И правда.

Церковь в Эс-Кубельс была геометрически идеальна. С аккуратными пилястрами по бокам кубического здания, побеленная так чисто, что слепило глаза. Крайне простая постройка на крутом берегу над морем, она успокаивала и навевала мысли о чем-то большем – я часами могла бы любоваться ею под вечерним солнцем.

Когда я вышла из машины, Альберто направился к кустам.

– Мне очень нужно, как это сказать по-английски… осушить свою анаконду.

Я отвернулась от него.

– Никто так не говорит. Ни единый человек.

– Напоить хорька, ну вы поняли? – продолжил он, ничуть не смутившись.

Он был так близок к животному, как только может быть мужчина. Помочившись, он вышел из кустов и присоединился ко мне на пыльной тропе.

Прежде чем мы достигли дверей церкви, я заметила под ногами ящерку. Она замерла, как умеют замирать ящерицы, и я ощутила ее парадоксальное состояние ума. Так же как в одних языках есть слова, которых нет в других, некоторые виды животных обладают эмоциями, которые людям совсем незнакомы. Ящерка, например, будто бы постоянно пребывает одновременно в состоянии настороженности и глубокой расслабленности, в полном единении с окружением, одновременно в ужасе от всего этого и в тихой любви к миру.

«Ты приближаешься, – сказала она мне загадочно. – Ты почти прибыла».

– Видите? – подтвердил Альберто. – Вы теперь понимаете мысли животных. Это ведь дар?

– И все же, мистер Рибас, я все еще не могу читать ваши мысли. Не странно ли это? Вам есть что скрывать, больше, чем рептилии?

– Боже, вы говорите это так, будто сравнение с рептилией – это оскорбление. Рептилии – самые искренние, благородные, чистейшие из всех существ. Они полны древней мудрости. Они понимают, каково это – быть. Когда они говорят вам что-то, они имеют в виду сразу множество подтекстов. Их мысли точнее хайку. Они…

Он стоял там довольно долго, на раскаленной пыльной земле, на самом пекле, и читал мне лекцию о ящерицах, его акцент колебался от испанского к американскому и британскому английскому, свойственному только Альберто. Но никакое экстрасенсорное восприятие не могло удержать мое внимание на том, что он говорил. Так что я уставилась в пространство. Смотрела за край утеса, поросшего можжевеловыми кустами, на море с его загадками. Наконец поток слов иссяк, и Альберто снова двинулся вперед.

Я знала, что дверь закрыта, еще даже не коснувшись ее. Сказала ему об этом.

– Закрыто.

Наверно, он тоже об этом знал. Нахмурился, глядя на дверь. Прямо прожигал ее взглядом. Я поняла, к своему восторгу, что он пытается – очень старается! – открыть дверь силой мысли.

– Слушайте, – пробормотал он, – раньше я легко открывал замки. Но недавно этот талант начал угасать. – Он глядел робко. Будто хотел мне в чем-то признаться. – Оно делает нас сильнее, но это не навсегда. Оно не делает нас бессмертными. – Крошечная трещинка в его защите. Я почти могла заглянуть в его душу, на чуть-чуть. Он вздохнул. Переключился. – Но поверьте мне, это самая важная часть исследования, и вы – единственный человек, способный его провести, так что нам нужно открыть дверь…

– Так я здесь ради вашего исследования?

– Да, – ответил он. Затем задумался. Нахмурился. Разозлился на себя. Скривил лицо, и не только от солнца. – Нет. Исследование важно, конечно. Потому что La Presencia важно. Но нет смысла объяснять вам это, потому что вы даже не знаете, что знаю я.

– Но вы говорили, что мне уже пора бы знать. Что я узнаю обо всем, что случилось с Кристиной. По этой-то причине я и пришла к вам на пляж в полночь.

Он выпятил нижнюю губу.

– Ох. Неужели? Я-то думал, это все мое очарование.

– Довольно смешно, но нет.

– Ох.

Он так приуныл, что мне почти стало его жаль. Почти.

– Я отправилась нырять, потому что хотела ответов. Вы мне их обещали. А все, что у меня до сих пор есть, это «исчезла в море»…

– Я думал, что это вам все объяснит, – ответил он. – La Presencia.

Он посмотрел на часы.

– Нужно спешить. Нам нужно уйти отсюда прежде, чем начнется служба. – Он отмахнулся от назойливого комара. – Послушайте, да, я вас использую, Грейс. Использую. Признаю это. У вас невероятный дар, и вы способны помочь. Кристина не могла проникнуть в разум мертвого, Франсиско Палау, но вы, возможно…

– Поэтому она погибла? Она была вам больше не нужна? Не могла помочь вам в исследовании?

Он взбесился. Оскалился, как наш старый померанский шпиц, Бернард, всякий раз, когда мы пристегивали его на поводок.

– Вы очень глупая, – проворчал он.

– Да, – ответила я. – И я прекрасно это знаю. Я самая глупая женщина в мире. Иначе я бы ни за что не пришла к вам в поисках ответов.

Я так рассердилась, что направилась прочь. С тобой такое бывало? Ты злился настолько, что уходил от собеседника? А развернувшись, уже нужно уходить по-настоящему, даже если и предпочел бы остаться и сделать глубокий вдох. Потому что идти некуда, разве что к краю обрыва или к перегретой машине, из которой ты рад был выйти.

– Вы же математичка. Вам ведь нужны ответы?

– Да. Мне нужны настоящие ответы.

Скорее камни закровоточат, чем Альберто выдаст ответ. Но я почувствовала, что он собирается с духом. Так что осталась стоять спиной к нему, глядя на море и кустарник.

– Кристина исчезла в океане в безлунную ночь. Знаете, кто еще так же исчез? Франсиско Палау… И там три сотни страниц, исписанных его рукой, в этой церкви. И да, я хочу узнать о La Presencia. Конечно, хочу. Но исследование La Presencia – это одновременно расследование того, что случилось с Кристиной. А теперь умоляю. Если можете освобождать омаров, и замки открывать можете. Давайте войдем.