I

Вельяминов справедливо говорил, что война на Кавказе — это осада обширной и сильной крепости, где с успехом можно подаваться вперед только шаг за шагом. Дело подтвердило слова его. Успех войны на Кавказе сделался очевиден только тогда, когда линиями станиц и укреплений, связанных повозочными дорогами, как бы параллелями и батареями, мы отрезали у неприятеля кусок за куском и становились везде твердой ногой. Таким порядком, как известно, занята была большая часть Западного Кавказа.

Многие обстоятельства заставили с осени 1863 года, когда почти весь северный склон и часть южного до реки Ту были уже в наших руках, эту медленную систему действий оставить и приступить к другой, более быстрой.

Так, в письме к командующему войсками Кубанской области графу Евдокимову от 4 сентября 1863 года начальник Главного штаба Кавказской армии генерал-лейтенант Карцев между прочим писал:

«Военный министр в предвидении политических затруднений, которые могут вспыхнуть с новой силой, а может быть, и доведут нас до войны (весной 1864 года), просит великого князя о возможном усилении действий в Кубанской области» и т. д.

Сведения с гор, собранные ранней осенью, были такие:

«Абадзехские старшины возвратились из Константинополя с письменными увещеваниями к горцам от Магомет-Эмина и Карабатыра не изъявлять покорности русскому правительству, не переселяться в Турцию, убеждая, что в самом непродолжительном времени объявится европейская война, в начале которой будут отправлены турецкие войска на восточный берег Черного моря. Сильный десант подкрепит всех враждующих с русскими горцев и поможет им занять свои места, завоеванные в настоящее время русскими. В этих же письмах Магомет-Эмин, для большего убеждения в справедливости своих обещаний, сообщает, что те из горцев, которые отправились в нынешнем году на переселение в Турцию, остановлены турецким правительством в Трапезонде, где собраны турецкие войска, из которых предполагают отправить десант в Сухум-Кале или же в Новороссийск. В ожидании распоряжения войска совершенно готовы к выступлению с большим запасом провианта и боевых припасов.

«Иностранный офицер, сошедший с парохода, пристававшего к берегу Черного моря, на сборе убыхов сообщил, будто он прислан от своего правительства для убеждения горцев, чтобы они держались против русских во враждебных отношениях, и что в самом непродолжительном времени все горцы, оставившие свои земли, увидят себя на прежних местах, которые им помогут возвратить союзные армии, дав им войско и все необходимое для ведения войны с русскими. Сообщив эти сведения убыхам, офицер возвратился обратно к пароходу в сопровождении партии и самого хаджи-Догомукова»[88].

«Вследствие этих обстоятельств горцы, вдохновленные надеждами, приостановили переселение в Турцию, и все, отправившиеся через Туапсе, в настоящее время, в ожидании результата распространенных слухов, остаются на берегу, не продолжая своего путешествия в Турцию.

Натухайский народный эфенди Куштануков, находившийся в Турции, возвратился через Джубгу обратно к месту своего жительства и со своей стороны подтвердил увещания народу, абадзехам и шапсугам не покоряться русским и не переселяться в Турцию, а оставаться во враждебных отношениях к русским, насколько позволит возможность; не обессиливать себя военными действиями в больших размерах, а держаться лишь в оборонительном положении. Он же уверял народ, что от правительства турецкого выдан для горцев порох, 160 ящиков, который принят им и сложен в Трапезонде и в скором времени будет доставлен в горы; в доказательство же справедливости своих слов показал народу ключ, под которым будто бы хранится порох».

«В ожидании возвращения Магомет-Эмина убыхи устраивают мехкеме[89], собирают старшин для приведения всего в порядок к его приходу…» и т. д.

