– О Боже, – проговорила я, когда закончилось видео. Мне это не понравилось. Я снова ощутила себя обманутой. Будто кто-то вложил в мою руку часы, которые мне были не нужны, и теперь заставлял платить за них.

Я почувствовала приближение панической атаки и, как обычно, начала производить арифметические операции и искать последовательности, чтобы успокоиться.

Видео длилось три минуты двадцать две секунды. «22 разделить на 3 равно 7,33. Корень квадратный из 3 равен 1,73…»

Альберто забрал у меня телефон. От жары в машине становилось только хуже. Я посмотрела в сторону моря. Из всей этой странной речи, которую я только что услышала, из всего этого безумия у меня в ушах звенело только слово «подруга». Если я была подругой, что ж она никогда не связывалась со мной на протяжении четырех десятилетий? Когда погиб Дэниел, когда я потеряла Карла, когда мне нужна была подруга, где она была? Я все думала про Лике в садовом центре.

«Она дала вам дом неспроста. Она вас наняла. Это ловушка. Вы – ее заместительница».

– Ох, – выдохнула я. – Это уже чересчур. Я этого не выбирала. Зачем мне этот дар?

– Я знаю только то, что он редок. И вам повезло, что вы… Кристина знала, что нужно позвать вас. Она видела будущее.

Этого хватило. Этот момент настал. Тогда-то чаши весов и пришли в движение. Я совершенно забыла про усиленный вкус апельсинового сока и новые чудеса вокруг. Я поняла, что жест Кристины не был бескорыстной щедростью.

– Это похоже на культ, – сказала я. – Какой-то жуткий культ.

– Ну, послушайте, вам не обязательно одобрять Кристинины методы…

– Они были и вашими тоже. Вы могли бы мне все объяснить!

– Было бы проще всего на свете прогнать вас. Я вас предупреждал. Но вы хотели узнать правду. Я говорил, что вас это изменит. Правда в том, что не Кристина выбрала вас, не я, а само Присутствие, La Presencia. Кристина лишь увидела это. Из тысяч людей, которых Кристина знала в своей жизни, оно хотело только вас. Мои силы слабы по сравнению с вашими. Они были слабей сил Кристины. Когда-то я был силен, но они угасают. Уходят, как отлив. Но вы особенная. Смотрите, что вам удалось в этой церкви…

– Ничего я не особенная, – возразила я. Эти четыре слова было очень легко произнести. Голос в моей голове твердил мне это семьдесят два года. Глубокое осознание собственной посредственности. – С чего мне быть особенной? Я старая замшелая британка. Учительница математики на пенсии из мелкого городишки. Я полное ничтожество, вот кто я. Полный ноль. Нет, даже не так. Я не ноль, я минус. Я посредственность, у которой никогда не было возможности влиять на мир. Разве что случайно менять его к худшему. Мой любимый сынишка, Дэниел, погиб, потому что я позволила ему взять велосипед в ливень, а сама листала чертов каталог, ведь это явно было мне интереснее, чем подвезти его до города. Он погиб под колесами фургона «Королевской почты». Я тот человек, который так ничего и не добился. Тот, кто подводит в последнюю минуту. Кто позволяет случиться плохому. Тот, кто довольствуется малым, потому что не заслуживает большего. Кто так и не получил работу в университете. Кто стал обычной учительницей, которая, возможно, только отвращала учеников от своего предмета. Я была неверна мужу. Я доказывала свою бесполезность снова и снова. Я не смогу. Это ошибка. Я не свободна от вины и греха, как чертов Хуан Бонанова. Я плохой человек. Я никогда не подойду для этого. Никогда не смогу послать волшебный сигнал всем животным. И не думаю, что я хочу этого. – Мое сердце бешено билось. – Никакая. Я. Не. Особенная.

– Напротив, – сказал Альберто, самодовольный, как обычно. – Кристина пыталась подумать обо всех, кого знала. За всю свою жизнь. А она знала множество людей. Она могла предсказать любой сценарий, любую возможность. К некоторым La Presencia, Присутствие, тоже бы пришло, но ни один не стал бы столь силен. Поэтому вы потеряли сознание в воде. И тот факт, что вы смогли перенестись в тысяча восемьсот пятьдесят пятый год, разбить аквариум с омарами, ткнуть вилкой в ногу того мужика одной лишь силой мысли, доказывает это. Все это необычно, muy, muy raro[64]…

– Мне не стоило тыкать вилкой в ногу того мужика, – произнесла я в раскаянии. – Не таким уж он был и плохим.

