I

Прежде чем приступить к описанию некоторых военных действий при завоевании Западного Кавказа, до сих пор малоизвестных или изложенных не всегда верно, желательно было бы познакомить читателей с сущностью Кавказской войны и с характером Кавказской армии.

Таких соседей, каковы кавказские горцы, иметь было неудобно. Наши сообщения с востоком подвергались многочисленным случайностям. Хотя ближайшее к Кавказу население, с небольшими пограничными отрядами, могло бы отстаивать само себя, но присоединение Грузии, жалобы грузин на частые и дерзкие набеги горцев принудили нас иметь отдельный корпус войск на Кавказе для того, чтобы сдерживать воинственные порывы черкесов и умиротворить их. Употреблялись различные способы для достижения этой цели, но отсутствие правильной системы не приводило к желаемым результатам.

Война обратилась в хронический недуг, лечение которого требовало слишком дорогих пожертвований. В то время как мы бродили ощупью и наудачу; когда военные действия стали бесконечным турниром, где мы соперничали с горцами в отваге; жизнь последних приобретала все более и более осмысленный вид; действия их являлись решительными и до того опасными, что для Кавказа потребовалась целая армия.

Удары, которыми предполагалось совершить завоевание края, кончались неудачами, поражениями, таковы: Ахульго, Ичкеринский лес, Дарго и дела на восточном берегу Черного моря. В горцах наши неудачи поселили самоуверенность, но мы становились опытнее, действия наши не были уже случайными.

Наместник Кавказа фельдмаршал князь Барятинский, начертав общий план военных действий, установив правильную и прочную систему постепенного движения вперед и заселения пройденного пространства казачьими станицами, подарил России Кавказ так неожиданно, что это поразило даже нас, кавказцев. И теперь, когда край умиротворен, когда вводится русское судопроизводство и учреждаются школы; когда горцы до того освоились со своим положением, что не чувствуют тягости русского владычества, казавшегося им прежде страшным, когда они приобрели свойства мирных, оседлых жителей, не веришь, что когда-то это были заклятые враги наши, что это были воины по преимуществу. Но таков ход исторических событий: там, где прежде разыгрывались кровопролитные дела, теперь проходит плуг пахаря.

Кавказская война, как война малая, не выработала никаких тактических правил, которые могли бы изменить устав и были применимы в большой войне. Как Алжир не был военной школой для Франции, так Кавказ не был тем же для России: но заслуга его все-таки велика, он дал образцовую армию.

Кавказский солдат[81] получил такое прочное воспитание, что можно быть уверенным и в будущем за его честную и толковую деятельность.

С одной стороны, борьба за существование, с другой — уничтожение соседа отважного, неутомимого в наездах и грабежах, беспощадного в мести, с фантастической ненавистью даже к имени христианина, эта вековая борьба, этот своеобразный, требовавший подвижности, смелости, сметливости и порядочного запаса энергии и терпения род войны не мог отразиться на характере кавказского солдата и не привиться к нему.

Разбросанность пунктов военных действий, разобщенное положение частей армии. Различный характер местности и племен, с которыми приходилось иметь дело, без сомнения, различно отражались в кавказских полках и придавали каждой части какую-нибудь особенность, в ней преобладавшую, например: один полк отличался своими атаками, другой стойкостью при встречах с конницей, третий мастерским знанием рассыпного строя, четвертый сторожевой службой и так далее. Подобное одностороннее развитие могло бы быть неудобно в армии сосредоточившейся, и могло быть пригодно, если и атака была поведена на полк, умеющий отражать нападение. Но дело в том, что всем полкам Кавказской армии присуще одно общее свойство — необыкновенная смелость.

Армия Наполеона I была необходима, но только в его искусных руках. Он составлял ее душу, ее жизнь, и когда он умер, французская армия превратилась в бессильное тело.

Кавказская армия обязана своей славой не личности, не единичному человеку, а самой себе. Она самостоятельно выработалась до степени совершенства, на которой застаем ее в момент завоевания Кавказа.

Баш-Кадык-Лар и Кюрюк-Дара красноречивее всего говорят за личные достоинства Кавказской армии. Сражения эти выиграны благодаря самостоятельности, умению смекать, быть вовремя там, где требуют обстоятельства, хотя бы то и нарушило красоту боевой линии. Трудно, даже невозможно, главнокомандующему предвидеть все моменты сражения и своими приказаниями приготовить каждую часть отдельно.