Сведения эти препровождены были командующим войсками Кубанской области, в числе прочих лиц и начальнику действовавшего в горах Даховского отряда, полковнику Гейману, при следующем предписании от 29 августа 1863 года № 1, 425:

«Из прилагаемой при сем копии сведений с гор… ваше высокоблагородие усмотрите, как серьезны меры противодействия, подготовляемые нашим неприятелем под влиянием внешнего вмешательства. Теперь, больше чем когда-нибудь, нам нужно стремиться быстро осуществить предположенные предприятия, а потому я счел себя обязанным, призвав ваше внимание к настоящему положению дел, просить обратиться с полной энергией к исполнению указанных мною действий и, не теряя благоприятного еще времени, не жалея труда, спешить окончанием предположенных движений, работ и других предприятий. По моему мнению, каждая потерянная теперь минута будет искупаться впоследствии дорогой ценой, если только быстрыми и настойчивыми действиями мы не успеваем обставить себя таким образом, чтобы быть вне всякой зависимости от слагающегося противодействия».

В подтверждение и дополнение к приведенным сведениям командующему войсками и начальнику Даховского отряда доставлялись разного рода воззвания и письма, полученные и распространяемые в горах в конце лета и осенью 1863 года.

Они исходили частью от прежних выходцев с гор, живших в Турции, частью от различных и преимущественно убыхских старшин.

Вот более интересные из них: а) Письмо к абадзехам из Турции. Перевод с арабского[90]:

«Всем обществам абадзехским, ученым и разумным людям и прочим мусульманам почтение!

Я действительно уже вступил в суждения о ваших делах, то есть относительно оставления за вами земель, на которых вы живете. Мусульмане! Если вы желаете опустошить ваши земли, то переселяйтесь в Турцию; если желаете быть покорными неверным, переселяйтесь к ним. Но если не желаете ни того ни другого, то подождите, пока мы увидимся с вами лицом к лицу. Мы прибудем к вам скоро, если угодно будет Богу. Уже в совете держав положено: а) чтобы русские держались в прежних границах и оставили бы черкесам занятые ими места; б) чтобы черкесы вошли в состав подданных турецкой державы и в) чтобы все державы были врагами русских.

Итак, если одолеют русских, то заставят их уступить вам все ваши земли; но если русские останутся победителями, то тогда уже, конечно, они сделают с вами что захотят, без всякого участия со стороны держав. Вскорости увидим, что будет! Откроется война или нет, но мы все-таки придем к вам; до того же времени не спешите, мусульмане, не забывайте свои стесненные обстоятельства! Если русские будут идти с войском к вашим деревням, чтобы овладеть ими, то удаляйтесь от них далее в ущелья и на вершины гор. Клянемся Великим Богом, что земля ваша останется вам. Если вы этому не верите, то клянемся Истинным Богом, что все сказанное нами, без сомнения, сущая истина. Будьте уверены в этом так, как уверены в том, что единство Всемогущего Бога несомненно.

Сообщите о всем вышесказанном русским властям, когда они будут заключать с вами договор. Они все это знают, однако продолжают воевать с вами. Все их поступки очень ясно известны всем державам. Неужели вы не понимаете, что ни одна из держав не может ничего сделать без согласия других?

В заключение извещаем вас, что все просьбы наши и желания приняты на совете держав, занимавшихся обсуждением ваших дел, и уже утверждены общим подписом. Если начнется война, то вы не торопитесь кончать дел с русскими и старайтесь продлить их на год или более, потому что поддержать вас — это есть общее желание всех держав, и это дело — дело великое! Как же вы так поспешны и нетерпеливы, что не хотите подождать до нашего к вам прибытия? Бог сказал: «Не отторгайтесь от милости людей! Я вездесущ и бойтесь Меня! Я окажу вам милость, и вы увидите ее; Я воззову к вам, и вы услышите зов Мой; Я дам вам ум, и вы будете мудры».

Мы не замедлим подать вам помощь не раньше как через месяц. Русские уверяют вас, что воевать с вами им разрешено всеми державами; не верьте этому: это неправда и сущая ложь». Печати нельзя было разобрать[91].

