И вот я стояла на дороге под палящим солнцем. Распухшие ноги отчаянно молили, чтобы с них сняли обувь. Я пожалела, что не надела легкие сандалии, но они казались слишком экстравагантными утром, когда я проснулась в Линкольне.

Ну что ж.

Шум машин дополнял стрекот цикад, пока я посмотрела на это.

На дом.

Запущенная белая коробка. И вместо парадного входа – сбоку синяя металлическая калитка, ведущая к импровизированной гравийной площадке и чахлым растениям. Потрепанная старая машина, «Фиат-Панда», припаркована снаружи.

– Так, – сказала я, не обращаясь ни к кому.

Отчасти мой процесс старения заключался в том, что я все чаще вела себя так, будто нахожусь на сцене, бросая невнятные реплики публике, которая меня не слушала. Или вовсе отсутствовала.

Я вошла в ворота. Слышала биение своего сердца. Чувствовала покалывание в ногах. Гадала, связано ли оно с операцией на венах или со страхом. Пошарила в поисках ключа. Уронила его. Мои скрипучие колени не были рады тому, что пришлось сесть на корточки. (Наслаждайся способностью садиться на корточки без усилий, Морис! Это один из многочисленных даров юности!)

На мгновение, глядя на ключ, лежащий в пыли и сверкающий на солнце, я ощутила со всей полнотой, как глупо было приехать сюда, и пожелала тут же провалиться на месте. Или чтобы меня сбила машина, а труп мой сожрал дикий пес.

Сквозь года я услышала голос мамы: «Только глянь на себя! Грейс-неумеха!»

«Это смешно, – одернула я себя. – Соберись уже».

Я подняла ключ и встала, все мое тело поскрипывало.

Там был скромный, печальный садик. Заросший сорняками, с высохшей почвой, пучками травы. Никогда прежде не видела такого запущенного сада.

А внутри было лишь немногим лучше.

В оформлении преобладал пыльно-коричневый. Пахло затхлостью. Даже густо воняло. Я видела, как пыль парит в воздухе, сверкает, как крошечная галактика. Мрачная мысль посетила меня. Я задумалась, нет ли в пыли частичек отмершей кожи. Гадала, не вдыхаю ли я Кристину.

В коридоре я оставила багаж и обувь. Мои распухшие ноги пели от облегчения, когда я сняла с них мокасины. Вошла в гостиную, где стоял диван с наброшенным на него хипповским покрывалом, а на полу лежал ковер, нуждавшийся в чистке. Большой вентилятор был очевидно запылен, плиточный пол требовал швабры. Я прошлась по дому, все еще напуганная, отчасти ожидая наткнуться на труп. Я чувствовала себя незваной гостьей. Дом был личным пространством, войти в него означало потревожить воспоминания, о которых я даже не подозревала. Я была чужаком, позарившимся на подарок, который уже ощущался как проклятие.

На стене висели фотографии в рамках. Галерея, посвященная жизни Кристины на острове.

Фото на пляже: ее длинные темные волосы развевает бриз, рядом с ней такой же длинноволосый мужчина со сверкающими глазами, а сзади стоит «Мини-Мок», пляжный автомобиль.

Фотография маленькой девочки с робкой улыбкой и плюшевым медвежонком в руках.

Вот она с той же самой девочкой, с тем же мужчиной.

Вот она держит микрофон, развлекает толпу в гостинице.

Вот она с аквалангом, но уже с другим мужчиной. У этого борода растрепаннее. Он будто рожден для моря. Приземистый Посейдон в плохо сидящем гидрокостюме. Эти двое больше похоже на друзей, чем на пару.

Вот она на каком-то местном фестивале, танцует в старомодном костюме.

На всех фотографиях она выглядела гораздо счастливее, чем когда была учительницей. Но все снимки были старыми. Ничего из последних лет.

– Почему я здесь? – спросила я воображаемую публику. Посмотрела на девочку с пушистым розовым медвежонком. Это ее дочь? Почему она не оставила дом ей? Или кому-то еще с этих снимков. – Почему я?

Но ответов не было. Вместо них была лишь тишина. И беспокойство. И влажность. И очень много пыли.