С 1861 года начался новый и последний период Кавказской войны.

Если по характеру своему он и не слишком резко отличался от предыдущих, то все-таки имел замечательные особенности, благодаря которым нам удалось блистательным образом окончить эту трудную и продолжительную войну.

Заселение вновь покоренных мест огромными массами охотников было одним из капитальных дел в последние четыре года.

В 1861 году наместник Кавказа фельдмаршал князь Барятинский приказал выселить за реку Лабу весь 1-й Хоперский казачий полк в полном составе и 771 семейство Ейского округа. Но так как распоряжение это, не достигнув желаемых результатов, повело к некоторым недоразумениям, то признано было необходимым обратиться к жеребьевой системе и к вызову охотников как из казаков, так и из регулярных войск Кавказа. Однако и этим способом устранить затруднения было невозможно, ибо Кавказ был не совсем богатым для сего источником. Оставалось одно — обратиться к России и вызывать желающих оттуда.

Между тем не было ни данных, которые могли бы объяснить переселенцам ожидавшую их будущность, ни твердого основания, на которое упирались бы рассчеты людей, живущих далеко от Кавказа, а потому не было и охотников. Кто пойдет в отдаленный уголок ловить неизвестные ему выгоды? Кто променяет свое бедное хозяйство на темные надежды будущих благ?… Надо было осветить эту тему — и свет вылился из того же источника, который беспрерывно, в продолжение десяти лет, освещает неразъясненные вопросы нашего отечества.

Его Императорское Величество рескриптом своим на имя графа Евдокимова вполне разрешил этот вопрос, точно определив права, вспомоществования, даруемые переселенцам на подъем, и льготы в течение нескольких лет по водворении их на завоеванных землях.

После этого земледельцы тех мест, где жить было тесновато, имея твердую опору в царском документе, могли заранее рассчитать выгоды и невыгоды предлагаемого переселения и яснее понять все ожидавшее их впереди. И вот целые вереницы обозов потянулись из России, и уже к концу 1861 года явилось на Кавказе 1763 семейства, сгруппировавшихся в одиннадцати вновь возведенных станицах.

Введение колонизации в обширных размерах имело в свою очередь благотворное влияние на ход военных действий. Заселение пространства, пройденного нашими войсками, изменило способ войны: тыл, защищаемый жителями и казаками на кордонах, давал возможность войскам не повторять задов, а беспрерывно двигаться вперед. Однако для предстоящего движения в горы одной 19-й пехотной дивизии было недостаточно, почему из Дагестана, из Терской области и из мест формирования резервов начали стягивать войска к западной части Кавказа.

1861 год был замечателен в военном отношении еще и тем, что с этого времени началась особенно энергичная деятельность: несмотря ни на сильные летние жары, ни на суровые зимы, войска в продолжение всех четырех лет не сходили с боевых позиций и не знали других жилищ, кроме палаток, перенося их за собой все далее и далее в глубь ущелий, ни на неделю не прекращая своих занятий, тогда как прежде отряды выступали для военных действий только на короткие периоды времени в так называемые экспедиции, по окончании которых расходились по своим штаб-квартирам, сменив или усилив предварительно все гарнизоны, стоявшие по укреплениям. С этого же года, вследствие местных и племенных условий еще непокоренной части Кавказа, военные действия разделились на два театра: один — к западу от реки Псекупс, где главным отрядом был Адагумский, действовавший между устьем Кубани и берегом Черного моря; другой — к востоку от этой реки, где было несколько значительных отрядов, направлявших свои наступательные действия от Лабы к Главному хребту гор. Сильнейшим из них и действовавшим постоянно по главной операционной линии был Пшехский отряд.

Так как круг военных действий этого отряда не выходил из района, лежащего к востоку от Псекупса, то я брошу предварительно самый общий взгляд на все происходившее здесь с 1861-го до конца 1862 года, то есть до того времени, когда судьба сделала меня свидетелем славного конца долголетней Кавказской войны.

Если б племена, живущие между Лабой и Белой, как то: бесленеевцы, баракаевцы, махошевцы, егерукаевцы, темиргоевцы и в горных ущельях — абадзехи, были с нами в открытой вражде, то действия отрядов и в особенности колонизация шли бы очень медленно; но благодаря предыдущим действиям генерала Филипсона, заключившего почти со всеми вышеупомянутыми племенами мирные договоры, успешность того и другого была более чем быстра.

Пользуясь этой предварительной подготовкой, частные начальники продолжали по наружности поддерживать мир, стараясь даже не замечать некоторых наглых выходок горцев и, не теряя времени, успели трудами Абадзехского отряда соединить Майкоп со станицей Лабинской, посредством так называемой Абадзехской линии, а в конце июня, трудами войск Лабинского отряда, выстроить ограды для одиннадцати станиц. Прикрывшись таким образом Лабинской и Малолабинской кордонными линиями и заселив русскими переселенцами все пространство между Лабой и Белой с одной стороны, Урупом и Ходз — с другой, мы так прочно установились между горскими племенами, что начальство наше нашло возможным прекратить прежнюю политику и по окончании только что упомянутых работ объявить всем туземцам, в занятом нами пространстве, о необходимости выселения их к известному сроку. Переселение началось. Большая часть горцев пошли за Белую, а остальная в Прикубанские степи. С абадзехами же мир не прекращался.

Обстоятельства, в которые поставлены были эти племена, показали им всю бесполезность сопротивления, вследствие чего они молча покорились своей судьбе, кроме многочисленного племени бесленеевцев, которое не трогалось с места. Чтобы не дать их протесту развиться до фанатизма и дабы избавиться от жертв с нашей стороны, утром 20 июня 1861 года аулы их были внезапно окружены, и все четырехтысячное племя выведено на правый берег Урупа, под сильным прикрытием наших войск. Впрочем, желавшим переселиться в Турцию дано было разрешение, вследствие которого все племя изъявило намерение к этому переселению, исключая 110 семейств, оставшихся в наших владениях и водворенных в Нижнекубанском приставстве. Пример бесленеевцев подействовал на медливших с выселением: вскоре вышли все беглые кабардинцы, которым отводились места по левому берегу Ходз, близ Лабинской станицы. Часть шахгиреевцев, не успевших выселиться в Турцию, подалась вверх по ущельям, где провела зиму с 1861-го на 1862 год; весной же часть из них вернулась и поселилась близ беглых кабардинцев.

По возведении станиц около укрепления Хамкеты 20 июня был собран Верхнеабадзехский отряд с целью занять все течение Фарса и приготовить места для новых поселений. Усилиями этого отряда осенью 1861 года была окончена просека вниз по Фарсу до теперешней Нижне-Фарсской станицы и устроено прямое сообщение по Псефиру, между укреплением Хамкеты и Абадзехской кордонной линией.

Дальнейшие зимние действия обоих абадзехских отрядов состояли в разработке дорог вверх по Белой, Фюнфту к Хамкетам и другим пунктам, в постройке станиц и промежуточных постов, предположенных в этом крае.

Абадзехи, видя готовность нашу перенести военные действия в горы, пришли в сильное волнение. Численно усиленные выходцами племен, передавших уже нам все свои земли до гор, они решились дать отпор и отмстить за изгнанных. Значительные партии убыхов и ачипсхойцев, прибывшие с берега, усердно поддерживали их воинственное настроение. Смотря на все это, можно было предполагать, что абадзехи не ограничатся только обороной своих ущелий, но будут нападать и на наши новые поселения. Предположение это получило тем более вероятия, что пространство между реками Белой и Малой Лабой, со стороны Ходз, не было еще замкнуто укрепленной линией, вследствие чего дорога к передовым пунктам 8-й и 7-й бригад была для них открыта. В то же время в ущельях Пшиша, Пшехи, Курджипса и других рек кишели огромные партии.

Еще с февраля 1862 года начались приготовления к предстоящей горной войне. Так из состава обоих абадзехских отрядов, средоточие которых было на Белой у Ханского брода (где теперь Ханская станица), сформирован был Пшехский отряд, назначение которого состояло в действии по реке Пшехе; почему он должен был открыть предварительные работы для проложения просеки от Ханской на Пшеху. Это и было началом вторжения в горные места.

Заметив движение наше вперед, абадзехи после бесполезных переговоров решились наконец заявить враждебные к нам отношения уже не мелкими стычками, как прежде, а открытым восстанием в значительных массах. Первая попытка была 2 марта. Апшеронский стрелковый батальон шел из Майкопа к устью Фюнфта по вновь разработанной дороге. При подъеме на так называемую Семиколенную гору его встретила весьма сильная партия горцев. Загорелся страшно неравный бой. Штык и шашка работали безостановочно в продолжение нескольких часов; неумолкаемая пальба заглушала воинственные вопли горцев, до двухсот раненых и убитых своей кровью обмывали скаты этой горы. Противник, однако, уступил горсти храбрецов, остатки которой пошли дальше, оставив убитых на поле битвы, не будучи в силах подобрать их. Через несколько времени был прислан на это роковое место отряд войск, который и подобрал оставшиеся трупы, изувеченные горцами самым оскорбительным образом.

