Я сидела и злилась на себя. Я пыталась предотвратить убийство животного, но не смогла. И, разглядывая разрушенный замок, снова начала слышать голоса из ресторана. Я слышала речь на испанском, каталанском, английском, нидерландском, чувствовала мысли посетителей, их воспоминания, будто каждое слово было мыслью в обертке, которую я тут же разворачивала. Но был один голос, один разум, который выделялся среди остальных. Это был резкий, нервный британец. Мысли его тоже были грубыми, я слышала, как они долетают до меня, словно дым.

– Извините, – говорил мужской голос в двух столиках от пары из Котсуолдса. – Мы обнаружили это в нашей паэлье.

Официант смущенно посмотрел на него. Мужчина пристально глядел в ответ.

– Это волос, – объяснил мужчина (я почувствовала, что его зовут Брайан), и он держал волос так, словно тот был историческим артефактом, только что выдернутым из погребального склепа Клеопатры. – Взгляните, это не наш волос.

Брайан не собирался отступать, так же как не отступил, когда сокращал сотрудников в своей страховой компании дома в Лондоне.

– Ох, сэр, мне так жаль. Я сообщу на кухню.

Официанта, который говорил с ним, звали Висенте. Он был печален. В нем чувствовалась тоска по дому, она была с ним еще до того, как он переехал в Испанию из Эквадора. Неспособность где-то закрепиться. Я закрыла глаза и увидела его свежее воспоминание, вчерашнего дня, когда он сидел на своей кухне в Кала-Бассе, на западе острова, и далекий шум стройки доносился из окна, а он читал письмо от хозяйки квартиры, в котором она сообщала, что продает это здание туристической компании и ему придется искать новое жилье. Я знала обо всем этом еще до того, как успела обернуться и увидеть его высокую худощавую фигуру, склонившуюся в полупоклоне – так придворный кланяется королю-тирану.

– Мы не сможем это есть. Мы не будем за это платить.

– Разумеется. Мне очень жаль.

– Боюсь, этого недостаточно.

Висенте молча смотрел на него какое-то время. Это взбесило Брайана. Его челюсти сжались, он был зол, но это была странная ярость, она выглядела как пурпурное облако в моей голове, облако тщеславия и превосходства, желания ранить.

– Вы меня слышите?

Жена Брайана сдерживала рукой его руку, пока он размахивал вилкой. Я пыталась проникнуть в его разум, но это было все равно что пытаться разглядеть человека в глубокой тени.

– Да, разумеется. Я сообщу на кухню и…

– И что?

Я ощутила гнев. Он поднялся в моей голове, как ветер, и обычно – прежде – эта эмоция не находила во мне выхода. Она просто крутилась, взметая опавшие листья. Но, конечно же, теперь во мне не было ничего обычного. Мой разум теперь словно обладал своим телом, и, так же как тела могут передвигаться в физическом пространстве, мой разум внезапно смог быстро переместиться, не замечая препятствий, как ветер не замечает светофоры и фары машин. Иными словами, информация, которую я получала, не только воспринималась мною. Я могла ею управлять. Могла действовать против нее. Энергия желания теперь обладала особой силой.

И пока Брайан разглагольствовал, размахивая вилкой перед носом несчастного официанта: о том, что он хочет видеть управляющего, о правилах гигиены и здоровья, об отказе платить за весь обед, о том, что он оставит плохой отзыв с одной звездой на TripAdvisor, о том, что Висенте следует стыдиться того, что он работает в таком месте, – во мне формировалось желание.

Желание было таким: «Заткнись, Брайан».

Это было очень настойчивое желание. «Заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, Брайан, просто заткнись».

– Я имею в виду, – говорил Брайан, пока я видела лишь пурпур перед своим внутренним взором, – что это неправильно. Совершенно нечестно. Ожидать, что люди будут платить чертовы семнадцать евро за…

И тут все закончилось. Пурпур сменился голубым океаном. Брайан перестал говорить. Я не могу описать, как это было изумительно. Мои мысли проявили себя в реальности. Внутреннее становилось внешним с такой легкостью!

Его губы сомкнулись. Он пытался говорить, но не мог. Он начал странно кряхтеть, будто у него был тяжелый запор.