Если нет связи в действиях полков, если полки не следят друг за другом, если часть не в силах понимать важности взаимного положения и рутинно не расстраивать вида боевых линий — броситься, тогда как им приказано стоять, такая армия хотя и побеждает, однако, по совести, она признается, что не знает, как победила, и где надо искать источник ее победы.

Личная самостоятельность полков Кавказской армии и многие другие качества составляют ее могущество. Связь между полками Кавказской армии так сильна, что, невзирая на разобщенность положения, они коротко знают друг друга. Кабардинскому полку, также дороги Куринский, Ширванский и прочие полки, как дороги ему его 15-я или 20-я роты. Вся Кавказская армия — это дружная военная семья. Такая-то рота не бежала от вчетверо сильнейшего неприятеля, теряя на половину состава в людях, она страшилась не гибели остальных, она боялась позора. Контроль в таких случаях был очень строгий; презрение товарищей было страшнее смерти.

Одиночное развитие, но не в смысле казарменной выправки, было доведено почти до совершенства. Солдат способен был думать не только за себя, но иногда, в случае надобности, и за офицера. Разве это не идеал солдатского образования? Шестьдесят лет постоянной войны, бивачная жизнь сблизили офицера и солдата. И горе, и радость были их общим достоянием, которым и поделились честно. Солдат отдал офицеру свою силу, офицер солдату — свои сведения. Они дополнили друг друга. Солдат сознательно повиновался старшему. Он видел в повиновении порядок в настоящем и залог чести в будущем. Власть не давила его. Он ее не чувствовал. Отсюда — безграничное уважение к ней, соперничество в военных доблестях, сыновняя любовь к начальству, слова «отец и командир» были выражением искренним, неподобострастным. Разумная свобода отношений служила основанием администрации Кавказской армии. Солдат отрекся от себя. Он весь, душой и телом, принадлежал делу, на которое обрек себя, и начальнику, который им руководил.

Ошибочно мнение тех, которые нарисовали себе кавказца пьяницей, буяном. Нет! Кавказец шел суровым путем, нес тяжелый крест. Некогда ему было пьянствовать и буянить. Может быть, нигде эти пороки не вызывали такого презрения, как в среде кавказских солдат. Не доест, не доспит, сегодня сорок, завтра шестьдесят верст пройдет, послезавтра вволю наработается штыком, прольет слезу над убитым товарищем, помянет его сухарем; и так в продолжение всей длинной службы, пока не свалит его горская пуля или не умрет он в лазарете.

Вот завал. Чудовище какое-то, которое ощетинилось тысячью винтовок. Его надо взять. Ротный командир перекрестился, указал на завал. «С Богом, ребята! Ура!» Грянул залп им навстречу, и не прошло мгновенья, как рота уже за завалом, гордая не победой, а честным исполнением долга. Встретился овраг. Пехота перейдет, а кавалерия и артиллерия не двинутся. Надо пролагать дорогу, устраивать мост, вырубать деревья. Поэтому нет в мире солдата, которого нельзя было бы назвать работником. Вот он, этот чудный кавказский солдат, с топором в одной руке, с винтовкой в другой, в оборванном полушубке, живой, вечно шутливый, грозный и бесконечно великодушный.

Война Кавказская — война лесная и горная. Эта величаво мрачная природа сама по себе производит впечатление тяжелое. Прибавьте к этому ловкого, отважного неприятеля и невозможность угадать время и место встречи с ним. Вступили в лес, и лес, будто очарованный, ожил. Каждый куст, каждое дерево, каждый камень грозят смертью. Людей не видно, слышны только выстрелы, вырывающие из фронта солдат. Не знаешь, как силен неприятель, но, избави Бог, смутиться хотя бы на мгновение! Враг из-за кустов зорко следит за этим. Шашки вон — и тогда от роты обыкновенно не оставалось ничего, так быстры и решительны бывали в таких случаях натиски горцев… Человек, приучивший себя спокойно идти на опасность невидимую, но, тем не менее, ожидаемую, может быть назван воином. Таков склад Кавказской армии. Таков кавказец; это его характеристика. И недаром он облил своей кровью каждый аршин завоеванного края. Почва, им приготовленная, уже вырастила поколение молодцов, которые гордятся своим происхождением и стараются сравняться со своими предками, пока еще в гражданских доблестях.

Кавказские войска измеряли степень заслуг своих количеством потерь. Бывало очень много движений, весьма серьезных и важных по результатам достигаемых, но если они совершались без потери, то глядели на них вскользь. В Кавказской войне была цель общая — завоевание Кавказа. В различных пунктах военных действий оно совершалось различно. Так, например, история завоевания Левого крыла вся переполнена блестящими схватками, кровопролитными делами.