Этот случай вывел нас из неопределенного положения: известие, что между нападавшими были горцы из числа переселившихся по левую сторону Ходз, принудило наше начальство объявить всем туземцам, жившим между верховьями рек Лабы и Белой, требование о немедленном очищении занимаемых ими мест и о переселении на Кубань; в противном случае им угрожали силой. Ни верхние абадзехи, ни махошевцы, ни егерухаевцы, ни баракаевцы не послушались этой угрозы, почему приказано было очистить от населения все вышеупомянутое пространство и уничтожить их жилища, хлеб и все запасы. С 8 марта наши войска начали приводить этот приговор в исполнение, и к 27-му все было кончено. Солдаты, которым памятен был вышеописанный случай 2 марта, не знали усталости, преследуя горцев по сильно пересеченной местности. Разбежавшиеся жители частью ушли за Белую, частью подались к верховью ее, в трущобы снеговых гор. Войска же, преследовавшие их, принялись за постройку постов и станиц, дабы окончательно отрезать эти места от гор и не давать возможности отдельным партиям возвращаться.

21-го числа по условию сошлись абадзехские старшины: от верхних абадзехов прибыл хаджи Измаил, от махошевцев — Багарсуков и Дауров, от нижних абадзехов — Хозь-хаджи-бей, Шецеюк и Джембулат.

В этот съезд от имени всех абадзехов они высказали следующее решение: доведенные действиями русских войск до крайности, они не в силах держаться более с оружием в руках и должны уступить нашему требованию — очистить страну от населения; но, чтобы приступить к этому, просили разрешения начать переговоры об условиях для желающих выселяться как в наши пределы, так и в Турцию, через посредников, по их выбору, причем назвали: полковников Мамат-Гирея Лова, Адиль-Гирея Капланова-Ничева и Фиц-Абдеррахманова.

Для успешного же ведения переговоров они обещались прекратить враждебные действия, прося и нас ничего не предпринимать до окончательного решения вопроса. В последней просьбе слышалась выговоренная ими для себя выгода в отсрочке времени военных действий, которая могла для них во многих случаях быть полезной. На это полковник Гейман объявил, что если военные действия и будут остановлены, то работы все-таки не прекратятся, что он с этого же дня со своим отрядом не будет переходить Пшехи до получения ответа от графа Евдокимова и будет просить генерал-майора Зотова заключить перемирие хотя на шесть дней. Абадзехи со своей стороны обещались: не пропускать убыхов чрез свои земли, слагая с себя, впрочем, всякую ответственность за тех, которые будут пробираться землей шапсугов, и в течение шести дней послать к мезтаевцам, догуоховцам и хамышеевцам, как к абадзехским племенам, известие о своем решении, прибавляя, что если они не согласятся, то судьба их будет передана в наше распоряжение.

Весть об этом желании абадзехов полетала в Ставрополь. В ожидании ответа генерал-майор Зотов и полковник Гейман прекратили военные действия, не останавливая работ, и абадзехи показали чистосердечно, что они желали переговоров более, чем можно было ожидать.

Положение этого племени становилось, действительно, невыносимым; абадзехи еще до начала переговоров просили помощи у убыхов и получили согласие. Уже значительный отряд двинулся к перевалу под начальством хаджи Догомукова, как абадзехи, узнав о начатых переговорах, просили их вернуться немедленно назад, угрожая, в случае неисполнения их предложения, заставить к тому силой. Убыхи вернулись, но не назад, а направились к верховью реки Шахе и, разделившись там на мелкие партии, начали в отмщение грабить соседние абадзехские аулы. После нескольких схваток абадзехи устроили наблюдательные посты, служившие продолжением постов, занимаемых 27-м полком. Однако большинство убыхов было очень довольно начатыми переговорами и даже прислало к абадзехам старшину с пожеланием счастливого окончания, обещая вслед за ними немедленно приступить к переговорам с русскими.

В период времени ожидания ответа от графа Евдокимова у нас случилось с абадзехами неприятное столкновение: около станицы Егерукаевской абадзехи отбили до тридцати лошадей, пасшихся, конечно, под слабейшим присмотром по случаю перемирия. Полковник Гейман собрал в тот же день старшин и начал укорять их в несоблюдении условий перемирия, грозя немедленно открыть военные действия. Старшины извинялись, обещая нарядить одного из своих товарищей для разыскания воров и принять меры к предупреждению подобных случаев. Вторичное доказательство, как дорого они ценили наше согласие на переговоры. Впрочем, вскоре дело объяснилось в пользу абадзехов. Перед начатием переговоров подполковник Пистолькорс во время набега отбил около трехсот штук баранты. Двадцать семь хозяев этого стада дали клятву отмстить нам нападением на какой-нибудь из оплошных пунктов; появление их перед некоторыми постами заставило наших быть осторожными. Не встречая долго удобного случая к выполнению своего намерения, они спустились по Белой и там, около станицы Егерукаевской, удовлетворили свое мщение.

Наконец прибыл ответ, ожидаемый от графа Евдокимова, в котором было сказано:

«Что просимые абадзехами посредники прибудут, и что из них, под председательством полковника Геймана, составлена будет комиссия для окончательного разрешения вопроса о выселении абадзехов, причем предлагалось объявить им, что желающие остаться в наших пределах будут водворены на Лабе, на одних основаниях с кабардинцами, и посоветовать им переселяться как можно скорее, чтобы они могли, пока есть еще полевые работы в станицах и в находящихся там аулах, заработками приобресть средства к существованию на зиму.

Чтобы переходящие к нам владельцы и не думали о возвращении им тех из холопов, которые перешли к нам раньше их, и что крепостное право будет иметь место только в тех случаях, когда владелец добровольно перейдет к нам со всем своим семейством, холопами и имуществом.

На мезмаевцев, догуокаевцев и хамышеевцев, если только они не прислали старшин в течение назначенных ими шести дней, не надо обращать внимания, а только объявить, что если они не последуют примеру абадзехов, то будут лишены права получать места на Лабе, и желающих потом переселяться будут водворять на тех местах Прикубанских степей, где будет указано.

Абадзехи, желающе выселяться в Турцию, должны предварительно собираться таборами в тех местах, где будет указано полковником Гейманом».

Утром 9-го числа получено было известие, что на фуражировке близ Самурской станицы ранен офицер. (Достоверно, что он был ранен беглым кабардинцем.)

Перед вечером прибыли человек до 30 абадзехов, в числе других были: от верхних — Хось-хаджи и от нижних — Шецеюк. Некоторых из влиятельных старшин не было, потому что они отправились разбирать случившуюся в этот день ссору на сходке, где были Хатук-хаджи и хаджи Измаил Османов. Хаджи Измаил приехал поздно, к концу беседы. Ясно, что подобный съезд был не для начатия переговоров о выселении, хотя старшины и обещали начать его с 9-го числа. Полковник Гейман встретил их опять неласково и вслед за укоризнами о случившемся начал выговаривать за пустую проволочку времени; говорил, что принужден будет приказать не давать никому из горцев пощады на правой стороне Пшехи; потом прибавил: «Кажется, придется совсем покончить ни к чему не ведущие переговоры». Шецеюк, обладающий замечательным красноречием, начал изливаться в извинениях вроде таких: что в семье не без урода, что у них есть негодяи и недоброжелатели, за которыми трудно усмотреть народу, не имевшему полицейских учреждений. Понемногу Шецеюк добрался-таки до главного и стал просить, чтобы трехдневное перемирие, заключенное с Пшехским отрядом, было продолжено.

Полковник Гейман как прежнее письмо к начальнику Пшехского отряда о трехдневном перемирии, так и в ответ на теперешнюю просьбу абадзехов писал только для утешения горцев, потому что знал хорошо о занятиях Пшехского отряда и о предполагаемых работах, не позволявших ему двинуться вперед раньше августа. Но чтобы хорошенько припугнуть старшин, с целью поторопить их к сбору для разрешения вопроса о выселении, он решительно отказал в последней просьбе Шецеюка и объявил, что Пшехский отряд пойдет туда, куда уже ходил, и намекал об общем наступлении обоих отрядов, но вместе с тем отчасти успокоил их, сказав, что враждебные действия не будут начаты, и если они не подадут к тому повода, то им нечего опасаться за свои жилища, имущество и семейства. Старшины, видя неподатливость председателя комиссии, просили для успокоения народа написать в Пшехский отряд, чтобы тот при движении не начинал без особенной причины военных действий. Полковник Гейман согласился.

На другой день старшины обещались собраться выслушать наши условия.

«Вообще, — замечает полковник Гейман в журнале переговоров, — из разговоров старшин я совершено убедился, что если нет действительного, единодушного желания на выселение всей массой, то все-таки дух народа поколеблен и лишен всякой энергии; если и не последует немедленного общего выселения, то оно тотчас же начнется само собою по частям, что, разумеется, приведет к тому же результату».

Угрозы для народа, и без того напуганного, хотя считаются мерой крутой, но, тем не менее, в деле переговоров приносят иногда пользу.