б) Перевод с арабского письма старшин из Турции к убыхам[92]:

«Любезные братья, юноши и старцы народа убыхского! Посылаем вам наше приветствие.

Уведомляем вас, что мы старались и стараемся непрестанно о том, что для нас полезно и что может избавить нас от врагов наших.

Мы представляли жалобы великой державе, министрам и агентам всех дворов; посылали депутатов в Париж, Лондон и Египет. Мы не забываем ни на один день ваших стеснительных обстоятельств и не можем забыть их. И если мы писали державам о том, что видели и слышали, прося средств к нашему избавлению (в чем встретили полное сочувствие), то не для того только, чтобы узнали об этом народы. Мы не можем вам выразить, с какой готовностью были приняты всеми дворами наши просьбы. Результат наших стараний превзошел наши ожидания.

Итак, братцы, мы скоро нагрянем к вам и принесем с собою все то, что полезно для нас и может успокоить нас в этой жизни. Все державы уже слышали о вашей отличной храбрости и мужестве; о вашем желании сохранить земли и жилища и быть независимыми от русских; вашу любовь к войне; стеснительные обстоятельства ваши; знают о том, сколько лет вы проливали кровь свою безызвестно, без всякого участия и помощи со стороны других держав. Им известны силы русских и ваши как нельзя быть лучше. Теперь эти державы подадут вам скорую помощь, дадут возможность открыто воевать для того, чтобы избавиться от врагов ваших и быть независимыми. Не полагайте своих надежд на русских, как это делали вы прежде; не уходите в чужие земли до тех пор, пока мы придем к вам. Вы увидите скоро чудо от Бога.

Настанут времена нашей славы; придет день, когда русские дадут тыл и обратятся в бегство. Вы увидите, что мы сделаем для вас в этой жизни при помощи Милосердного Бога! Не переставайте же быть мужественными против врагов ваших.

Желаем вам здоровья и избавления от всех бед. Печати приложили: Карабатыр, Хассан, Кам-Гирей, Сулейман (фамилии неизвестны), Измаил Абреков и Беслан Азазиев».

в) Письмо Догомукова к Куфтовым и Хатуковым (абадзехским старшинам).

«К друзьям и братьям нашим Куфтовым и Хатуковым после всех приветствий.

Да будет известно вам, что в Трапезонд прибыл пароход с большим числом войска и пушками большого калибра. Начальник его в настоящее время приехал в горы и гостит у нас и говорит нам весьма приятные вещи, кои должны радовать всех мусульман, вследствие чего просим вас не переходить пока на сторону русских, а оставаться в настоящем отношении к ним, имея в виду, что через месяц они, как говорит начальник этот, должны очистить земли горские. Вы же должны идти к нам, где будете жить и довольствоваться всем, чем довольствуемся мы, если вы исполняете закон мусульманский».

г) Перевод с арабского письма убыхских старшин к абадзехским[93]:

«Любезным братьям нашим хаджи-Магомеду и хаджи-Измаилу почтение. Да будет на вас милость и благословение Божие!

Уведомляем вас, что посланный наш, Измаил сын Барак-Зефш, уже прибыл при помощи Господа-мздовоздателя, с пятью орудиями, множеством пороха и свинца и с военными припасами на 5000 человек. Все это сделано по распоряжению… Уверяем, что это сведение верно. Скоро мы будем спокойны так же, как были прежде, если будет угодно Богу.

В заключение да будет мир и благословение на всех следующих истине. Подписали: Шемит, Хассан, Осман и Измаил-эфенди. 1281 года (от г. М.). Месяц рабиул-ахира, 3-го дня.

P. S. Прибыло к нам пять человек англичан и пять французов, которые будут руководить нами».

д) Перевод с арабского: «От народа убыхского, старшин и почетных людей хаджи-Керендукова и других к абадзехскому народу наше задушевное приветствие[94].

Известившись о милости… мы спешим с отправлением к вам этого письма и желаем соединиться с вами в один народ, для чего нам и нужно собраться в одно место.