– Брайан? – позвала его жена. – Брайан, с тобой все хорошо? Брайан?

Шарлотта. Ее звали Шарлотта. Это знание пришло ко мне среди всей суматохи, которую я и устроила.

Но Брайану было нехорошо, потому что вилка, которую он держал в руке, казалось, обрела собственную волю. Он, похоже, боролся с ней так же, как боролся со своей немотой. Она была живой. И действовала против него.

Я тогда еще ничего не знала про телекинез. Не знала, что железо особенно податливый материал для телекинеза, а поскольку в сплаве нержавеющей стали содержится преимущественно железо, таким легким предметом, как столовый прибор, вилка, очень просто управлять. Это было неожиданно. Вилка, которой он махал перед официантом, теперь впилась, оставаясь в его руке, в его бедро.

«О нет! Бедняжка Брайан!»

И все в ресторане перестали пить вино, макать хлеб в айоли и уставились на него.

Шарлотта испытывала странную смесь шока, заботы и злости.

– Брайан, какого черта ты творишь?

И тут я расслабилась. И Брайан тоже расслабился, его рот разжался, открылся в вопле, и он уставился на вилку, торчащую из его ноги.

– Че-е-е-ерт, – произнес он.

И пока он орал от боли, я вопила про себя, наблюдая Брайана ребенком. Как он упал в крапиву. Нет. Нет, его туда бросили. Я видела, что другие дети смеялись над ним, пока он пытался подняться, издевались, и когда я увидела это, вилка вылетела из его ноги, упала на пол, и жена Брайана с официантом пытались успокоить его. Я почувствовала себя виноватой. Но потом отвлеклась на другое. Я испытала жуткий страх, клаустрофобию, муку. И поняла, что они тоже не мои. И не Брайана, и не официанта.

Чувства исходили из аквариума с омарами.

Ужас копился внутри меня, сердце билось сильнее, дышать стало очень трудно. Как-то я слушала передачу по радио о ракообразных, в том числе об омарах: они чувствуют боль и ищут, где укрыться, когда им страшно.

Я только раз испытывала чувство такой силы – когда склонилась над асфальтом на Рэгби-роуд, воя и молясь в надежде, что Дэниел еще жив.

Я выпрямилась и пошла по песку к машине, но чувства этих существ в аквариуме становились невыносимыми. Омары испытывали панику с трагическим предчувствием конца. У них есть фермент, который защищает их ДНК. Теломераза, так он называется. Не знаю, откуда я это знала, но знала. А главное, я прочувствовала их трагедию. Эти существа не стареют. Они могли бы быть бессмертными, если бы мы им это позволили. Они не ослабевают естественным путем. И мы воруем их вечность, а никто не хочет, чтобы у него крали вечность. Они хотели свободы. И я хотела, чтобы они были свободны. Я ощутила их стремление, их бессилие. Эти чувства переполняли меня, и я развернулась и пошла к ресторану. Встала на тропинке между верандой и пляжем, глядя на омаров в аквариуме в каком-то трансе. Должно быть, выглядела я безумицей.

Эти чувства копились, копились, росли и росли. Затем стекло треснуло и разбилось. Поток воды с осколками стекла и дюжиной омаров, внезапно оживившихся, выплеснулся на кафельный пол.

Посетители, и так уже взволнованные происшествием с Брайаном и вилкой, теперь испытали сильнейший шок. Они повскакивали с мест, некоторые даже забрались на стулья, чтобы спастись от омаров.

А ракообразные побрели на своих длинных ногах через весь этот хаос к пляжу. Их клешни сами освободились от резинок, они дико шевелили усами. И все они спокойно миновали официантов, которые были заняты Брайаном и рыдающими детьми, попутно пытаясь привести в порядок свой расчудесный прибрежный ресторан. Я увидела омаров именно так, как прежде в своем видении – бегущими по песку.

«Что я натворила?» – подумала я, выйдя из транса.

– Слишком много, – раздался голос позади меня. Я обернулась и увидела Альберто, он стоял рядом на дорожке. В коротких джинсовых шортах, с улыбкой старого черта. – А теперь, – сказал он, глядя, как омар улепетывает по пляжу. – Прошу. Идите за мной. И на этот раз без вопросов.

А я как раз собиралась задать один, но он уже уходил прочь.