Десятого июля, в четыре часа пополудни, степенные старшины, большей частью на отличных конях, окруженные наездниками, запестрели цветами своих черкесок в воротах Ширванской станицы; между ними особенно резко выдавалось значительное количество белых чалм, означающих хаджи.

Их пригласили в редюит, где и открылись совещания. Главными из старшин были: от верхних абадзехов — хаджи Измаил, а от нижних — Шецеюк. Не отступая от восточного обычая и желая как-нибудь загладить проволочку времени до 10-го числа, они начали извиняться в том, что, ожидая приезда старшин от убыхов и шапсугов, невольно замедлили появлением в полном сборе, и что даже сегодня нет многих из них. После некоторого колебания, кому начать говорить, Шецеюк заговорил первым; в голосе его далеко не видно было прежней уверенности. С самого начала рассыпался он многословием, произнося всю речь тоном нерешительным, как будто был чем-нибудь сконфужен. Первая мысль, которую он высказал, были вопросы: «Почему именно хотят выселения абадзехов? Почему не могут позволить им, при условии спокойной жизни, оставаться на своих местах?» При этом говорили и другие абадзехи; но инициатива оставалась за Шецеюком. Многоречие растягивало мысль. Передавая ее даже вкратце, невольно останавливаешься перед бесполезностью вступления.

Вот главная мысль всего сказанного:

«До тех пор пока государственная граница шла по реке Кубани, горцы, вторгаясь в русские пределы, производили сильное беспокойство, вследствие чего мы должны были, для обеспечения своих границ, держать значительное число войск. Затем Отоманская Порта по Адрианопольскому трактату, засвидетельствованному уполномоченными всех европейских держав, признала за Россией все земли между рекой Кубанью и Черным морем. Все старания русского правительства были тогда — обеспечить пределы государства умиротворением этого края. И вот наконец, видя безуспешность этих мер, Россия начала действовать войной, поселять по границам казаков, а вытесненных горцев водворять на задних линиях, предоставляя им все возможные удобства к жизни. Эта мера относительно части горского населения уже приведена в исполнение» и т. д.

Эти исторические данные, бесполезно введенные, начали понемногу переходить к настоящему вопросу, который все остальное время развивал очень обширно хаджи Измаил, вертясь, преимущественно, около мысли, что они, принужденные силой оружия, хотя и сознают необходимость выселения на Лабу или ухода в Турцию, но что очень жестоко принуждать их к тому, не дав необходимого для того времени. Выразив сомнение, чтобы государь и высшее правительство знали меры, употребляемые против их народа, прямо и намеками говорили, что в их судьбу после последней войны вмешались даже европейские государства.

На все это полковник Гейман, отвечал: «Что сами они, постоянно волоча время, не решаясь ни на что положительное, вынудили правительство прибегнуть к таким крутым мерам, что теперь им только и остается одно — как можно скорее выселяться, чтобы бедные люди могли до наступления холодов как-нибудь устроиться на новых местах; что есть еще достаточно времени для выселения в Турцию; оставаясь же на местах, все население подвергнет себя неизбежной гибели; наконец, что нелепо и смешно предполагать, будто государь и правительство не желают предпринимаемых мер». Что же касается до вмешательства в судьбу их посторонних государств, то полковник Гейман просил хаджи Измаила, как бывшего в Турции и прошлый год ездившего в Англию, определительно объяснить, в чем именно выразилось это вмешательство. Но старшины снова заговорили о том, как трудно подняться в короткое время такому многочисленному народу, даже выразили сомнение, есть ли у русских столько земли, чтоб водворить их. На это ответили, что численность их народа нам известна не хуже их и что земли хватит на всех. Видя, что разговор переходит в полное пустословие, и желая положить конец скучным монологам, полковник Гейман объявил, что сам выведет их из затруднения и покажет, как начать дело; затем, попросив у старшин внимания выслушать условия о переселении, которое поручил командующий войсками Кубанской области передать им, начал читать следующее:

«1. Добровольно выселяющиеся абадзехи водворяются на Лабе, Нижнем Фарсе, Чахрахе и Белой по указанию полковника Фиц-Абдеррахманова, на одних условиях с кабардинцами.

2. Выселение по воле господина командующего войсками Кубанской области должно быть начато и кончено в две недели. (Я беру на себя ответственность назначить для того трехнедельный срок.)

3. Желающие переселиться в Турцию должны в этот срок, если пожелают, распродать свое имущество и скот, делая это или на местах, или на Линии, для чего, получив пропускной билет, отправляются туда без оружия и потом, возвратясь, берут билеты на отправление и уезжают, все в тот же вышеозначенный срок. До окончания продажи скота и отправления каждый оставляет у меня сына.

4. Те, которые хотят переселиться в Турцию спустя более продолжительное время, должны также в означенный срок выселиться на указанные места, где могут оставаться сколько угодно времени.

5. Вышедшие в срок с холопами сохраняют на них прежние права.

6. Все долговые и другие обязательства, если нельзя кончить их теперь же, до окончания срока, покончены будут на новых местах по обычаям или по шариату.

7. Кто в означенный срок не выселится, не получит места, где сказано, а водворен будет на Кубани.

8. Холопы, вышедшие раньше срока или принужденные к выселению силой оружия, приобретают свободу и водворяются на одних условиях с их прежними господами.

9. Если нежелающие выселяться в предложенный срок отнимут что-либо из имущества выходящих теперь добровольно или будут препятствовать им выселяться угрозами и силой, то по указанию последних в то время, когда будут принуждены и остальные к выселению силой оружия (а это будет через несколько месяцев), должны будут из своего имущества возвратить все отнятое и сами, кроме того, подвергнутся взысканиям по русским законам.

10. Те, которые находятся по сю сторону Пшехи (по правому берегу), должны выселиться в трехдневный срок, по истечении которого против них откроются неприязненные действия»[83].

Шецеюк и хаджи Измаил, выслушав условия, опять заговорили о том, что все эти строгости хороши были, когда они еще не мирились, что теперь они прекращают войну; затем последовали просьбы, надежды на ходатайство, милосердие; наконец, видя, что все это не приносит желаемых результатов, старшины стали угрожать, что ежели условий изменить нельзя, то им все равно погибать.

Эта неприличная выходка сделала то, что полковник Гейман, прервав их, сказал: «Вы выслушали от меня все, что мне было приказано вам сообщить; после этого я не скажу ни слова».

Тогда, видя смущение поверенных старшин, полковник Магомет-Гирей Лов, желая их успокоить, обстоятельно объяснил старшинам, что все им сказанное не есть произвол полковника Геймана или графа Евдокимова, а есть непременная воля государя, и потому ни в чем существенно изменена быть не может. Потом полковник Лов очень ловко объяснил им, как неосновательна одна из главных просьб — о дозволении увеличения срока для переселения. Он сказал абадзехам, что они, обманывая нас, обманывают и себя; пусть начнут только безостаночное выселение большими массами, тогда правительство, конечно, не затруднится увеличить срок, видя, что все единодушно выходят.

Желая подтвердить свою догадку, что абадзехи обманывают нас, он представил им то обстоятельство, что они выселялись же при наступлении наших войск минут в десять и не находили этого невозможным; почему же не могут выселиться в течение трех недель, не подвергая себя опасности опять выбираться из жилищ, при появлении наших войск, в четверть часа и скрываться с имуществом по лесам. Этот разговор принес свою пользу, и старшины, кажется, сознали, что решение изменено быть не может и что нужно привести его в исполнение, по возможности, скорее.

Они спросили еще раз, на каких условиях позволено им будет продавать скот; уезжая же сказали, что завтра дадут решительный ответ.

Вслед затем полковник Гейман получил сведение, что утром на сборе абадзехов происходили сильные споры между верхними и нижними: первые стояли за немедленное выселение, а вторые были далеко не все согласны на это предложение. Представитель же верхних абадзехов, хаджи Измаил, был совершенно одного мнения со своими земляками, а если и говорил на совещании другое, так больше для очищения своей совести.

На этой сходке абадзехов едва не был убит Хось-хаджи за то, что тайно от других один приезжал к русским; однако, имея многочисленных приверженцев, он с самоуверенностью говорил, что убить его не посмеют, а что касается до того, что он ездил один к русским, то этого он и не думал скрывать, потому что не выдавать своих и не сообщать вредных для них сведений ездил он к начальнику Нагорного военного округа, но за тем, что, будучи уверен в бесполезности всех их совещаний, хочет сам, помимо их, устроить судьбу как свою, так и своих приверженцев, и, наконец, если его считают человеком вредным для общественных интересов, то ни он и никто из его единомышленников не пойдут на переговоры.

Эти волнения во время совещания абадзехов и были причинами того, что на переговорах в Ширванской станице не присутствовали ни Осман Хатуков, ни Хось-хаджи.

Надо заметить, что полковник Гейман конфиденциально получил сведение, что абадзехи ежели и тянули время, то вследствие письма Магомет-Амина, уже полученного, и другого, ожидаемого, где он советовал им по возможности не предпринимать против нас военных действий, а употреблять все усилия остаться на своих местах, намекая, что участь их переменится к лучшему после ожидаемых политических переворотов.