Сюда было устремлено общее внимание, это крыло сильнее действовало на воображение. Наоборот, на Правом крыле те же самые результаты и с такой же быстротой достигались с весьма незначительными пожертвованиями.

Давая весьма невыгодное понятие о доблестях неприятеля, это обстоятельство вместе с тем умаляет заслуги войск. Поэтому стремление к схваткам, чувство гордости при виде большого числа раненых и убитых ради громкой реляции простительны воину, который, не входя в политико-экономические расчеты, заботится о блеске именно той части, в которой служит.

Неприятель, с которым мы имели дело, был не слабее и не трусливее горцев Левого крыла, но условия местные и превосходное оружие ставили его почти в невозможность открыто бороться с нами. Встреч неожиданных благоразумие заставляло нас избегать.

Правильная система войны, короткие движения вперед, не иначе как с целью укрепиться, отсутствие всяких военных порывов — вот причины, вследствие которых завоевание Западного Кавказа совершилось относительно с меньшими пожертвованиями и не придало блеска последним дням войны.

II

Восточный Кавказ покорился. Шамиля взяли в плен. Оставался Западный Кавказ, с племенами которого был заключен в 1859 году весьма сомнительного свойства мир, который не мог служить ручательством за спокойствие в будущем. Никакими убеждениями нельзя было довести их до безусловной покорности. Польские эмиссары, рассыпавшись между горцами, превратно толковали им намерения русских, указывали на то угнетенное положение, в котором они будут находиться в подданстве России, на злоупотребления чиновников — словом, польские авантюристы не поскупились на клевету, зная, что запугают тем воображение впечатлительных полудиких племен. Укрепляя их в уверенности, что они сами собой сильны для борьбы с Россией, поляки обещали горцам помощь и от ференги (французов), и от энглиз (англичан), в случае надобности, говорили, что ференги и энглиз принимают живейшее участие в судьбе воинственных обитателей Кавказа, тайно готовятся отомстить русским и не давать хода завоевательным видам России. Могли ли не поддаваться таким уверениям люди, географические познания которых оканчивались границами аулов, где они жили, а политические тем, что в Стамбуле живет султан, что он великий и могущественный падишах, что этот великий падишах сжалится, наконец, над кавказскими мусульманами и накажет русских за все зло, которое они сделали черкесам.

Население взволновалось, начало втайне готовиться к войне, но наружно поддерживало приязненные отношения. Продолжались сатовки на рынках укреплений, старшины по-прежнему приезжали побеседовать с местным начальством о том, как появился по позволению Аллаха Адам, и как от Адама родились черкесы, которые и составляют настоящую эссенцию рода человеческого. Но русские не дремали; не втайне, а совершенно открыто делались приготовления нанести горцам удар, который разом покончил бы все и был бы сильнее красноречия польских авантюристов. Одной 19-й пехотной дивизии было слишком мало для решительных военных действий, а потому на усиление ее были присланы из Грузии, из Дагестана и с Восточного Кавказа все стрелковые роты полков гренадерских 20-й и 21-й дивизий, стрелковые батальоны тех же дивизий, три драгунских полка и вся резервная дивизия Кавказской армии.

Горцев на Западном Кавказе считалось до двухсот тысяч; против этого населения собраны были войска: 20 стрелковых батальонов, 20 батальонов резервной дивизии, 20 батальонов 19-й пехотной дивизии, 5 линейных батальонов, 5 пеших казачьих, дивизия драгунских полков, 20 казачьих полков и 100 полевых пеших, горных и конных орудий. Эта грозная армия была вверена генерал-адъютанту графу Евдокимову. Четыре года борьбы этой отборной армии красноречиво говорят о трудах, перенесенных ей при завоевании Западного Кавказа. Рыцарский образ ведения войны, постоянно открытые встречи, сборы большими массами ускорили окончание войны. Если бы способный руководитель в состоянии был растолковать горцам их бессилие и, вооружась им, из-за угла встречать наступление русских отрядов, то, вероятно, война не окончилась бы так быстро. Происки польской пропаганды, не внеся ничего лучшего, заставили их изменить прежним традициям и быстро довели до падения. Войска были разделены на отряды; каждому из них была начертана программа действий.

