Я старалась забыть об этой детективной истории, хотя бы на время выйти из роли мисс Марпл. Так что я принялась делать то, что делают все британцы на средиземноморском острове.

Я начала гулять и развлекаться.

И на первый взгляд, это был очень приятный отдых.

Я увидела маяк в Портиначе.

Отправилась к соляным озерам в Сес-Салинес и прогулялась по пляжу Эс-Кавальет, стараясь не слишком-то заглядываться на загорающих там нудистов.

Я последовала рекомендациям Кристины и прогулялась пешком от Кала-Сан-Висенте по старой тропе пилигримов до пещеры Танит вверх по крутому холму и чуть не сдохла. Я присоединилась к маленькой туристической группе, взяла веточку розмарина и оставила ее в дар богине, символ которой видела на руке Розеллы. Почувствовала себя слегка нелепо, когда положила это подношение на маленький алтарь в пещере.

Я прошла по разводному мосту XVI века и затерялась среди узких улочек Дальт-Вилы.

Видела человека на скейтборде, рядом с ним трусила его собака. Видела пестро одетых завсегдатаев клубов. Людей, катающихся в картинге. Гуляющих по холмам туристов. Хиппи, бьющих в барабаны на закате.

Глазела на пальмы.

Ела хлеб с оливками и айоли.

Попробовала творожно-мятный пирог, который называется flaó.

Купила огромный рожок мороженого в форме цветка.

Увидела дорогие многоярусные яхты и маленькие парусные яхты.

Поездила по округе.

Увидела холмы, лошадей, пляжи, сады, церкви, соляные болота, песчаные дюны, пещеры, бухты, утесы, сторожевые башни.

Увидела старый заброшенный ночной клуб семидесятых годов, теперь покрытый граффити и заросший лианами.

Увидела огромные солнечные часы и дикий пляж в Кала-Льентия.

Наслаждалась тишиной среди сосен на пике Сан-Талайя.

Увидела зимородка.

Всюду было прекрасно.

Как минимум по большей части.

Но я чувствовала пустоту.

Это было привычное чувство – привычное отсутствие чувства.

Ангедония.

Я была в тупике.

Видишь ли, проблема в следующем: я искренне верила, что я плохой человек и не заслуживаю счастья.

Я стала тем, кем себя считала. Ужасным человеком. Когда считаешь себя плохой, заканчиваешь плохими поступками. А я ощущала себя плохой с тех пор, как погиб Дэниел. Он умер в субботу, и меня с ним не было. Он досмотрел «Супермена–2» по телевизору и ушел на улицу в дождь. Перед этим он просил меня отвезти его в город. Отец был в пабе, куда он захаживал в те дни каждый вечер субботы. А я не поехала в город, потому что шел дождь и вообще не хотела отвлекаться. Так что Дэниел обиделся и поехал на велосипеде, а я осталась листать каталоги. Я разглядывала фены, когда мой сын свернул на Рэгби-роуд и врезался в фургон.

Так что это все я. Я виновата. Всего этого могло бы не случиться, скажи я просто: «Погоди, Дэниел, я только возьму зонтик, и мы пройдемся по магазинам вместе». Эта вина поселилась в моей душе и убедила меня, что я плохая по своей сути. А когда веришь в это, ведешь себе соответственно. Так же как Супермен знает, что он тот, кто спасает людей, падающих в Ниагарский водопад, а потому продолжает совершать хорошие поступки, я была той, кто позволил самому любимому человеку на свете погибнуть.

Не пойми меня неправильно. Способность виноватить себя развилась у меня задолго до гибели Дэниела. Я всегда была склонна к чувству вины, даже когда была маленькой, ходила в католическую школу Святого Катберта и носила образок со святым Христофором. Если в детстве ты окружена святыми, легко чувствовать себя грешницей. Учительница как-то сказала мне: если молитвы не достигают Бога, это все потому, что им мешает твой грех. А мои родители, которые хотели мальчика, всегда обращались со мной так, будто я недостаточно хороша. Но смерть Дэниела укрепила во мне чувство вины, сделала его моим главным качеством. Которое я была вынуждена ощущать постоянно.

И вот спустя несколько лет после смерти Дэниела, но все еще десятилетия назад, я сделала еще кое-что. Я изменила мужу. Я никогда никому не рассказывала об этом, а уж Карлу-то и подавно. И после его смерти эта вина во мне только росла.

Эйден Дженкинс. Мистер Дженкинс. Учитель истории, он преподавал в школе еще до твоего поступления. Недавно разведенный, он флиртовал со мной в учительской, на парковке и в коридорах. Он чувствовал хаос внутри меня. Чувствовал, что меня тянет в разные стороны и я могу совершить что угодно, стоит меня только подтолкнуть. Так что я флиртовала в ответ. Это было столь же захватывающе, сколь и ужасно. И чем больше я винила себя за плохое поведение, тем ближе подходила к краю. А потом в какой-то судьбоносный момент мы столкнулись с ним в кладовке.