Одиннадцатого числа опять явились старшины, в числе которых были Хатук-хаджи и Шецеюк.

Приезд Хатук-хаджи всегда обещал более точные сведения; и теперь он привез следующую весть: что абадзехи, желая определительнее и скорее покончить свои дела, решили разделиться по фамилиям: каждая из них должна выбрать себе старшину, вроде наиба, и присягнуть ему в полном повиновении; что эти выборы произойдут у них сегодня же вечером, а завтра по окончательном между собой совещании выборные явятся и с окончательным ответом. Шецеюк же начал опять свою песню, что все-таки они твердо рассчитывают на изменение условий, особенно касательно срока.

Вести переговоры энергически, с угрозой, начать наступление во время идущих покосов и проложения дорог было нельзя, а потому нам самим выгодно было продолжать предначертанные работы, обеспечивая их перемирием; почему полковник Гейман начал показывать вид, будто поддается на обман горцев и верит их доводам о необходимости увеличить срок для выселения; потом, как бы сочувствуя этим просьбам, обещал ходатайствовать о деле и, так как ему самому необходимо было съездить в Ставрополь по своим делам, то он воспользовался этим случаем, обещая лично отправиться в Ставрополь к командующему войсками Кубанской области. Таким образом, замаскировав истинную причину для просрочки нужного нам времени, полковник Гейман прекратил на время переговоры, с намерением открыть их при начале наступательных движений.

На следующий день съезд был полнее: между старшинами были Шецеюк и Хось-хаджи, и Хатук-хаджи. Этот съезд объявил от имени всех выборных, которым присягнули выбравшие их семейства, что все они, имея в виду выселение большинства семейств в Турцию, решаются просить ходатайства об увеличении срока на выселение. Принимая эти слова за интриги старшин, желавших задержать абадзехов на одном месте, полковник Гейман сказал им, что невозможно допустить, чтобы большинство отправилось в Турцию, потому что на это нужны хорошие средства, что это не более как отговорка старшин, чтоб задержать на местах народ, который за то жестоко поплатится; что же касается до ходатайства об увеличении срока, то может согласиться на это тогда только, когда заметит какой-нибудь успех из всех переговоров, потому что до сих пор, кроме пустой проволочки времени, ничего не видно. Слова эти были подробно развиты полковниками Адиль-Гиреем Каплановым-Ничевым и Магомет-Гиреем Ловым. Хатук-хаджи отвечал, что они не намерены задерживать желающих немедленно выселиться к нам и что готовы сделать все, что мы хотим, лишь бы заставить нас поверить единодушному искреннему желанию прекратить войну и выселиться или в Турцию, или на указанные нами места. Старшины предлагали комиссии, чтобы она сейчас же послала от себя доверенного человека вызвать глашатого, который бы с дерева прокричал всему обществу: «Кто хочет, пусть немедленно выходит на Лабу или переселяется в Турцию!». «Но все-таки, — прибавляли они, — для этого необходим продолжительнейший срок, на время которого, если таковой будет дан, согласны выдать аманатов сколько и кого мы пожелаем, чтоб те отвечали за все, что случится». В последних предложениях не слышалась, как прежде, задняя лукавая мысль; просьба звучала теперь чистосердечно. Затем начался горячий разговор старшин с посредниками, по окончании которого каждый из них начал передавать председателю комиссии то, что узнал из этого разговора. Соображая все сказанное, полковник Гейман пришел к заключению, что трудно объяснять просьбу горцев одним желанием тянуть время, и еще такое, которое служит самым удобным для их действий, и что скорее можно поверить в небывалое единодушное желание народа прекратить с нами войну и начать исподволь выселение. Имея в виду, наконец, и ту выгоду, какую приобретали наши войска на мирных работах от продолжения перемирия, он объявил старшинам, чтобы они, как только возвратятся, тотчас же прокричали перед собранием следующее:

1. Кто хочет, пусть выходит немедленно к нам или переселяется в Турцию.

2. На выселение и переселение дается трехнедельный срок.

3. О продолжении срока ходатайствуется.

4. В продолжение трехнедельного срока не производить неприязненных действий.

5. Русские войска в это время будут мирно двигаться, производя назначенные им высшими властями работы.

6. Когда будет разрешен довольно продолжительный срок, то все семейства должны дать русским, по их назначению, аманатов, которые будут отвечать за все случившееся.

Старшины, видимо, обрадованные такими условиями, немедленно уехали, чтоб объявить об этом народу, и обещались сегодня или завтра прийти с окончательным ответом.

Скоро успели справиться с объявлением вышеприведенных пунктов и вечером того же дня возвратились в Ширванскую станицу Осман, Хатук и Шецеюк. Этот последний в разговоре наедине убеждал полковника Геймана поверить вполне единодушному желанию абадзехов мириться с нами и просил его об исходатайствовании им более продолжительного срока на выселение, прибавляя, что все живущие поблизости расположения отряда выселятся в течение трехнедельного срока; что же касается до живущих по верховьям рек, то они, посеяв кукурузу, которая поспевает поздней осенью, не будут иметь для сбора ее достаточного времени. Когда же уберут хлеба, то начнут переселение, чтобы весной быть на новых местах. В удостоверение того, что к ранней весне не останется ни одного абадзеха на прежних местах, они согласны дать аманатов по нашему выбору, которые будут отвечать за всякий вероломный поступок.

Ловкий Шецеюк очень искусно развил пред полковником Гейманом, что для него понятна и наша нужда в продолжительном мире, что сам он видел, как наши работы шли несравненно успешнее, не встречая никаких препятствий, и как самое сильное доказательство единодушного желания помириться с нами Шецеюк привел то обстоятельство, что старшины ведут переговоры в самое лучшее время для военных действий и по уговору не предпринимают ничего враждебного.

Полковник Гейман, выслушав мысли посредников, которые вывели они из разговоров с абадзехами, и сверив их с тем, что было высказано и ему самому горцами вообще, а потом Шецеюком, пришел к убеждению, что согласие на просьбу абадзехов может принести нам только одну пользу: при продолжении перемирия летние работы пойдут успешнее; если же часть абадзехов, оставшаяся на зиму, не будет оказывать нам препятствия, то все пространство до самого перевала будет занято без выстрела. Затем, став в середине населения горцев, имея уже разработанные сообщения, нам нетрудно будет силой оружия принудить их к выселению, если бы они вздумали нарушить свои обещания.

Поэтому 13 июля, после непродолжительных разговоров со старшинами, комиссия условилась с ними в следующем:

1. Начиная с завтрашнего числа дается трехнедельный срок, в продолжение которого кто хочет пусть беспрепятственно выходит к нам или в Турцию.

2. В продолжение трехнедельного срока, во время движения и производства работ, наши войска не будут начинать неприязненных действий, если не подадут к тому повода абадзехи.

3. Если в продолжение трехнедельного срока горцы, живущие между реками Пшехой и Белой, не выселятся или к нам, или за Пшеху, то им не дозволено будет пользоваться ходатайствуемым для них разрешением убирать хлеба.

4. Абадзехи немедленно посылают к мезмаевцам и хамышеевцам известие, что комиссия не хочет иметь с ними никакого дела за их вероломство.

Но старшины начали убедительно просить об исходатайствовании и им тех же прав. Имея в виду, что их, живущих в неприступных трущобах, выселять силой будет много хлопот, полковник Гейман и комиссия согласились на просьбы старшин; почему сделано предложение: в трехнедельный срок выселиться или к нам, или за Пшеху, объяснив, что только в этом случае будет им предоставлено пользоваться ходатайствуемым временем для уборки хлеба.

5. В случае несогласия хамышеевцев и мезмаевцев теперь же немедленно прислать аманатов, неприязненные действия против них прекращаться не будут.

6. Затем, посылая донесение командующему войсками Кубанской области обо всех веденых переговорах, полковник Гейман сам, когда увидит, что дело принимает серьезный вид, поедет ходатайствовать у графа Евдокимова о нижеследующем.

Всем абхазцам, не успевшим выселиться в трехнедельный срок, дозволить оставаться до ранней весны на таких условиях:

а) живущие между Пшехой и Пшишем, к которым принадлежат и все вышедшие из пространства между Пшехой и Белой, располагаются в двух местах большими таборами, под наблюдением и ответственностью выбранных и нами утвержденных старшин;

б) живущие между Пшишем и Псекупсом остаются как есть. Старшины их тоже отвечают за все случившееся;

в) ранней весной все абадзехи должны выселиться или на указанные нами места, или в Турцию;

г) мы производим движения и работы, когда и где нам угодно, не прибегая только к неприязненным действиям, если абадзехи не подадут к тому повода; в противном случае мы принуждены будем действовать силой оружия, не считая обязательным все то, что будет исходатайствовано для народа;

д) абадзехи в случае получения разрешения на все, о чем теперь ходатайствуется, выдают аманатами сколько и кого нам угодно, которые отвечали бы за все случившееся в тех семействах, в поручительство которых аманат выдан, и эти аманаты остаются до окончательного выселения ранней весной;

е) все выговоренные условия должны быть обнародованы старшинами.

