Я открыла глаза. Волны касались моих волос.
Я увидела Софию, стоявшую у Арта на пути. Она говорила с ним.
Арт выглядел расстроенным. Да, именно так. Расстроенным. Не разгневанным, не холодным, не злым.
– Я…
Он не закончил фразу. Несказанное навечно осталось загадкой. Но времени раздумывать не оставалось, потому что он принялся сверлить взглядом Софию. Он собирался причинить ей вред. Он знал, что без ее вмешательства я бы уже была мертва.
Она отвечала уверенно.
– Все это было ошибкой. Я ошибалась. Этому острову вы не нужны. – Я увидела ее ребенком, помогавшим больному артритом дедушке встать с кресла.
Арт собирался причинить ей вред. Я не могла этого допустить.
Альберто стоял рядом со мной.
– Грейс, ты теперь сильнее. Оно пришло к тебе. Пока ты лежала тут. Теперь можно подать сигнал. Ты справишься. Ты только должна понять, как ты связана со всей природой. Со всеми. Ты сможешь, Грейс.
Я вспомнила абзац, написанный им в «La vida imposible».
«Рыбака звали Хуан Бонанова… Он говорил журналисту, что чувствует связь со всеми живыми существами Ибицы и ему удалось послать им сигнал. Другие подтвердили его слова, сообщив, что видели, как однажды ночью звери вели себя странно. Существа всех видов действовали заодно…»
– Смотри, Грейс… Взгляни на море… оно тебя исцелило!
И я взглянула на море. По правде, все теперь смотрели на море. Потому что даже случайно бросив на него взгляд, нельзя было его отвести.
Оно светилось невозможной синевой. Ярче и шире, чем раньше. На всем расстоянии до Эс-Ведры. И, как и в первый раз, когда я увидела свет La Presencia, это было как смотреть на какое-то чувство. Но на этот раз оно было сильнее, чем когда бы то ни было. Это была надежда, столь сильная, что превращалась в уверенность.
– Я уже видел это раньше, – проговорил Арт потрясенно. Он вспоминал день, когда La Presencia спасло его и вынесло на этот самый пляж. На мгновение ему вновь стало одиннадцать лет.
Я поднялась на ноги и осознала, что все изменилось. Я думала о Хуане Бонанове. Рыбаке, спасенном La Presencia. О том, про которого читала не только в книге Альберто, но и слышала в послании Кристины. Которого она описала как «чистую душу, свободную от вины и греха». Который послал сигнал всем зверям на острове, чтобы те дали отпор фашистам.
Перестав замыкаться на чувствах вины, горя, боли, я осознала, что теперь я – везде. Я стала «мы». Суммой бесконечностей. Я была в мыслях каждого. В каждой песчинке. В каждой капле воды. Одинокая крепость «Я» перестала существовать. Я все еще оставалась собой, но теперь я была и всеми остальными. Так же, как единица остается собой в каждом другом числе. Я распространилась широко-широко. Не было границ между мной и другими: людьми и животными, животными и растениями. Все оказалось связано одной нитью в ткани жизни. Я обладала бесконечной силой в то мгновение. Силой, данной мне океаном и La Presencia. Я присутствовала тут не для того, чтобы спасти планету. Я сама была планетой. Так же, как все мы – планета. Разница только в том, что мне было дозволено по-настоящему ощутить это. Будто я получила телефонную связь со всеми существами на Земле.
И я звала на помощь. Я и в самом деле посылала сигнал.
– Какого черта?! – удивился Арт вслух.
И теперь, разумеется, он имел в виду не свечение La Presencia. Он говорил о чем-то, что казалось таким странным и нелепым одновременно, как и все чудеса. Он говорил о небе, полном птиц.
Мне не требовалось проследить за его взглядом, как остальным. Я знала, что бакланы слетаются к нему, отвечая на мое молчаливое упование, и их блестящие черные крылья бьются отчаянно, их длинные шеи изогнуты под одним углом.
– Бакланы, – выдохнул Арт, вспомнив свой разговор с Софией о том, что они гнездятся на Эс-Ведре.
Но не только они были в небе.
Чайки тоже. Две пустельги, одинокий сокол, а еще – поразительно – стая розовых фламинго, которые совсем недавно мигрировали на соляные озера возле Сес-Салинес на все лето. Их крылья были еще больше, чем у бакланов, птицы били ими в воздухе, изогнув, как наконечники стрел.
Я вспомнила, как таксист рассказывал мне про фламинго в первый мой день на острове: «Обязательно постарайтесь увидеть».
– Я вижу их, Пау, – прошептала я. – Я их вижу.
Арт попятился. Споткнулся о камень и приземлился на задницу из-за того, что безотрывно смотрел на небо.
А тут, на пляже, были и другие существа. Включая козла. Он пришел со стороны парковки, из тени возле «Атлантис Скуба», где стояла его пустая миска. Это был Нострадамус, он ковылял на своих копытцах по песку, сосредоточенно и даже с какой-то надеждой источая привычную мизантропию. В самом деле, каждое животное в радиусе мили направлялось сюда, как белые клетки крови устремляются к очагу инфекции, – все они двигались к отельеру, который в данный момент с трудом пытался встать на ноги.