III

…С занятием Хадыжинских высот быстро стал приближаться конец Кавказской войны. На Пшише собралось все население Белой и Пшехи. Далее отступать горцам было некуда. С запада — черноморские отряды, с севера и востока — Пшехский и Даховский, сближаясь все более и более, составляли железное кольцо, которое теснило, давило горцев. Страшная болезненность от голода и тесноты помещения, постоянно бивачная жизнь с женами, детьми и стариками — эта грозная и неумолимая действительность заставила горцев призадуматься над своим положением и решиться на что-нибудь: или гибнуть всем до единого, или покориться безусловно. Они выбрали последнее с надеждой на великодушие победителя. Все лето прошло в переговорах; они окончились желанием одних остаться в России и поселиться на местах, которые им будут указаны; желанием других — переселиться в Турцию. Последние, составляя сильнейшую часть населения, пылали ненавистью к нам до последней минуты, нисколько не стараясь скрывать своего чувства, выражая его проклятиями и щедро осыпая ими нас — невольную причину их переселения. Горцы, оставшиеся у нас, при действительно заботливом попечении окружных начальников, забыли прошедшее горе и сожалеют, что ранее не предались великодушию России. Вероятно, о том же думают горцы, попавшие в руки султанских пашей. Срок для приготовления к переселению дан был горцам по 20 февраля 1864 года.

Лето 1863 года войска провели в занятиях по устройству кордона по Пшишской линии, по проложению дорог и постройке станиц. С горцами открылись мирные отношения; в лагерях учредились рынки, на которых горцы сбывали нам по весьма низким ценам все, что могло стеснять их в дальней дороге, а переселяющиеся в Турцию — все свое хозяйство. Цены дошли до невероятно низких цифр. Например, быка можно было купить за 1–2 рубля, барана — 20–25 копеек. За работу взялись горячо, но скоро однообразие занятий прискучило. Журналы, и в особенности газеты, были единственным развлечением: мы их поглощали едва не в буквальном смысле. Газетные новости нас, как и всю Россию, также очень интересовали. Одновременно с окончанием Кавказской войны вспыхнуло восстание в Польше.

Серьезного значения этой неравной борьбе никто не придавал; но она нас живо занимала, тем более что польская пропаганда явилась и на Кавказе — конечно, не между войсками, где всякая ляхетская прокламация произвела бы смех, между разгромленными горцами. Мы узнали, что с горцами, приезжавшими в лагерь, являлись иногда поляки. От скуки солдаты на рынках отыскивали и поляков; но поиски их, разумеется, бывали безуспешны. Ловить поляков можно было только зная черкесский язык, солдатам неведомый. Кавказскую войну мы считали оконченной; но все, происходившее на наших глазах, было еще не так осязательно, чтобы каждый мог сказать это с уверенностью. Только ступив на берег Черного моря и оглянувшись назад, мы могли бы сказать, что за нами осталась Россия, а не Кавказ. Все желания наши сосредоточивались на Понте Эвксинском: у горцев мы расспрашивали, далеко ли до него, какова там местность. Нас утешали близостью этого обетованного моря, и в доказательство привозили в бутылках морскую воду.

Отряд все ближе и ближе продвигался к укреплению Хадыжи, которое было базисом для предстоявшего движения в горы, а там — и на море. Осенью Пшехский и Даховский отряды соединились в Хадыжах, откуда двинулись к Гойтхскому ущелью. Приехал командующий войсками генерал-адъютант граф Евдокимов. Ущелье занято было без сопротивления. Близ водораздела отряды остановились и приступили к работам. Шанцевый инструмент заменил винтовку: саперы и офицеры путей сообщения занялись проведением дорог. Войска заготовляли запасы провианта, сухарей, сена, овса, устраивали магазины для предстоящей экспедиции на южный склон Кавказских гор. Небо нахмурилось; пошли дожди; земля превратилась в кисель. По вновь разработанной дороге ни проехать ни пройти не было возможности. Лошади вязли в грязи по уши. В батальонах пало более половины лошадей; солдаты по необходимости заменяли вьючных животных. Сообщение с Хадыжами сделалось крайне затруднительным: пространство в сорок верст проходили почти неделю. Лагерь утопал в грязи. Казалось, сама природа вооружалась против нас. Холод, голод, бессонные ночи, тяжкие работы, постоянные движения в горы на поиски, и все это — не дни и недели, а месяцы. Но мы не унывали, лагерь был оживлен по обыкновению; больных солдат было очень мало; испытание тяжкое, но последнее… В перспективе являлось море, вечно голубое небо и честь окончить войну. Но не всем удалось увидеть плоды понесенных трудов. Вечно напряженное состояние поддерживало нас; но едва окончилась война, и батальоны разошлись по домам, изнурительный поход сказался в губительном тифе, от которого человек сгнивал почти заживо. Юноши возмужали в течение нескольких месяцев, старики ранее приблизились к могиле, остальные преждевременно состарились.