Спустя несколько часов старшины вернулись и объявили, что все условия, заключенные между ними и старшинами, обнародованы, и представили тут же от восьми обществ выборных в аманаты.

Приведенный здесь ход переговоров был неважен по своим результатам и, кажется, был предпринят рано.

Как ни плохо было положение абадзехов, но они не были доведены до крайности: у них оставались еще места между Пшишем и Псекупсом и по ущельям, куда они не ожидали русских осенью, да куда мы, может быть, и не пошли бы, если б нас не понудили к скорейшему окончанию войны усиленные интриги эмиссаров, поддерживаемых Турцией. Оказалось, что нижние абадзехи фактически покорились, когда Пшехский отряд прошел по всему пространству между Пшишем и Пшехой, а верхние абадзехи — когда отряды наши появились в трущобах и заключили мир на позиции Малью-шеп.

Но нельзя не обратить внимания на ловкость ведения переговоров и на хорошее знание приезжавшими старшинами нашего положения.

Один, Хатук-хаджи, пользуясь своей положительностью, почтенными летами и уважением к нему всех, выпрашивает то, чего не удается другим. Другой, Шецеюк, сказав с первого раза, что главная цель их просьбы заключается в отсрочке времени для переселения, стоит на этой мысли все время с уверенностью, что исполнят эту просьбу, и затем блестящим образом поддерживает свою уверенность. Он знал о нашей невозможности привести угрозы в исполнение по случаю покосов и постройки дорог. Узнав, что начальникам нашим известно о письме, где Магомет-Амин упрашивает их оттягивать время, до крайности усиленными доказательствами, направленными в противоположную сторону, он старается уничтожить прежнее настроение и расположить в пользу новых данных, служивших основанием этой просьбе. Наконец, первое слово у него становится последним и так для него выгодно решенным, как только он мог ожидать.

Окончательные же условия, выговоренные, по-видимому, крайне выгодно для нас, связывали горцев только в одном случае — когда будет выпрошена у графа Евдокимова такая отсрочка для выселения, какая им желательна. Во всех других случаях ни один из пунктов не имел значения.

Все искусство Шецеюка, как видно, заключалось в отличном понимании дела и в сознании, что наши интересы во многом сходились с интересами абадзехов.

…В течение 4-го и 5 сентября отряд не переменял своего лагеря, а отправлял только колонны в разные стороны для фуражировок. Также посылались они и для того, чтобы большая часть остававшихся в этих местах горцев собственными глазами видели прогулку наших войск по их владениям, потому что это производило несравненно лучшее впечатление. Приезжавшим же абадзехам полковник Граббе объявлял, чтобы они торопились с выселением, и что он очень скоро пришлет колонну для сожжения аулов.

Между тем весть о появлении наших войск пронеслась по всей окрестности, почему надежда их на оттягивание времени для переселения была окончательно уничтожена, и это-то подвинуло мирные переговоры вперед, как ни одно из прений в Ширванской станице. Выселение началось очень быстро. Горцы поминутно съезжались к полковнику Граббе, толковали о своем переселении и не торговались более о протягивании времени. Ласковым и дружественным тоном начальник отряда внушал к себе их доверенность, и они охотно слушали его советы.

Четвертого сентября одна из колонн, отправленных на фуражировку, нечаянно наткнулась в своих поисках на жилой аул и была свидетельницей, какое впечатление производила на горцев необходимость выселения. В несчастном ауле, предавшем сначала судьбу свою воле Аллаха или русскому «авось», поднялись такой вопль, крик и плач, что начальник колонны, желая хотя сколько-нибудь успокоить несчастных жителей, не доходя до аула, остановил колонну и до тех пор не подходил к нему, пока оттуда не выбралось все население со своими пожитками. Потом явился к начальнику колонны один из стариков, прося, чтобы при фуражировке оставили ему хотя немного сена. Конечно, просьба его была выполнена. В другом же ауле хозяин был более горячего темперамента, и при появлении наших войск он подбежал с требованием, чтобы не смели трогать его имущества и сейчас же возвратились назад, иначе он грозил стрелять; но, видя, что ультиматум его не уважен, и отряд разбирает его сено, горец пришел в такой азарт, что с криком кинулся было один на всех, но, к его счастью, был остановлен и обезоружен другими горцами.

…Выступив рано утром, колонна наша шла больше правой стороной реки Сеже. По отлогим высотам берега реки было разбросано множество аулов. Все шло своим порядком. В командах, наряженных для сжигания аулов, опытом проученные солдаты осторожно подходили к ним, оцепляли кругом и после тщательного осмотра наружных саклей отправлялись к следующим. Пока осматривались внутренние сакли, крайние были уже в огне. Так было сожжено в этот день значительное количество аулов, брошенных неприятелем. Наконец одна из очередных команд подошла к довольно хорошему аулу. При осмотре его внутренних саклей вдруг какой-то солдат во все горло крикнул:

— Жители живут!

— Взять их! — было ответом.

Вслед за этим приказанием команда мигом сбежалась к жилой сакле и, наклонив штыки в двери, скрылась внутри ее; вскоре затем раздались отчаянные вопли испуганных женщин. Для возможного успокоения горянок немедленно был послан туда переводчик с обещанием, что их никто не обидит, лишь бы мужчины оставались покорными. Между тем крайние сакли начали уже куриться; еще немного, и дым покрыл внутренние сакли аула; из-за него по-прежнему слышались то плач детей и женщин, захваченных врасплох войсками, то увещевания переводчика, передаваемые во все горло, чтоб перекричать отчаянные их возгласы. Наконец охраняемые конвоем горцы вышли из пожара. Между тем в густом дыме пожара мелькали еще неясные, темные фигуры, с пламенем в руках, быстро перебегающие от сакли к сакле разгорающихся зданий аула… Вскоре море огня охватило весь аул. Такова безусловная необходимость, таковы были неумолимые требования войны — с целью водворения вечного мира в неспокойных трущобах Кавказа.

Более уже не встречалось жилых аулов — все было пусто — и колонна продолжала свое движение, оставляя за собой пылающие аулы, оставленные населением.

…Постепенно подвигаясь вперед, они наткнулись совершенно неожиданно на целые семейства женщин и детей, которые расположились среди своего имущества, сваленного в кучи. Спасаясь от колонны Даховского отряда, который шел вверх по Пшишу, они попали в руки другой. Несколько мужчин бросились защищаться, и, конечно, одни легли на месте, другие были взяты в плен. Один убитый, один смертельно, а два легко раненные составляли нашу потерю.

Конвоируя огромное количество пленных и большие стада, весь отряд спустился по промоине маленькой речки Хапс в долину реки Пшиш, где и расположился на левом берегу реки, в виду лагеря Даховского отряда, который во все это время шел вверх по Пшишу и тоже набрал множество пленных.

Непривлекательна была картина той части лагеря, где были расположены пленные: три небольших костра едва обогревали окоченелые их члены. Сырой воздух, мокрая земля, легкое платье женщин невольно возбуждали сочувствие в положении захваченных горцев. Этим трем группам все, за очень малым исключением, помогали чем могли: хлеб, масло, чай приносили со всех сторон. Не говоря об офицерах, у которых такой взгляд и сочувствие к несчастным есть прямое требование нравственного развития, следует с полным уважением упомянуть и о солдатах, которые очень охотно таскали для пленных дрова, делились с ними своими сухарями; даже некоторые давали им деньги, уделяя из своих ограниченных достатков.

…Дождь между тем шел с прежним ожесточением. Дрожащие от холода пленные жадно кидались к кострам; но ночью не могли найти много дров, и костры были невелики. Пленные и пленницы кружками теснились вокруг огней. Около одного из них сидела жена старшины, молодая женщина, рядом с другой, должно быть, своей родственницей; они были почти одних лет. Княгиня (как называли солдаты первую), по-видимому, ослабела и горько плакала, ни на минуту не осушая глаз; легкое ситцевое платье не защищало ее от холода, и члены ее дрожали. Пожилые женщины совершенно изнывали от такой погоды, и стоны их, прерываемые дрожью, походили скорее на сдержанные глухие крики, раздававшиеся около всех костров.

Но одна из пленниц отличалась от всех остальных: наружность ее не походила ни на одну из окружающих: бронзовый ровный цвет кожи, черные волосы и хорошо очерченные глаза, в которых трудно было отличить зрачки, придавали ей вид типичной цыганки; покрытая одной промокшей сорочкой, она, наклонившись, прикрывала собой от дождя маленькое дитя свое. Несмотря на страшную дрожь и видимые страдания, она не только не уронила ни одной слезы, не издала ни одного стона, но даже лицо ее выдерживало постоянно спокойное выражение. Она была или истинная фаталистка, либо женщина-герой.