Уведомьте нас в скорости по получении вами этого письма, где нам лучше собраться: в вашей ли земле — в таком случае мы приедем к вам — или же в другом месте.

Братцы, не медлите! Уведомьте нас об этом поскорее, если же пройдет время, то мы повредим сами себе. Советуйте всем оставаться, а не отправляться за море (в Турцию). Да, впрочем, никто теперь не может отправиться, потому что мы стережем все бухты, в которые входят суда.

Старшины, приехавшие из Турции вместе с Измайл-пашой, привезли пушки, порох и сформировали много войска. Пушек числом пять, пороху 60 ящиков; кроме того, много одежды, которую мы даже и назвать не имеем знаков.

Да будет же мир и благословение на тех, кто следует истине» и т. п.

Большая часть писем и воззваний, распространяемых по горам, сообщались полковнику Гейману еще на дороге из Турции или от старшин и потом неслись и раздавались по назначению.

В действительности, разумеется, поддержка горцев извне была далеко не такова, какой ее выставляли подстрекатели. В августе 1863 года командующий войсками Кубанской области был извещен по телеграфу, что из Константинополя вышел пароход с баржей, который везет оружие и авантюристов для высадки к кавказским берегам. Сделав распоряжение о посылке крейсеров для воспрепятствования высадке и поступления с пароходом согласно утвержденной для крейсерства инструкции, он поручил полковнику Гейману, в случае если упомянутому пароходу удастся достигнуть своей цели, узнать: а) что за люди прибывшие, и в чем начала проявляться их деятельность; б) сколько привезено оружия и припасов и каких именно и в) что с оружием и припасами делается. Через несколько дней (27 августа) в ответ полковник Гейман послал графу рапорт (№ 1,414), следующего содержания:

«Через верных лазутчиков получены мною следующие сведения:

Пароход с баржей прибыли на убыхский берег, однако чуть не попались в руки наших крейсеров. Убыхи встретили их с пальбой и радостными криками.

На этих судах привезено пять нарезных пушек, ящики с оружием, порохом, платьем и артиллерийскими снарядами и при них восемь авантюристов.

Из восьми авантюристов шестеро поляки и французы, седьмой — их слуга и восьмой — турок, который прежде здесь проживал. Все они живут у Баракая[95]. который с ними приехал, и обещают, что придет много войск к ним на помощь, что им будут отданы все земли, и что Россия не справится, потому что со всеми державами будет иметь войну. Сколько и какое привезено оружие, а также снаряды и мундиры, нельзя пока узнать, потому что они сложены в больших сундуках и под замком у Баракая.

Пушек привезено пять: две большие, которые можно возить только по хорошей дороге, две горные и одна совсем маленькая; как говорят, последние три можно на лошади возить, на вьюке. Все они совершенно снаряжены для действия.

Оружие пока не раздается.

Ключи от сундуков находятся у Баракая, который женат на дочери хаджи Догомукова. Брат ее обещал мне украсть ключи и доставить по одному экземпляру оружия и снарядов к пушкам, а также мундир и шапку, привезенные из Константинополя.

Убыхи всеми силами стараются восстановить против нас абадзехов, но пока в этом еще мало успевают».

Вообще, положение дел в горах к концу лета 1863 года видимо было такое, что без сильной поддержки, при энергических действиях с нашей стороны все оставшееся горское население должно было пасть скоро. Но, повторяем, при энергических действиях с нашей стороны.

К этому времени на северном склоне оставалась только часть абадзехов; из них верхние абадзехи, жившие прежде от Фарса до Белой, по Белой до Майкопа, по всему течению Курджипса, верхним течениям Пшехи, Пшиша и между этими реками были стеснены в особенности сильно: течение Пшехи было занято Даховским отрядом до Маратуковского поста; на этой реке строились станицы: Самурская, Ширванская, Апшеронская и другие ниже по реке; на Пшише Пшехский отряд доходил до Хадыжей и возводились станицы: Тверская, Кубанская и другие. С севера были заняты низовья Пшиша, а с запада наши войска доходили близко к Псекупсу.

