Внутри было прохладно. Пол выложен глазурованной плиткой. Квадраты, наклоненные на сорок пять градусов, становились ромбами. Аккуратные скамьи на большом расстоянии друг от друга стояли вдоль нефа, разделенные широким проходом. Здесь было так спокойно, и я пожалела, что не бывала в церкви чаще в последние годы.

Думаю, я разыгрывала из себя неприступную. С Богом, я имею в виду. Хотела, чтобы Он достучался до меня. Доказал, что Он есть. Но теперь я понимаю, что так это не работает. Мы создаем собственную веру так же, как свои истории. Мы верим в то, во что хотим верить, но это требует усилий.

– Я приходил сюда ребенком, – сказал Альберто. – Моя мать была очень набожной. Я присутствовал на службах во всех церквях острова. Но чаще всего мы ходили в церковь в Санта-Агнес-де-Корона. В нашей деревне. Мы жили через дорогу от нее. У меня была ручная жаба. Пятнистая балеарская зеленая жаба. Самец. Я звал его Эль-Капитан. Брал его повсюду с собой. В кармане.

– Бедная жаба, – заметила я.

– Sí. Es verdad. После я общался с жабами, и они не любят проповеди. Как и карманы.

– А вы набожный? – спросила я его.

– Думаю, да. Но я верю, что если бог есть, то к нему приходят не через церковь. А через океан или лес. Я много узнал от жабы.

Я поцокала языком с высоты своего католического воспитания.

– А я люблю церкви, – сказала я. – В них обычно царят тишина, молчание и серьезность. Можно что-то узнать и здесь.

Помимо большой красивой иконы Христа над алтарем, церковь была проста, минималистична, и нам не потребовалось много времени, чтобы найти манускрипт. В стеклянном ящике, рядом с купелью со святой водой, у входа. В ящике была только рукопись. Разумеется, он был закрыт, но я открыла его с той же пугающей легкостью, что и дверь церкви. Я вообразила язычок замка, а затем уверенно представила, как он отодвигается, и он открылся. Потом я открыла ящичек и взяла в руки пожелтевшие страницы, прошитые лентами по бокам. Манускрипт, который Франсиско Палау написал, судя по дате на первой странице, в октябре 1855 года.

– Проведите пальцами по словам, – сказал Альберто. – Прочтите их, но и коснитесь пальцами тоже. Так это делается… Называется психометрия. Способность понимать мысли человека, касаясь тех предметов, которых касался он. Это очень глубокий и сильный способ чтения мыслей, он даже пересекает грань между живыми и мертвыми. Вы не просто читаете чьи-то мысли – это включает множество чувств, – вы почти становитесь им. В том времени и месте. По сути, это путешествие во времени…

– Не могли бы вы, – ответила я, – заткнуться, пожалуйста?

– Смотрите на слова, – прошептал Альберто.

– Ш-ш.

Но, как бы то ни было, я пристально смотрела на слова. Это были воспоминания священника, написанные на старомодном каталанском, о его прибытии на Ибицу с материка. О его изгнании сюда.

Почерк был изящным, буквы слегка отклонялись назад, будто на ветру, сопротивляясь скорости его письма. Он словно знал, что ему отмерено мало времени.

– Нет, – сказал Альберто. – Не эта часть. Перелистните ближе к концу. К его последнему путешествию на Эс-Ведру.

Я пробежалась кончиками пальцев по словам, ожидая, когда начнется психометрия, или, говоря научным языком, активируются мои биофотонные способности.

Я закрыла глаза, услышав далекий шум моря. Трудно сказать, был ли это настоящий прибой, недалеко от церкви, волны у подножья скалы. Или воспоминание о море. Море ведь всегда звучит как море.

– Вы слышите море? – спросила я Альберто.

– Нет, – ответил он мне. – Совсем не слышу. Здесь оно слишком тихое. Так что вы слышите что-то другое. Чего здесь нет. Я рядом с вами, но вы оставите меня на время. Вы встретите другого человека, из другого времени. Ненадолго. Buen viaje![61]

Его слова донеслись до меня уже приглушенно.

Море стало бурным. Я слышала, как оно бьется о скалы, и поняла, что теряю представление о времени и своей личности, перехожу в состояние текучести чистой и всепроницающей жизни. Я почувствовала краткое облегчение, будто сняла с себя тесный шлем, а затем оказалась где-то в другом месте и кем-то совсем иным.