…На другое утро страшная буря пробарабанила колышками палаток по головам спящих солдат слишком раннюю повестку; по ней отряд поднялся раньше обыкновенного. Часов в восемь войска выступили и направились к хребту Котх с целью перевалить на южную его сторону. Но природа и тут помешала этому намерению: лошади драгунов, прокладывавшие впереди дорогу, проваливались уже не по брюхо, как вчера, а уходили в снег так глубоко, что едва могли выскакивать. Не удалась борьба с природой: нужно было вернуться назад. Быстро шли мы по прежней же дороге; буря к полудню достигла такой силы, что с каждым порывом ее не только целая масса людей, но и лошади, как курицы, гонимые ветром, сбегали в сторону от дороги. Если приходилось кому-нибудь разевать рот против ветра, тот решительно захлебывался напором воздуха. Поправив и очистив местами дорогу, 17-го числа мы опять были подле устья Воцепси. Правда, снова мороз, снег, дождь и буря, как аккуратные часовые, сменяли друг друга, да все-таки беда эта переносилась на позиции легче, чем в походе. Склад сухих дров, найденный нами здесь, был для нас неоценим. Видя такое изобилие их и зная, что вблизи не было много жилых аулов, некоторые старались разузнать об этом немного поподробнее.

— Уж давно, ваше благородие, мы разбираем аулы версты за три отсюда.

Отвечал спрошенный солдат на вопрос: «Издалека ли приходится носить дрова?».

— Да ведь там живут еще.

— Они выселяются понемногу: как очередь приходит разбирать аул на дрова, они подаются дальше.

— Разве вы получили право выгонять их силой?

— Никак нет, ваше благородие! Это они, значит, сами знают, что нам без дров нельзя быть… Вот анадысь, ваше благородие, как разбирали тот аул, что стоял на горе, пришли мы, а навстречу к нам и выходит старичок с клюкой, да и начал словно фатеры отводить: вот эту саклю, говорит, разбирайте, вот эту можно, говорит; какую покажет, ту и берем.

— Значит, те сакли, где живут, вы не трогаете?

— Всяко быват, ваше благородие! — проговорил солдат.

— Кто же вам позволил растаскивать жилые сакли?

— Как можно, ваше благородие! Мы не трогаем те горницы, где они живут. Вот примерно, ваше благородие, вышел, евто, вчера к нам хозяин да и говорит, что у него марушка коп, баранчук коп, и просит, чтобы не трогали его саклю; а она осталась одна, новых местов, стало, мы еще не знаем: откелева добыть нам дров? Ну, мы и начали растаскивать…

— Эту саклю?

— Никак нет, ваше благородие, не всю: ту горницу, куда они собрались, мы оставили, а забрали только порожнюю половину. Ваше благородье! Да ведь начальство им велит выселяться: чего же они не выселяются? — закончил солдат…

Положение абадзехов в течение этой зимы было крайне нехорошо. Смертность горцев по Псекупсу доходила до огромных размеров. Густое население этих плодоносных долин до того увеличилось приходом абадзехов, удалившихся из мест, занятых нашими войсками, что в одной сакле проживало по четыре, иногда и по пяти семейств. При тесноте опасные простуды, которым подверглись горцы во время переселений с одного места на другое, при страшной распутице зимы, содействовали сильному распространению тифа. Тяжкая болезнь вместе с пленными перешла и к нам на Лабу.

Бедность горцев дошла между тем до крайней степени, и число просящих хлеба удесятерилось; даже женщины, «марушки», как называли их солдаты, появлялись за подаянием. Не только взрослые, но и двенадцатилетние дети, имея в виду заработать хлеб, стали таскать бревна. В это время солдаты обращались с горцами очень ласково, хотя не могли удерживаться, чтобы не выкинуть какого-нибудь коленца, с целью посмешить товарищей. Так, например, один солдат, услышав во фразе просителя хлеба слово «баатыр»[84], обратился к товарищам с вопросом:

— Видали, братцы, какие у них богатыри?

— Так ты богатырь? — спросил он исхудалого горца.

Вопрос этот, обращенный к жалкой фигуре горца, возбудил общий хохот.

Ободренный смехом остряк подошел к горцу со словами:

— Так твоя богатырь, а моя — солдат, урус. Давай, кто кого одолеет? — и, схватив удивленного абадзеха в охапку, повалил его на землю. Лицо горца, поднявшегося с земли среди общего смеха, выражало полное недоумение. Не понимая, что он был невольным представителем абадзехских богатырей, горец, оправившись после борьбы, намеревался уже бежать, но был остановлен своим бывшим соперником и получил от победителя добрую краюху хлеба.

Случалось иногда видеть престранное отношение некоторых из этих бедняков к солдатам. Между горцами встречались такие, которые приносили дрова постоянно одной и той же части войск и, не торгуясь, складывали их около костра, а сами садились без церемонии около солдат, справедливо считая, что услугой они купили себе право сидеть с ними у огня. Солдатам такие горцы особенно нравились: они с ними охотно сходились, весело встречали их, когда они появлялись с обычной ношей, давали им хлеба, водки и борща с салом. Горцы мало-помалу как бы прикомандировывались на довольствие к той части, куда носили дрова, и солдаты называли их обыкновенно «прикомандированными землячками». Недешево, впрочем, обходилось горцам такое сближение с нашими солдатами: прочие абадзехи смеялись над ними и не принимали их к себе, преимущественно за нарушение адата: не есть сала. Один из таких горцев, придя раз на позицию и не застав там выступившего накануне в поход отряда, подстерег колонну, прибывшую за провиантом, и пошел было с ней, но был остановлен другими абадзехами.

Однажды какой-то несчастный горец, с потухшими глазами, полунагой и с совершенно красной и изуродованной морозом грудью, едва ступая дрожащими ногами, подошел к костру. Все солдаты были поражены его наружностью.

— Тоже воин, подумаешь, — сказал кто-то, осматривая горца. — Есть нечего, а ружье, небось, бережет.

Вскоре затем говоривший принес свой старый полушубок и, подойдя к бедняку, начал бесцеремонно стаскивать с него последние отрепья. Горец хотел было оказать сопротивление, но по слабости сил не мог; когда же на него надели полушубок, он апатично посмотрел кругом и, подобрав свои прежние тряпки, накинул их сверх полушубка. Как груба оболочка и как благородно содержание этого поступка! Не жесток русский солдат, хотя иногда странно выражаются его благородные чувства!

Страна между Пшишем и Псекупсом представляла слегка всхолмленную местность, перерезанную бесчисленным множеством горных ручьев и реченок. По качеству своему грунт земли мог равняться с черноземом. Конечно, не удивительно после этого, что все балки, где едва только протекали струйки воды, были застроены сплошными линиями аулов. Мы в первый раз встретили следы такого огромного населения. Грустно было горцам оставлять эти места. Случалось видеть, что огонь уже охватывал сотни аулов, а в следующих едва только начинали выбираться для выселения или на Лабу, или в «Стамбул». Ни одна пуля не была послана в защиту чудных мест: до такой степени горцы были проникнуты убеждением в необходимости беспрекословного переселения.

Дальнейшее движение продолжалось по-прежнему без выстрела. Какая-то непонятная робость заставляла горцев бежать от наших войск без попытки на сопротивление; не дождавшись обещанной помощи и не веря в свои силы, абадзехи даже избегали встречи с нами; оставляя аулы, они исчезали бесследно. Несколько дней тому назад начавшиеся туманы были так сильны, что в пятидесяти шагах фигура человеческая обращалась в неопределенную тень; густота тумана, скрывая от нас окрестности, спасла много аулов от истребления.

Первое, что встретилось нам на пути — это целый лагерь балаганов из хвороста, где недавно ночевали переселенцы. Путь их отгадать было легко как по этим признакам, так и по трупам лошадей, встречавшимся по дороге чуть не через каждые пятьдесят шагов. Чем далее мы шли, тем более признаков свидетельствовали, что целая армия переселенцев от нас недалеко; наконец начали встречаться и люди, да только в таком виде, что лучше бы их никогда и не видеть: сначала нашли мы недалеко от дороги умершего старика, не погребенного горцами; затем встретили молодую женщину, сидевшую перед бродом. По расспросам оказалось, что муж бросил ее потому, что у нее болит нога и что она не может скоро идти.

— Как же не подумал твой муж о том, что с тобой будет, если ты останешься одна? — спросили ее через переводчика.

— Он взял с собой сына, а мне сказал, что кто-нибудь возьмет меня и уведет на Кубань.

— Куда же отправился твой муж?

— В Стамбул.

Эти простые ответы без жалоб, выражавшие полное убеждение, что с ней не случилось ничего особенного, и что это была только воля мужа, которому она должна покоряться с молчаливостью рабыни, расположили к ней всех окружающих. Многие давали ей деньги, а один из женатых батальонных командиров взял ее под свое покровительство.