Видя себя в крайне стесненном положении, абадзехи начали вести переговоры, а некоторые из них стали выходить в Турцию. Но, подстрекаемые извне и убыхами, они колебались, избегали всякого решительного шага и только тянули время.

Тогда было занято остальное течение Пшиша, построено укрепление Гойтх и занят перевал по направлению с Пшиша к Туапсе. Абадзехи вынуждены были отказаться окончательно от сопротивления. В уважение того, чтобы народ, и так уже разоренный войной, не подвергся самым ужасным бедствиям, неизбежным при переселении зимой, им дан срок по 1 февраля.

Таким образом, осенью на северном склоне не стало более неприятеля, исключая немногих самых горных ущелий в верховьях Пшехи, Пшиша и их притоков, проникнуть в которые прямо с севера, вверх по ущельям по свойству местности, невозможно. Вся масса оставшихся абадзехов столпилась на небольшом пространстве Псекупса; да и здесь, занятые войной, они не успели с осени вспахать землю. Поэтому единственным средством не умереть в будущий год с голоду им оставалось выселиться. Между тем желающих идти на Лабу все-таки было мало, а в Турцию не пускали убыхи и шапсуги. Следовательно, все дело стало за тем, чтобы нанести удар жителям южного склона и тем открыть путь к выселению абадзехам.

В то же время как жители южного склона гор, и в особенности убыхи, неутомимо подстрекали абадзехов держаться до последнего, сами они, до тех пор не тронутые русскими, постепенно слабели и готовились к распадению.

Шапсуги были сильно потрясены действиями Джубского и Адагумского отрядов. Убыхи, без абадзехов и других закрывавших их от русских племен, стали совершенно бессильны. Люди более умные, в том числе почти все старшины, ясно видели, каков будет исход; многие из них сознавали, что слухи о поддержке из-за границы крайне ненадежны, если не совершенные басни, и потому были против войны, в пользу окончания дела путем мирным. Но самолюбие воинственных народов, как говорится, зажимало им рот. В пользу войны была в горах сильная партия, которой всякий, поднимающий голос против, представлялся изменником родине. Поэтому многие старшины сочли за лучшее, для спасения обществ от разорения и для обеспечения лично себя, вступить заблаговременно в сношения с русскими и содействовать тому, чтобы занятие края войсками состоялось по возможности без пролития крови, без разорения края. Подстрекательства к войне в глазах их представлялись как бы последними, безотчетными, судорожными усилиями отдалить еще хотя несколько время своего окончательного падения. Между тем масса населения южного склона молчала и колебалась; она была в таком положении, что если не дать ей опомниться и нагрянуть на нее вдруг, она падет разом. Известия о покорении абадзехов, об успешных экспедициях в самые неприступные в глазах горцев трущобы, и в самое суровое время, об экспедициях зимой с Гойтха на Кушу и потом в Тубу (в истоках Пшехи) навели на жителей южного склона гор чуть ли не панический страх. Единства в народе уже не было вовсе: он видимо расшатался.

Все эти обстоятельства заставляли в основание предстоящих действий на Западном Кавказе положить быстроту и решительность. Останавливаться и укрепляться на каждом шагу; устраивать повозочные сообщения уже некогда. Передовые пристройки огромной крепости все взяты; северный склон и часть южного до реки Ту заняты; в главном вале пробита брешь — занят перевал. Не ясно ли, что пора делать штурм, что пора, собравшись с силами, ринуться во внутренность крепости и стараться разом сломить все, что осталось?

Но это быстрое вторжение в земли южного склона, этот штурм мог иметь верный успех только в том случае, ежели будет начат как можно скорее.

