Я заметила небольшую темную татуировку на руке у Розеллы. Круг и горизонтальная линия, которые пересекали вершину треугольника. По краям горизонтальная линия заканчивалась короткими вертикальными. Простейший схематический образ женщины с поднятыми руками.

Мне никогда не нравились татуировки. Это поколенческое, полагаю. Когда-то давно, во времена моей молодости, татуировки носили только заключенные, моряки или отщепенцы. А Карлу они нравились, или, по крайней мере, он притворялся, что ему они нравятся, хотя он так и не осмелился набить себе что-нибудь.

Она заметила мой взгляд. Я надеялась, что она не прочла в нем осуждения.

– Это символ Танит, – объяснила кассирша. – Богини Луны.

Я вспомнила, что о пещере Танит говорилось в письме Кристины. Позже я узнала, что Танит весьма почитают на Ибице. Пуническая богиня Луны, да, а еще дождя, плодородия, танца, творчества, разрушения и тысячи других вещей, возможно включая беседы в продуктовом.

– Древние верили, что она защищает остров.

– Как мило, – сказала я.

Я ведь была обычной старушкой. Я заметила яркие листовки возле прилавка, флаеры, рекламировавшие ночные клубы.

А потом Розелла сказала что-то, что я не ожидала услышать. Слова вспыхнули у меня в голове большими буквами.

– Вы ведь Грейс?

Я попыталась выглядеть непринужденно.

– О да. Так и есть. Как вы узнали?

– Она сказала мне, что вы придете.

– Кто? – спросила я, и это было нелепо.

– Кристина.

– Кристина, да, конечно.

– Перед смертью.

– Разумеется, – я была так потрясена, что повторила это дважды. – Разумеется.

Она прекратила пробивать мои покупки и заглянула мне в глаза.

– Она любила море. Любила нырять. Она начала плавать с аквалангом всего несколько лет назад. Какое несчастье!

– Вообще-то, еще не выяснили, что именно…

– Она попросила меня помогать вам. Сказала, вы особенная.

– Ясно. Хм. Что ж, я не видела ее много лет. Десятилетий. Мы никогда не были так уж близки… А вы хорошо ее знали?

В действительности я хотела спросить: «Вы знали, что она погибнет?» В конце концов, я приехала на остров именно потому, что она умерла. Дом достался мне, потому что она умерла. И письмо Кристины само по себе намекало, что она умрет. Хотя в нем и не содержалось подсказки, как именно. Если Кристина знала о своей неизбежной смерти, а испанская полиция начала расследование, это вызывало ряд серьезных вопросов.

Я пыталась переварить всю эту информацию. Это было все равно что доказывать гипотезу Римана или проблему Гольдбаха. Мозг взрывается.

– Да. Она жила на острове долго. Это магазин моих родителей. Она приходила сюда, еще когда я была маленькой. А прежде, чем переехать сюда, она жила в Сант-Антони, кажется. Сан-Антонио. Мы называем городок на каталанском и испанском. Но вы, британцы, называете его Сан-Антонио. Она пела в одной из гостиниц. Была чудесной певицей. Она всегда приходила сюда. Она была удивительной. У нее была особая аура. Но в последнее время она редко сюда заглядывала. С тех пор, как начала работать на рынке хиппи.

– Лас-Далиас, – вспомнила я письмо Кристины.

– Да, – сказала Розелла, сканируя мой свежевыжатый сок. – Там она проводила много времени.

– Что она там продавала?

– El futuro.

– Не поняла?

– Будущее…

– Я не понимаю.

Розелла рассмеялась:

– Она… стала… – Розелла подыскивала верное слово на английском и бурно жестикулировала, будто слова – это послушные зверьки, которые приходят, стоит лишь махнуть рукой. – Медиумом.

Почему-то меня это не слишком удивило. В конце концов, я видела ту книгу в ее доме. И она была учительницей музыки. По моему опыту, учителя музыки всегда несколько эксцентричны. И без сомнения, учителя музыки, переехавшие на Ибицу в конце семидесятых, были эксцентричнее прочих.

– Она предсказывала судьбу?

– Да. Предсказывала судьбу. Думаю, по большей части для туристов. Не для местных. Я никогда этим особо не интересовалась…

– Ясно. – И тут, не слишком задумываясь, я спросила что-то неожиданное: – Она говорила вам о своей смерти?

– Нет! – ответила она быстро. А затем изогнула губы в скептической улыбке. – Нет.

– Но она предупреждала о моем приезде?

– Sí. Она сказала, что вы остановитесь в ее доме. Сказала, как вы выглядите, хотела, чтобы я была приветлива с вами.

«Старуха, – догадалась я. – Она сказала, что я старуха».

– И какое у нее было настроение, когда вы видели ее в последний раз?

– Нормальное. Она была тихой. Но в целом обычное.

В магазин зашла посетительница. Женщина в летящем белом платье с плетеной соломенной сумочкой.

– Hola, Камила, – приветствовала ее Розелла, пока я собирала пробитые покупки в пакет.

Они коротко поговорили на испанском или каталанском, а может, и на смеси языков. Затем Розелла повернулась ко мне и продолжила сканировать мои покупки.