Нельзя не упомянуть о жестоком эгоизме горцев и о крайне грубом взгляде их на женщину. В ночь с 30 ноября на 1 декабря, описанную в предыдущей главе, когда под ужасной погодой пленные горцы коченели без помощи, потому что кроме костров ничего нельзя было им предложить, и когда, благодаря запасливости денщика, офицеры, согревшись чаем, начали поить горских детей, тогда мужчины, в особенности старики, показали, с каким нечеловеческим эгоизмом обращаются они со слабейшими. Они бессовестно отнимали чай у детей и женщин и выпивали его сами, так что офицеры были принуждены поить эти слабые существа из своих рук. При переселении горцы бросали ослабевших женщин, если нельзя было рассчитывать получить за них хорошую выручку при продаже; молодых же и красивеньких девушек и женщин они возили даже больных. Старость женщин не имела значения при таких расчетах. Немного далее мы встретили едва живую старуху, брошенную в одном из балаганов без всякой помощи.

Путь наш шел сначала по широкому ущелью, которое потом постепенно суживалось. Наконец надо было оставить берег речонки и подняться на небольшую площадку, где, сделав привал, мы начали взбираться на вершину главного хребта, который здесь еще не очень высок. Подъемы были весьма круты, и дорога по покатости, высушенной солнцем, тянулась не более четырех верст. Тяжел, но не изнурителен был наш путь. По дороге мы по-прежнему встречали большие лагеря балаганов. Палых лошадей было так много, что местами приходилось обходить дорогу. Наконец, после нескольких остановок и отдыхов войска последовательно начали всходить на вершину хребта и, не останавливаясь на ней, продолжали спускаться по широкой промоине, служившей одним из верховий реки Туапсе. Через несколько времени перед нами открылось извилистое ущелье этой реки, окаймленное каменными обрывистыми горами, характеризующими свойства южных отрогов. Вид этот был оживлен такой оригинальной и веселой обстановкой, какой мы не встречали еще до сих пор: оба ската ущелья были покрыты группами отдыхающих и идущих переселенцев. Пестрота женских костюмов, мелькавших в разных местах, движущиеся фигуры конных и пеших мужчин, небольшие стада, пасущиеся в разных местах, до того оживляли картину, что даже восхищали солдат, бродивших до сих пор по диким и безлюдным местам.

Пройдя по спуску версты две, голова колонны остановилась, и растянувшийся отряд начал стягиваться. Расположившись на привал в соседстве с отдыхающими переселенцами, наши начали вступать с ними в разговоры. Одна из таких групп была расположена на косогоре и состояла из пяти взрослых женщин, трех мужчин и множества детей обоего пола. Красивая пестрота костюмов издали носила вблизи признаки бедности. Шагах в четырех ниже группы лежала мужская фигура, покрытая буркой, из-под которой слышались тихие и глухие стоны; высунувшиеся из-под бурки сухие, босые ноги по временам вздрагивали и вытягивались. Видно было, что несчастный страдалец доживал последние минуты. Папаха с белой чалмой говорила, что это был хаджи. Сначала солдаты не замечали его, но чрез несколько времени он был окружен ими, и, конечно, не обошлось без замечаний.

— А что, братцы, ведь это у них мулла так-то пропадает; мычит-то как?…

— А гляньте-ко, братцы, — перебил другой, — ведь вот совсем значит помирает, а ружье-то под ним.

— Ты, значит, и не слышал, что без ружья они не помирают. Вот выдерни ты ружье из-под него, будет он тебе хоть пять годов так-то мычать, а все не помрет как след, — заметил какой-то остряк.

— Стыдно, братцы, шутить над умирающим, — сказал им один из офицеров, и солдаты замолчали.

— Да и народ-то чудной какой-то, — начал опять вполголоса один из неугомонных наблюдателей, — мы пропадаем, как взбираемся на гору, а они — уже при спуске.

— Не все нам горе, — заметил один из толпы, — стряслась беда и на их голову.

Колонна продолжала стягиваться довольно долго. При этом каждый пробегавший солдат считал непременным долгом отпустить остроту либо насчет марушки, либо насчет кого-нибудь из сидящих. Между другими пробегал один солдат, который, увидев кучу горцев, остановился и, вынимая из кармана сухари, начал кидать их детям, приговаривая за каждым из них: «Гайда! Гайда!..» и т. д. Дети стали ловить сухари, а матери улыбками благодарили его; но солдат, не замечая ничего, пресерьезно продолжал свое занятие, как будто отправлял службу. Набросав таким образом значительное количество сухарей, он хотел было удалиться; но сидевший тут горец, желая, вероятно, в свою очередь отблагодарить его, произнес несколько раз, гладя его по рукаву:

— Якши!.. Джигит!.. Якши!..

— Я тебе, чертова кукла, дам такое якши, что расскочится твоя бритая голова, — произнес неожиданно солдат и побежал дальше.

Как трудно разобрать иногда чувства нашего солдата! Бесспорно, он сделал больше добра, чем все только ахающие о бедных; но чем объяснить столь грубую выходку?

Всего любопытнее была амбаркация переселенцев на три кочермы, готовившиеся к отходу в Турцию. Едва только возвращалась к берегу лодка, сдавшая своих пассажиров на судно, как на нее кидались горцы, давно ожидавшие на берегу счастья попасть в число отъезжающих. Конечно, большая часть из них оставались только при своих ожиданиях. Но были и такие, которые с каким-то отчаянием бросались в воду и, несмотря на крики, а иногда и побои, сыпавшиеся на них от сидевших в лодке, не выпускали из рук борта уже отчалившей от берега лодки и взбирались-таки на нее, и без того переполненную народом.

Переселение обходилось горцам дорого: запрещение брать с собой оружие и скот лишило их значительной части имущества; необходимость заставляла продавать свое имущество за бесценок. Обыкновенную винтовку можно было по этому случаю купить от 50 копеек до 1 рубля 50 копеек серебром; шашки и кинжалы продавались иногда дешевле стоимости на них серебра, не считая ценности клинков и работы. Очень многими было, однако, замечено, что старики даже в крайности не продавали оружия, и подобной торговлей занимались преимущественно молодые люди. Один старик, опоздав, догнал верхом уже отчалившую лодку, соскочил в нее, сорвал с лошади уздечку и бросил в море, а лошадь пустил на волю; потом выстрелил из винтовки и с эффектом бросил ее в воду; то же сделал он с пистолетом, за которым в свою очередь последовал и кинжал. Казалось, что, покидая родину, старик вырвал сердце над своим оружием, которое в его руках не остановило сильного завоевателя.

Лошадь очень порядочную можно было купить за 15 рублей серебром; солдаты же двухгодовалых жеребят, конечно, измученных голодом и перевозкой, покупали даже по 50 копеек серебром, за которых впоследствии брали рублей по 18.

Полтораста штук баранты приобретались многими за 8 рублей. Некоторые же горцы поступали иначе: придя со всем имуществом к берегу и узнав, что при переселении нужно бросать или продавать за бесценок все свое имущество, они повернули оглобли назад от такой услуги и на вопросы солдат: «Знаком, куда садись?» отвечали: «Стамбул яман! Кубань якши! Кубань садись!».

Настал вечер. Косвенные лучи заходящего солнца ярче позолотили поверхность моря и еще резче оттеняли черный корпус вдали стоявшего нашего военного парохода, который перестал разводить пары, потому что граф Евдокимов отложил свою поездку до другого дня. Кочермы, набрав пассажиров, тихо подвигались к югу под слабо натянутыми парусами, а прочие оставались у берега. Скоро солнце нырнуло в море, а взошедшая полная луна обманула наше ожидание: вместо того, чтобы в натуре показать нам те чудные переливы света в воде, какие встречаются в ночных видах Айвазовского, она осветила только поднявшийся невысоко над морем густой белый туман, который, как опущенный занавес, свидетельствовал, что представления того дня были кончены. Только где-то вдали светился слабый огонек.

Прошла холодная ночь. Рано утром пароход сделал поворот и, распустив по небосклону светлый столб дыма, повез командующего войсками Кубанской области по направлению к Новороссийску.

Затем открылась торжественная церемония дальнейшего движения Даховского отряда из долины Туапсе в долину Псезуапе, где находились остатки форта Лазаревского. Разделенный на три колонны, отряд двинулся тремя отдельными дорогами: одной — по берегу моря, другой — по первому ущелью, параллельному берегу моря, третьей — по тому же направлению и по второму ущелью от берега; а чтобы и море не было праздным, то на двух баркасах азовской флотилии разместились стрелки Севастопольского полка, которым велено было держаться несколько впереди головы прибрежной колонны. Так началось наступление в землю убыхов. Все утро 4 марта наш отряд оставался на берегу.

Здесь прибывшие офицеры могли запастись некоторыми предметами для разнообразия своих незатейливых обедов, приобретая все крайне дешево в сравнении с ценами в отряде, хотя товар и не отличался хорошей добротой. Но что удивляло нас более всего, так это появление в такое время множества яблок, апельсинов, груш, картофеля, капусты и пр.