– Нет. Пожалуй, нет. Но вдруг кто-то очень плох? Убийца? Замышляет убить вашего друга? Вдруг вы могли бы предотвратить убийство…

– Я едва знала Кристину, – огрызнулась я. – Она мне не подруга!

Альберто кивнул. Выглядел он так, словно я и впрямь залепила ему пощечину.

– Возможно. Но она была моей подругой. Она была хорошим человеком. Сложным? Да. Плохой матерью? Наверно. Но хорошим. Редким человеком.

И на секунду мне показалось, что я вот-вот расплачусь, но, к моему стыду, это только сильнее меня разозлило.

– Никакая я не особенная, – повторила я снова с упорством маньяка. – Я эгоистичный человек. Я не смогла сделать единственное, что должна была сделать как мать. Я Грейс-неумеха. Я не спасаю людей. Я даю им умереть. Так, как я позволила погибнуть моему драгоценному Дэниелу. Я никогда за всю свою жизнь не сделала ничего храброго. Разве что этот переезд на Ибицу. Который, как я теперь понимаю, был самой большой моей ошибкой.

– Вы были учительницей. Что может быть лучше, чем быть учительницей? – Альберто не сдавался. Несмотря на воображаемую пощечину, он продолжал говорить. – Оно заметило что-то в вас. Не в той, какой вы были, но какой могли бы стать. La Presencia не интересует поверхностное. Оно смотрит в глубину.

– Мне за семьдесят. Я слишком стара для сентиментальных фраз, которые штампуют на магнитиках и вешают на холодильник, и слишком стара, чтобы стать той, какой могла бы.

Альберто с сомнением поцокал языком.

– Ну, мне семьдесят девять. И у меня нет холодильника. Но я обожаю сентиментальные фразы. Я сентиментален. И я забронировал первый урок самбы на следующий вторник. А потом я поеду в Кова-Санту танцевать в пещере и пить лимонад. Это ж Ибица! Возраст ничего не значит.

– Может, это и Ибица. Но это не для меня. Мне здесь не место.

– Порой мне кажется, что люди, которые не любят сентиментальничать, в действительности не любят чувствовать что-то в принципе. Они предпочитают смотреть на весь мир с усмешкой.

– А мне плевать, что вам кажется. Мне очень нравилось не чувствовать что-то в принципе. Я не желаю ничего чувствовать! Вы не имели права меня заставлять.

Все это была ловушка. Этот дом. Фото медальона. Каждое слово, которое исходило от Альберто.

К тому же никого мне не удастся спасти. Только хуже сделаю. Такая уж я.

– С меня довольно, – сказала я, заводя машину. – Я возвращаюсь домой. Смогу помогать людям своими талантами дома. Я поеду в аэропорт…

– Мои исследования показывают, что чем дальше от La Presencia, тем меньше силы…

– Да плевать.

– Может, подождем до завтра, тогда у вас будет время подумать?

Но я не хотела ждать до завтра. Я хотела вернуться. Я бы предпочла никогда не чувствовать нескончаемую радость от апельсинового сока, чем иметь дело со всем этим. Я не хотела танцевать в пещере. Хотела сидеть на диване и тупеть перед телевикториной. Позволить себе нескончаемую радость – это путь к нескончаемой боли. А ее я уже чувствовала и не хотела к ней возвращаться. Внезапно мне захотелось знакомой пустоты, без каких-либо событий. Я и впрямь тосковала по ангедонии.

– Нет. Я еду домой. Домой. Домой.

Это слово давало мне утешение. Оно казалось прочным. Как скала в океане.

– Но вы нужны острову. Здешним людям и животным. Вы сможете сотворить добро. Не только для… омаров… но в целом. И предполагаемый убийца еще на свободе. Человек он или нет. Вы сможете его остановить. Но вам не удастся сделать это дома. Чем дальше вы отсюда, тем меньше у вас талантов.

Я его проигнорировала. Попыталась не замечать его слова, как привыкла не замечать шум в ушах. Я вела машину с единственной мыслью:

«Скорей бы уже покинуть этот остров!»