Когда распустится лист, начнут подниматься хлеба, явится подножный корм, все оживает, и средства горцев к войне удесятеряются. Леса дают им защиту, теплое время дозволяет иметь убежища вне селений; скот для пищи оправляется, и его можно держать при себе. Зимой, напротив того, уничтожение запасов и селений действует гибельно; горцы остаются совершенно без крова, с меньшими средствами для защиты и крайне стеснены в пище.

Кроме того, оставляя свою прежнюю землю ранней весной, переселенцы имеют возможность устроиться на новых местах еще до лета, а к осени могут получить свой собственный хлеб. Имея это в виду, всякий, конечно, скорее решится на выселение ранней весной, чем летом.

Далее: сношения с нами партии противников войны не могли понемногу не открываться. Партия эта, довольно многочисленная, для своей безопасности нуждалась в помощи русских и молила о скорейшем наступлении.

Наконец, если бы под влиянием современных политических событий разыгралась внешняя война, то она началась бы весной и летом 1864 года, и, следовательно, к этому времени полезно было бы сделать свободными несколько лишних десятков тысяч штыков.

Вот что говорил между прочим влиятельнейший из шапсугских старшин в письме (получено 12 февраля 1864 года, в лагере у поста Мирного, на Пшише) полковнику (тогда уже генерал-майору) Гейману:

«Одним словом, по всему видно, что от поспешного вашего действия все придет в ужас в этих местах, и никто не решится встать на дороге противоречия, потому что убеждены в своем бессилии; если же что будет против своего же благополучия и спокойствия, то это нисколько не помешает. Теперь убедительнейше просим поспешить приити к нам и успокоить весь край…» и т. д.

Также один из шапсугских старшин в письме к графу Евдокимову (в начале 1864 года[96] говорил:

«Если вам благоугодно будет знать о нашем положении, то я скажу вам следующее: если только вы пойдете на Туапсе, то, не встречая сопротивления, вы можете спокойно прийти и расположиться. Но не нужно медлить, потому что с весною, когда распустятся деревья и вырастет трава, последний горец, не имеющий ни черкески, ни рубашки, и тот подымется, тогда как все это можно покончить в марте месяце…» и т. д.

Вот почему поход на южный склон необходимо было начать сколь возможно раньше и, если можно, даже еще зимой.

II

…Ночью в лагерь приехал влиятельнейший из приморских шапсугских старшин — хаджи Каспулат-Сау. Он жил близ берега моря, недалеко от устья Туапсе, на правом берегу этой реки. Представитель одной из самых почетных фамилий, умный, богатый, он ворочал всеми окрестными жителями. Хорошо понимая, что у него и его единоплеменников не станет силы сопротивляться русским, он решился покончить дело путем мирным. Явившись к генералу Гейману, хаджи с первых же слов объявил, что он и все приморские у устьев Туапсе шапсуги отказались от всяких притязаний на землю и считают ее уже собственностью русского государя. Он просил только дать им возможность с семьями и имуществом в безопасности сесть на суда и уехать в Турцию. Хаджи беспрестанно вспоминал про абадзехов, говорил, что они сами, упорствуя в исполнении требований русских, разорили себя, и прибавлял, что если это богатое воинственное и многочисленное племя не в состоянии было устоять, то им, шапсугам, нечего и пробовать бороться. В довершение всего он упоминал про свое влияние на народ, про то, что уговорил соседей не поднимать оружия, и обещал завтра выехать с почетом навстречу.

Ночлег с 22-го на 23 февраля был уже в той прибрежной полосе, где снегу почти не бывает. Бивук первой колонны помещался в котловине, представлявшей собой один большой сплошной сад, с множеством ореховых и других фруктовых деревьев. На рассвете, когда пробили генерал-марш, все было подернуто легкой изморозью. Батальоны собрались и выстроились как-то особенно скоро. Вьюки также на этот раз не заставили дожидаться. На лицах всех можно было прочесть если не радость, то по крайней мере полное спокойствие и удовольствие. Видно было, что настоящий переход выдается из прочих.