Тысяча различных сцен занимали нас: некоторые кочермы начинали собираться к спуску в море; между переселенцами везде видны были прощания, а местами слышен был плач. После утреннего туалета резче виднелась разница между костюмами женщин. Как везде, так и здесь богатство служило для наблюдателя средством к определению разных сословий и кружков; достаток, дающий досужее время и возможность производить тяжелые работы руками наемных или крепостных, выражался и у них в более нежном цвете лица, в менее загорелых руках и даже в лучших манерах. Тут в первый раз мы могли рассмотреть большое стечение типичных горянок, между которыми встречались очень красивые женщины и девушки.

Пятого июля опять рабочая колонна выступила к большому кургану. Не доходя его, мы ясно увидели порядочное собрание вооруженных горцев, которые при нашем появлении подняли какой-то гам. Посланный вперед Амчуков, на предложение начать переговоры, услышал только одни крики негодования.

— Как же вы сказали, что придете для переговоров, а пришли с войском? — укоряли нас горцы.

— Войска пришли для расчистки дороги, а не против вас, — утешал их переводчик.

Наконец, после некоторого упорства, два человека начали мало-помалу спускаться вниз, а наш переводчик шаг за шагом приближаться к ним. Сошлись, и началась дипломатическая болтовня. На предложение, чтоб горцы отказались от напрасного пролития крови, получен был ответ, что им хорошо известна сила русских и малочисленность их общества и что, несмотря на возможность скоро покорить их, они все-таки решились биться до невозможности.

— Отчего же не хотите вы выселиться на Лабу или в Турцию? — спросил их Амчуков по приказанию полковника Мерхилевича.

— В Турцию не выселяемся потому, что все наши поля засеяны и при выселении приходится много терять, а как живут переселившиеся на Лабу, нам еще неизвестно.

— Да вот я живу с семейством на Лабе и доволен этой жизнью, — сказал Амчуков. Потом по приказанию начальника отряда прибавил: — Если вы объявите желание поселиться на Лабе, то ваши поля останутся неприкосновенными, вам позволят беспрепятственно убирать хлеб и перевозить имущество.

На это хакучинцы обещали ответить, посоветовавшись со старшинами, из которых, как они говорили, не все еще были дома, причем просили начальника отряда не производить рубку леса, но, разумеется, получили отказ.

Много лжи и мало хитрости проглядывало в переговорах со стороны хакучинцев. Старшин у них никаких не бывало, а старики не имели особенного голоса. Общество это было скорее разбойничья республика, без признаков правления, чем общество на патриархальных началах.

Система войны, принятая в этих местах, действительно была лучшая: истребление насущного пропитания перед зимой в лишении возможности достать его даже покупкой в обезлюженных окрестностях сломила-таки непреклонность одичалых хакучинцев, которые начали выбирать уполномоченных, чтобы вступить с нами в переговоры.

Генерал Гейман в письме своем начальнику Пшехского отряда от 13 августа писал:

«Движение наше для истребления хлебов, как кажется, послужит к лучшему результату.

Сегодня, в 12 часов утра, приходил почетный старшина-абадзех с просьбой на получение билета на десять семейств для переселения в Турцию. Старик этот отправился обратно и прибудет послезавтра. К вечеру сегодня приходил шапсугский старшина и объявил, что он завтра придет со стариком своего аула за получением билета для выселения на Лабу…»

Пятнадцатого августа на позицию нашего отряда тоже понаехали горцы с той же целью. Часа в три после обеда подполковник Иванов принял их для обсуждения условий, облегчавших выселение.

Действия отряда, однако, не прекращались: заботливо собирая сведения об аулах и засеянных полях, мы не оставляли без внимания и бродящих жителей; для разыскания их во всех частях были сформированы мелкие охотничьи партии, которым с этой целью действовать было удобнее, чем большим массам; вдобавок, занимаясь специально только преследованием противника, они давали возможность отрядам не прерывать своих занятий. Итак, против горцев открыт был тот же способ действий, которым они надоедали нам вначале; теперь в свою очередь охотники стали сильно донимать их: тихо подкрадывались они к местам их сбора и смертью некоторых из собеседников поканчивали интимные беседы. Заметив производящиеся на полях работы, они накрывали неожиданно рабочих и препровождали их пленными в отряд; заметив следы стада, они не оставляли его, и последняя надежда горцев на пропитание отбивалась нашими молодцами; шныряя по всем направлениям, они не давали противнику покоя, не позволяя ему оставаться долго в неизвестности, а, сообщая обо всем, знакомили начальников с положением хакучей, которое с каждым днем становилось все хуже и хуже. Вот два эпизода из похождений охотников.

В упомянутый срок началась последняя облава. Выступив с Адлера, генерал-майор Гейман едва-едва одолевал преграды, представляемые природой: разлившиеся реки беспрерывно перегораживали путь; войска выбивались из сил. Наконец он остановился и повернул отряд на Белореченский перевал. Гора Псегашко в это время была недоступна; поэтому и предполагаемое последнее всеобщее наступление в Хакучи было приведено в исполнение несравненно позже, а с 1 ноября все войска были уже по своим квартирам, оставив ненавистные Хакучи.

Никто, конечно, не поручится за то, что там не осталось жителей, хотя колонны наши исходили эти места по всем направлениям; но могли ли они перебывать во всех ущельях и заглянуть во все бесчисленные промоины? Наконец, пройдя по всем уголкам этой страны, можно было и не встретиться со скитающимся противником, так как он постоянно скрывался при нашем приближении. Остались ли еще неистребленными аулы и посевы, определить было трудно по той же причине…

* * *

Кончилась Кавказская война, кончились и сопряженные с ней тяжелые труды; только болезни как последствия недавних чуть не сверхъестественных усилий еще продолжали вырывать молодцов из наших рядов. Живые рассказы и ярко рисующиеся в воображении случаи связывали нас с недавним прошедшим, а кавказский офицер, видя, что кончилась его боевая карьера, с какой-то любовью отзывается о прошедшем: им живет он еще на яву и во сне.

Спит, и представляется ему походная землянка, в которой беспечно сидит он с товарищами за зеленым столиком. Вдруг раздается тревога. «После доиграем!» — говорит, бросая карты… хватает шашку и бежит среди толпы, издающей крики, между которыми слышнее других слова «Татары!.. Татары!..» Вот подбежали к какой-то высокой горе и начали подыматься по страшной тропинке… вот раздался внезапно отчаянный крик, и один несчастный полетел в кручу, за ним — другой, там — третий…

Иному грезится, будто он сидит перед кучей насыпанных угольев в палатке, которую страшно теребит зимняя вьюга, и при слабом мерцании свечи ждет обычного известия о распоряжениях на завтрашний день. Но вот дунул ветер со снегом из распахнувшейся полы палатки, и вошел фельдфебель.

— Что за приказание? — спрашивает офицер.

— Завтра, ваше благородие, из отряда назначаются две колонны…

— А мы назначены?

— Назначены, ваше благородие.

— Куда?

— Не на касировку дороги, а так себе[85]…

— А где идем?

— В заднем аленгарде, ваше благородие[86].

— Апшеронцы с нами?

— Никак нет, ваше благородие: они назначены в колонну, которая пойдет с планщиками, а потом пойдут на касировку дороги.

— А как рано?

— С рассветом, ваше благородие.

Фельдфебель ушел, и вот офицер начинает ворочаться на постели; его тревожит мысль о возможности проспать время выступления, и, наконец, действительно, просыпается… Как-то странно осматривается он кругом… начинает понемногу сознавать непривычную ему обстановку деревянной хаты; потом, улыбнувшись, с некоторым удовольствием произносит: «Не пойдем мы завтра ни на касировку дороги, ни так себе, а будем спать». И с приятным впечатлением снова засыпает в завоеванной и усмиренной стране, где провел он много тревожных дней, где нередко изнывал от потери сил, где тысячу раз видел перед собой смерть и смело шел ей навстречу, ведя за собой таких же молодцов, как сам. Прошло все… не повторится прошедшее! Но кавказцы во всю жизнь не забудут пройденных ими военных уроков и, пока живы, будут представлять собой незаменимый источник для добывания отличных партизанских начальников.

Впрочем, так или иначе, а Кавказской войне больше не повториться…

Как ни крута была система обезлюживания края, принятая для окончательного покорения Кавказа, но, согласуя ее с характером полудиких жителей, нельзя не признать громадную ее выгоду относительно спокойствия России.

Оставить горцев на прежних местах, поддерживая с ними мир разными договорами, значило вечно воевать: долголетние опыты показали, как хранят они данное ими слово, на что указывает до сих пор положение Терской области, где горцы оставлены и где поэтому от времени до времени раздаются выстрелы и находят убитых.

Употребив же другой способ — поселять между ними русских — можно ли было ручаться за безопасность новых жителей? Можно ли было не держать страну, еще бог знает сколько времени, на военном положении, тратясь на содержание лишних войск? Наконец и таким способом можно ли было удержать от разных беспорядков покоренные племена, фанатически враждебные к пришельцам?

Просьба горцев о дозволении им выселиться к своим единоверцам в Турцию дала возможность нашему правительству разрешить этот вопрос и, выполняя их желание, исполнить также свое: именно, очистив страну от горских поселений, заменить их русскими переселенцами.

Военный сборник. СПб, 1866. Т. 47–48.