– Почему я вернулась?

Я была так слаба, что мне потребовалось время, чтобы заметить красный велосипед, лежащий на песке. А я знала этот велосипед. Даже модель. Это был единственный велосипед в мире, который я знала так хорошо. Старый красный BMX из восьмидесятых годов.

А потом я заметила следы на песке.

Они тянулись от велосипеда в сторону деревьев.

Я проследовала по ним в лес, и каждый шаг давался мне все с большим трудом, но я продолжала идти. Я хотела узнать правду, которую мне обещала Кристина.

Наконец я нашла его. Мальчик сидел на земле, скрестив ноги. Он был в тени. Подойдя поближе, я разглядела, что на нем рубашка с индийским рисунком, которую он сшил на уроке труда, а на лице у него запеклась кровь.

Это был он. Наконец-то мне удалось его увидеть. Его подлинного. Его не было в Саласии. Но он предстал мне в саласийском видении, и, как и все эти видения, оно пыталось показать мне реальность, которую я так долго отрицала.

Наш сын. Наш прекрасный, любимый мальчик.

– Дэниел!

Я подбежала к нему, обняла его.

– Не плачь, мамочка! Пожалуйста, не плачь!

Это был его голос. Тот самый голос. Прямо здесь, будто и не было этих тридцати двух лет.

– Дэниел, прости! Это все из-за меня. Я должна была следить за тобой. Мне не стоило отпускать тебя на велосипеде в дождь.

– Ты не виновата, мам. Никто не виноват. Я просто разозлился, сам не знаю почему…

– Ты хотел поехать по магазинам со мной, а я отказалась. Потому что шел дождь.

Он покачал головой. Решительно.

– Нет. Нет. Не из-за тебя. Я хотел быть один. Я уехал один. Прости, мам, но ты не вписывалась в мой стиль.

– Я… я… – От вины не так-то просто отказаться. Я запиналась какое-то время. – Я все равно не должна была отпускать тебя в такой ливень.

– У тебя не было возможности мне запретить. Я уже катил по Рэгби-роуд, когда ты поняла, что меня нет дома.

Это была правда. Все это было правдой. По какой-то причине я напрочь об этом забыла.

– У тебя впереди была целая жизнь. И все пошло прахом. Я думаю о тебе каждый день, Дэниел.

– Не стоит. Тебе не в чем себя винить. Ты виновата не больше, чем остальные.

– Я так по тебе скучаю.

Он сморщил нос.

– Ты скучаешь по мне, но не видишь меня. Ты видишь лишь свою вину. Ты видишь разные версии меня взрослого, которых, скорее всего, никогда бы не существовало.

Мне нечего было ответить, ведь это была правда. Разумеется. Здесь существовала только истина.

– Ты нужна людям, мама. Ты можешь снова стать счастливой. Не нужно позволять кому-то превращать все в труху. Ты была такой счастливой когда-то давно. И можешь стать такой же снова.

Когда-то давно.

– Она глубоко во мне сидит. Эта вина. Я же твоя мать. Я должна была защитить тебя.

– Я не хочу быть твоей виной. Я хочу быть твоим сыном. Прошу… пора…

– Да, – сказала я. – И правда.

И тут кровь начала исчезать.

Его большие глаза и улыбающееся лицо, такое переменчивое с настроением, оно проваливалось, как разбитое ложкой яйцо, всякий раз, как он начинал плакать. Он выглядел таким же счастливым и здоровым, как на последней школьной фотографии.

– Теперь ты будешь помнить меня таким. Не как какое-то мгновение, а как человека. Ты будешь знать, что я не твоя вина. А теперь, прошу, иди. Теперь ты чиста. Ты сможешь подать сигнал, который услышат. Сможешь спасти себя и остальных. Ты нужна им.

И он убежал дальше в лес, а я постояла там еще чуть-чуть, пока в воздухе кружилась и танцевала синяя птичка.