– Кем был ее муж? – спросила я Розеллу.

– Йохан. Старый хиппи из Голландии. Они развелись много лет назад. Он вернулся в Амстердам. Тогда-то она и бросила петь, кажется. – И тут Розелла сказала то, что разорвалось во мне бомбой. – Она родила дочь в начале девяностых. От Йохана. Та тоже сейчас живет в Амстердаме.

Я вспомнила фото маленькой девочки, висевшее на стене. На котором она держала плюшевого мишку.

Опять меня поразила та же мысль: «Почему я? Почему она не оставила дом дочери? Или хотя бы кому-то, кто знал ее достаточно хорошо, знал о существовании дочки?»

– Она часто виделась со своей дочерью?

Розелла улыбнулась, разбирая последние покупки. Я будто сказала что-то смешное, не подозревая об этом.

– Все видят ее дочь!

– Простите, я не понимаю.

И тут Розелла указала сквозь стеклянную дверь магазина через дорогу.

– Ее зовут Лике. Лике ван дер Берг. Она очень успешна. Музыкант. И ди-джей. Она все еще живет в Амстердаме, но приезжает на Ибицу каждое лето. Она… там.

Розелла вновь указала на дверь. Я посмотрела сквозь стекло на ближайший из двух придорожных билбордов. С него на меня смотрело лицо юной женщины, экзотически озаренное голубым светом, с обесцвеченными коротко стриженными волосами.

ЛИКЕ. «АМНЕЗИЯ». КАЖДУЮ СРЕДУ.

– Она играет в «Амнезии» в этом году.

Розелла догадалась, что я не из посетителей «Амнезии»:

– Это один из крупнейших ночных клубов.

Я разглядывала портрет на билборде. В целом так могла бы выглядеть и Кристина в 1979 году. Может, амбиции стать Блонди были удовлетворены, только через поколение. И может, именно поэтому дом не оставили ей. Суперзвезде вряд ли нужна придорожная развалина.

– Ох. Ну и ну! Так она знаменита!

– Разумеется. Но вряд ли Кристине это нравилось.

– О, Кристина с ней не ладила?

Розелла пожала плечами:

– Не знаю. Но думаю, ей было больно. Они разошлись. Когда Кристина говорила о Лике, в ее глазах стояли слезы. Она говорила, что пыталась наладить контакт. Семья – дело такое, да?

– Да, семья.

Что-то поднялось во мне из глубин памяти. День перед похоронами сына. Карл со слезами на глазах хлопает дверцей кухонного шкафчика: «Как ты могла выпустить его из виду?!»

– Думаю, плавание с аквалангом приносило ей радость. Вы когда-нибудь пробовали?

Вопрос меня смутил. Не знаю, почему.

– Нет. Нет.

– Кристина говорила, ничто так не успокаивает, как плавание с аквалангом. Под водой забываешь обо всем. Она считала, вам это понравится.

Это звучало странно. С чего бы Кристине просить кого-то в супермаркете, кого-то, кто почти идеально говорит по-английски, уговаривать меня нырять с аквалангом? Это было чересчур. Выглядело как подстава. Но в чем меня подставляли, я не понимала. И все же Розелла выглядела такой теплой и естественной.

– Мне семьдесят два года. Я слишком стара. И я забываю обо всем, как только просыпаюсь.

Розелла рассмеялась, но не издевательски.

– Нет! – и проговорила что-то по-испански. – Бросьте! Слишком стара? Вы плавать умеете?

– Раньше я любила плавать. Это было очень давно. – Я попыталась добавить испанского: – Muchos muchos años.

– Ну что ж. Если умеете плавать и дышать, сможете и нырять. Вы выглядите вполне крепкой.

Меня поучали, хоть и очень мягко, и я решила подыграть:

– Неужели?

– ¡Sí! ¡Está claro![24] Вы ведь здесь одна?

– Да, – ответила я.

И меня наполнила грусть. Она отразилась на моем лице и в моих глазах. Горе – это поток, который течет через тебя и вынуждает других людей отступить. Или, по крайней мере, свернуть беседу.

Розелла, похоже, это заметила. Она слегка напряглась. Моя неловкость передавалась и ей.

– С вас сорок семь евро и сорок девять центов.

Я потянулась за сумочкой, которую давным-давно подарил мне Карл, когда-то она была малиновой, но уже выцвела до тускло-розовой.

– Но если отправитесь нырять, не обращайтесь в «Атлантис Скуба». Кристина ныряла с этой фирмой. Но она единственная, кто говорил о ней хоть что-то хорошее. Фирмой владеет безумец.

– Безумец?

– Да. Альберто Рибас.

Альберто Рибас.

Улыбчивый пират.

Испанка, с которой Розелла до этого перекидывалась парой слов, теперь стояла в очереди за мной. Я решила не отнимать у нее время.

– Была рада знакомству, – сказала я.

Розелла улыбнулась.

– Взаимно. Chao.

Я вышла из магазина в пропахший сосновой смолой жаркий вечер и снова уставилась на огромный портрет голландского ди-джея, светившийся лазурью, гадая, что же случилось с мамой артистки.