Лобстеры разбили новый аквариум в ресторане и рассеялись по пляжу.
Дельфин-афалина выпрыгнул из воды и снова нырнул в море, быстро приближаясь к нам.
Кролики прыгали по песку в том же направлении, что и гекконы, ящерицы, змеи.
Мотыльки и бабочки, трепеща крыльями, летели к воде, и воздух между ними был заполнен комарами и тучей цикад. Все живые существа устремились к Арту, как железная стружка к магниту.
София пыталась обратиться к толпе, просила всех покинуть пляж из соображений безопасности, но ее никто не слушал. Ну разве что полицейский, которого страх перед дикими зверями вынудил убежать в сторону парковки.
Альберто бросил на меня понимающий взгляд.
– У вас получилось, Грейс! Вы послали сигнал.
Я обернулась и увидела, что Арт бросился бежать по песку, но первый баклан уже настиг его и принялся клевать, намереваясь загнать его как можно дальше в море. Арт удержался на ногах, отмахнулся от птицы и свернул ей шею силой мысли. Мертвая, она тяжело рухнула на песок. Затем он пнул кролика и растоптал несколько насекомых.
– Сдохни, – проговорил он, пытаясь успокоить себя словом, одновременно используя его как приказ. – Сдохни, сдохни, сдохни, сдохни, сдохни…
Это весьма расходилось с его речью об экологически ответственном туризме, которую он намеревался произнести перед журналистами и видеоблогерами, а те все еще изумленно молчали, пока животные шли, бежали, ползли и летели к нему.
Но для Арта все уже закончилось. Ящеричная змея, похожая на того змея, которого Альберто отдал охраннику из «Амнезии», вцепилась ему в лодыжку. Свет, который La Presencia дало ему, Присутствие теперь забирало обратно. Он сочился из змеиного укуса, растворяясь в воде.
– Нет! – прокричал Арт громким, но надломленным голосом. – Вернись! Вернись! Вернись!
Он вошел в море прямо в своем льняном костюме. Собрал воду в ладони и принялся пить, будто мог этим вернуть в себя свет La Presencia.
Весь пляж теперь полнился зверями, действовавшими как единая армия. Странная, разномастная армия, состоящая из самых разных живых существ.
Но в итоге не сухопутные звери навлекли беду на Арта. Его доконала медуза – сифонофора португальский кораблик, – которой не видали в водах Ибицы более семи лет: ее длинные щупальца с нематоцистами содержали необычайное количество яда, они обвились вокруг Арта и острекали его голень и бедро.
– Я был лучше! – провыл Арт, его разум наполнился далекими и, возможно, даже скорбными воспоминаниями о том, как он мучил мокрицу, пока боль не стала столь сильной, что он упал в воду.
«Я был лучше». Какое противоречивое утверждение. Оно могло значить многое – и его эмоциональное состояние, пропитанное страхом, яростью и каплей сожаления, определенно не помогало понять его смысл. Арт произнес еще что-то нечленораздельное, а потом его тело погрузилось в шок, и он упал лицом в воду.
Тело вынесли на берег люди. Мы с Альберто помогали. Я не хотела, чтобы Арт умирал. Клянусь тебе. Хотя он коварно пытался убить Марту и других, кто вставал на его пути, если бы он остался в живых, он бы не захотел убивать дальше. Альберто даже пытался сделать ему искусственное дыхание. Но оказалось, что у природы свои планы. И за минуту его жизненно важные органы перестали функционировать. Я пыталась прочесть его мысли в последние мгновения, но у меня не получилось. Это все равно что пытаться прочесть слова, недавно написанные чернилами, которые размывает дождь.
И все существа – за исключением людей, которые стояли в молчаливом испуге, – вернулись к своему привычному безразличному отношению к человечеству. Свет La Presencia, который озарил все море от пляжа до Эс-Ведры, погас, осталось лишь легкое свечение в том месте, где я впервые его увидела. А потом он и вовсе исчез, стал сферой-облаком, парящим над водорослями, ждал своего часа для необходимого вмешательства, и поверхность моря выглядела так, словно ничего и не случилось. Тихие волны с обычными отблесками солнца.
Птицы тоже вскоре рассеялись в небе, цикады исчезли, змеи уползли по песку прочь. Мертвый баклан остался лежать, его чернильно-черные перья печально темнели на золотом песке, шея неестественно изогнута, голова указывала в сторону моря и Эс-Ведры, в сторону La Presencia.
Только козел Нострадамус, казалось, проявлял к оставшимся какой-то интерес.
Он постоял там несколько мгновений, посмотрел на мертвого человека с чувством, в котором я распознала любопытство и облегчение. Но потом к нему вернулась привычная мизантропия, и он пошел прочь от суеты и людей искать себе тихое местечко.