В конце ноября Пшехский отряд под начальством Его Императорского Величества генерал-майора Граббе двинулся на поиски к верховьям речки Саже. По дороге было забрано семейств сорок горцев в плен. От вершины Саже отряд перевалился на Пшеху и верстах в двадцати от Гойтх, выше его, расположился на ночлег. На следующий день, в два часа пополудни, мы снялись с позиций и двинулись к Гойтху. В арьергарде находился в числе прочих и 19-й стрелковый батальон. Сверху валилась какая-то каша: холодно, мокро, ветер пронизывал насквозь. Пленные, следовавшие при отряде, едва прикрытые лохмотьями, падали от изнурения; матери сбрасывали с рук окоченевших младенцев. Сердце сжималось от боли, глядя на несчастных, но помочь не было возможности. Дорога шла дном ущелья, где часто надо было переправляться вброд через Пшиш; вода прибавлялась ежеминутно. Уже стемнело, когда мы подошли к такому месту, где дорога обрывалась у переправы через Пшиш. Попробовали брод, но лошадь с места пошла вплавь. Двигаться далее не было возможно. Солдаты ощупью нашли несколько плетней, сломали их, наложили в костры; дело остановилось за огнем: спички отсырели, трут замок, а холод все усиливался. Кое у кого нашлись сухие носовые платки, которые натерли порохом, и хотя с трудом, однако, успели зажечь костры. До чего люди промерзли, можно судить по тому, что многие только на следующий день заметили, что они около костров обожгли себе лица и руки до пузырей. Подобного рода экспедиции хотя и нечасто, но бывали на Кавказе. Приятно после такого похода расположиться в сухом, теплом помещении, но каково вместо комнаты прийти в палатку, где надо ложиться в холодную грязь и обогревать ее собственной теплотой!..

В январе выпал снег. Ущелье занесло так, что сообщение совсем прекратилось, пока не проложили тропу, по которой можно было пробираться по одному человеку. Теперь, когда война окончена, вспоминая прошедшее, удивляешься выносливости человека. В конце февраля Пшехский отряд двинулся к речке Мартэ, чтобы наблюдать за выселением горцев, а если понадобится, так и силой выгонять их. Постепенно, двигаясь то вправо, то влево, то вверх и истребляя по пути брошенные аулы, отряд достиг верховьев Псекупса, откуда перевалился через Кавказский хребет на южный склон его и остановился при впадении речки Чилипс в реку Туапсе. Отсюда оставалось только тридцать верст до Черного моря. Поразительное зрелище представлялось глазам нашим по пути: разбросанные трупы детей, женщин, стариков, растерзанные, полуобъеденные собаками; изможденные голодом и болезнями переселенцы, едва поднимавшие ноги от слабости, падавшие от изнеможения и еще заживо делавшиеся добычей голодных собак… Живым и здоровым некогда было думать об умирающих; им и самим перспектива была неутешительней; турецкие шкиперы из жадности наваливали, как груз, черкесов, нанимавших их кочермы до берегов Малой Азии, и, как груз, выбрасывали лишних за борт, при малейшем признаке болезни. Волны выбрасывали трупы этих несчастных на берега Анатолии… Едва ли половина отправившихся в Турцию прибыла к месту. Такое бедствие и в таких размерах редко постигало человечество, но только ужасом и можно было подействовать на воинственных дикарей и выгнать их из неприступных горных трущоб.

Двадцать восьмого мая 1864 года окончилась Кавказская война. Кубанская область была не только завоевана, но и очищена. От прежнего довольно большого населения осталась горсть людей, которых поселили на Кубани. Конец 1864 года и весь 1865 год отряды прошли вновь по всем завоеванным участкам, выгнали оставшихся случайно там горцев-бродяг, разгромили на южном склоне, в Хачакучах, последний разбойничий притон и, наконец, сняв доспехи бранные, приступили к занятиям мирным. Теперь в горах Кубанской области можно встретить медведя, волка, но не горца.

Так окончилась долгая, упорная и кровавая борьба на Кавказе. Тяжелое было время, но в такого рода трудах приятно было испытать свои силы… И небессмысленно проходила жизнь: много было прелести в лихих схватках, и сухой короткий звук горского выстрела хватал за душу сильнее, чем звуки голоса итальянского тенора. Чувствуешь невольное уважение к неприятелю, который при своей относительной малочисленности мог столько десятков лет бороться с исполином и умереть без единого звука жалобы.

Кавказский сборник. Тифлис, 1877. Т. 2.