну, теперь-то вы другая, Грейс. И поверьте мне, не так уж и плохо быть уникальной. Всегда себя осознаете. Всегда знаете, кто вы.

Тут я встретилась с ним взглядом и почувствовала, что внутри него что-то шевельнулось. Будто он вдруг открыл для меня свою книгу. Он накрыл мою руку своей ладонью. Это не было странно. Чистый дружеский жест.

Я решила, что сейчас самое время.

– В тот день в больнице. Вы сказали, что хотите уйти, чтобы сохранить все в тайне.

– Да.

– Да, но вы внезапно заторопились. И это было непонятно. Вы же никогда не скрывали своих убеждений. Вы написали книгу о них. Люди на рынке хиппи и в продуктовых знают о вас и ваших «безумных теориях». Так почему нужно было срочно убраться из больницы?

Он замялся.

– Я увидел кое-кого. Знакомую.

– Врача. Которую я встретила в аэропорту?

Повисла пауза.

– Да. Доктор Перес. Онколог. Мне нужно было уйти оттуда. Извините. Я не хотел вам говорить. И кому бы то ни было. Особенно Марте. Простите. Мне стоило открыться, но…

– Вы поправитесь?

– Я прошел все обследования поджелудочной железы. Кровь, ультразвук, все… И врач считает, что мне надо лечиться, но она не в курсе, что я вижу исход. Я вижу свое будущее. Что бы я ни делал, это меняет дату смерти на неделю или около того. Максимум три. Мы видим такое будущее, которое наступит, если ничего не делать. Это верно. Но порой ничего нельзя предпринять. Сейчас со мной все нормально, но в итоге…

Я понятия не имела, что сказать. Взяла его за руку. Сжала ее. Стена рухнула. Теперь я видела все. Ему оставалось около двух месяцев. Максимум. В последние дни ему будет очень худо. Он понятия не имел, последует ли он за Кристиной в другой мир. Я чувствовала, как его печаль перетекает в меня. Но это была уже не просто печаль. Вообще-то, печаль стихала. На смену ей приходили благодарность, облегчение и спокойная задумчивость.

– Я не хотел никого огорчать.

– Но La Presencia, – напомнила я. – Она ведь всех лечит. Не может ли она исцелить и вас?

Он покачал головой.

– La Presencia касается кого-то только раз. Может, в Саласии все иначе. Если я решусь и возьму этот билет в один конец, возможно, у меня будет шанс на исцеление. Кто знает? Полагаю, это сработает. Это может дать мне годы. Но оно не сделает меня или кого бы то ни было бессмертным. Земляне не должны быть бессмертными, Грейс.

Я вспомнила его реакцию на открытие, что Франсиско добрался до Саласии. Поэтому для него это было так важно. Это его выход.

Я старалась не расплакаться.

– Воздух там сладкий, – сказала я ему. – И море чудесное. Представляете, какие существа там живут?

Он теперь улыбался, и улыбка казалась совершенно искренней.

– Но пока я здесь. И воздух, и море здесь тоже прекрасны, так что я остаюсь… И я никогда не чувствовал себя более живым.

Я теперь смогла войти в его разум полностью.

Он был открыт.

Как луг.

Я вошла в его мысли и была с ним, и мы просто оставались на этой поляне, и не нужно было ничего говорить. Мы просто были вместе.

Полностью понимая друг друга.

На одной частоте.

Это было чудесно.

И вместе мы пили апельсиновый сок.