Так все и началось.

Мы таились, творя нечто немыслимое среди гор тетрадок и рядов степлеров, лишних экземпляров «Обитателей холмов» и «Дивного нового мира»[30]. А затем это повторилось. Ему нравилась театральность происходящего. Это клише. Воплощение фантазии «учителя занимаются сексом в кладовке».

(С тех пор бумага для меня всегда пахнет грехом.)

Ничему нет прощения, кроме чувств. Испанский поэт Федерико Гарсия Лорка считал величайшим наказанием страсть, о которой нельзя заявить во всеуслышание. И в тот краткий миг своей замужней жизни я сгорала от страсти. Не по Эйдену Дженкинсу даже. Я искала выход. Искала что-то, что не было горем. Я чувствовала, что Карл покинул меня, хоть и остался рядом. Порой он винил меня. Между нами будто бы простирались десятки тысяч миль, хоть мы и сидели с ним на одном диване. Мне нужен был воздух. Что-то. Что угодно, чтобы не чувствовать себя одинокой, в ловушке.

А Эйден был свободен и красив, и когда он говорил, казалось, его голос отдается во мне эхом. Я осязала это кожей. Словно электрический ток, так он меня возбуждал. Он был довольно прямолинеен. А я была эгоистична и подавлена и не справилась с этой ношей. И повела себя как дура.

Я рассказываю это, чтобы помочь тебе.

Порой, чтобы помочь, мы должны отказаться от желания нравиться.

Поэтому я говорю тебе: ты мне нравишься, ты был хорошим учеником, ты всегда был добр со мной и своими одноклассниками. Я помню, что в тебе сочетались уверенность и робость. Ты никогда не боялся поднять руку, если знал ответ. И не стеснялся, хотя все хихикали, считая тебя любимчиком учительницы, когда ты по памяти называл первые тридцать цифр числа пи после запятой. Но ты был кротким. Ты склонял голову, ты извинялся, когда этого не требовалось. Ты извинялся за то, чего не делал. Я всегда находила странным, когда люди так себя ведут. Это вроде как допущение, что всех в мире есть за что винить.

Твое письмо было искренним. И я хочу, чтобы ты знал: ты нравишься мне настолько, что я готова пожертвовать своим благоприятным образом в твоих глазах. Я хочу быть честной с тобой и признать свои ошибки, чтобы ты простил себя за свои.

Ты написал мне, что подвел свою девушку и она рассталась с тобой. Довольно туманно, но этим уже все сказано. Трудно быть молодым и несовершенным, особенно в таком судьбоносном возрасте. (Разумеется, любой возраст судьбоносный, ведь люди всегда остаются людьми, просто мы меняем предпочтения, как мебель, когда хотим больше пространства.) Сожаления хороши тем, что я больше не сужу других слишком строго. У каждого человека на планете есть обстоятельства и ситуации, которые мы не видим во всей их полноте. Мы все – тайны, даже для самих себя. Мир может ожесточить нас множеством разных способов, включая не самые очевидные. Человек может казаться умным и успешным, носить галстук, улыбаться, иметь яркую жизнь, завидное образование и все равно в глубине души слышать, как отец орет оскорбления ему в ухо, пока он пьет, или играет в казино, или как-то иначе пытается разделаться со своей болью, неспособный вырваться из этого замкнутого круга.

Я хочу сказать тебе, что в какой-то момент любой человек – буквально любой – кого-то подводит. Может, он делает это не в духе какой-то мыльной оперы, как это получилось у меня, в кладовке, но миллионом различных способов. Однако, если серьезно, я чувствую себя особенно виноватой. Я не только ощущаю на себе груз ответственности за смерть сына – я была неверна единственному мужчине, которого любила.

Как бы то ни было, я никогда не позволяла себе удовольствия после этой измены. Или даже во время нее. Я истощила свои ресурсы, решила я. После я закрывала глаза в этой кладовке и видела окровавленное лицо Дэниела, растянувшегося на асфальте, – будто моя душа решала уравнение, превращая «плюс» в одной части равенства в «минус» на другом его краю. И на протяжении многих лет на каком-то глубинном уровне я запрещала себе испытывать любое удовольствие. Даже самое невинное.

Полагаю, разница в том, что одно дело – не чувствовать удовольствия, пока сидишь на диване дома, и совсем другое – совершая действия, от которых удовольствия ждешь. Я никогда прежде не бывала в подобном месте, где удовольствие более ожидаемо, чем на этом испанском острове.

Счастье в июне на Ибице столь же обычно, как уравнение на уроке алгебры, но я не могла его ощутить.

Я тосковала по Карлу. Тосковала по Дэниелу. Тосковала по той, кем была когда-то, десятилетия назад. По человеку, которого знала Кристина. Который никогда не упивался собственным горем.

Я гадала, существует ли еще та я. Гадала, найду ли я ее когда-нибудь.