Дорога к морю вела вдоль течения Туапсе. Ущелье от места ночлега вниз версты на четыре очень тесно; река прорыла себе русло между крутыми высокими горами. Туземная тропа беспрестанно переходила с одного берега на другой, обходя скалы. У горцев не было средств пробить тропу в отвесном камне, да и некому было взяться за работу. На этом самом месте, три месяца спустя, была готова вдоль правого берега отличная широкая дорога. При следовании же отряда надо было несколько раз переходить через воду.

Если увидать Туапсе, как и всякую горную реку, впервые среди лета, то трудно даже представить себе, что делается с ней весной, когда тают снега. Из тихой и мелководной она обращается в шумную, глубокую, пенящуюся. То и дело подмываются берега, сворачиваются камни; быстротой уносится все, что ни встретится. Переправа тогда становится весьма трудной. Стремительность течения сшибает с ног людей и коней. На дне из крупных камней и обломков скал нужны большие усилия, чтоб удержаться, особенно с тяжелой ношей, или, ведя, разумеется, неохотно поддающуюся лошадь под вьюком. Глубина бродов на Туапсе в некоторых местах доходила до груди. Привычные солдаты, подняв кверху ружья и патронташи, и большая часть разувшись, потихоньку, осторожно, помогая друг другу, перебирались через бурливую реку. Одного снесенного рядового Севастопольского полка не было возможности удержать. Его закрутило и затопило.

Начальник отряда, со штабом и с конвойной командой, ехал впереди всех.

Еще рано поутру человек тридцать почетных шапсугских старшин, в парадных одеждах и на лучших своих конях, выехали навстречу. Они были представлены генералом графу и, следуя все время потом в конвое начальника отряда, сами показывали дорогу. С детским любопытством разглядывали недавние наши враги теперешних спутников.

Но вот наконец сделан последний поворот по ущелью, и завиделось вдали давно желаемое море. Горы не позволяли раскрыться разом большому пространству: сначала показалась только частица в глубине длинного ущелья Туапсе. Все вдруг повеселели; начальник отряда въехал на ближайший бугор и остановился подождать батальоны. За ним последовал штаб, и один за другим поздравили генерала с занятием моря, а друг друга с совершением события, которого все ожидали с нетерпением. Это была одна из минут, которые забываются нескоро. Небольшой в ту пору штаб, составленный исключительно из коренных чинов Даховского отряда, испытывал как бы семейное, домашнее празднество. Многие прослезились; все искренно сочувствовали делу. «Так вот наконец мы к морю пришли», — сказал начальник отряда. «Мы не сами пришли, а вы нас привели», — отозвался кто-то. Шапсугские старшины, видя всю эту сцену, слезли с лошадей и, подойдя к генералу, протягивали руки и также поздравляли. «С чем же вы-то поздравляете?» — возразил он. «Нам приятно, что ты, а не кто другой пришел к нам первый», — отвечали шапсуги. Подошел головной, Севастопольский стрелковый батальон. Перед каждой ротой были впереди песенники. Звонкая русская песня, с бубнами и кларнетами, раздавалась по ущелью Туапсе. При виде моря громкое «ура!» заглушило звуки, и полетели вверх папахи. Радость была общая, непритворная.

Хаджи-Каспулат, с ассистентами, выехал близ самого моря. Масса сопровождавших начальника отряда туземцев чем дальше, тем становилась больше.

Через час устье Туапсе и бывший форт Вельяминовский были в наших руках.

Все это время шел дождь и с моря дул сильный порывистый ветер. Небо заволокло тучами; ближайшие горы то открывались, то закрывались. Волнение и прибой были очень сильны. На горизонте моря не было видно ничего. Несколько турецких кочерм стояли возле берега, вытянутые на сушу. На них грузились горцы, отъезжающие в Турцию. Возле устроился целый табор переселенцев, с женами, детьми и имуществом. Это было на широкой поляне, образованной наносами из гор при самом устье Туапсе.

Форт Вельяминовский находился на небольшой плоской возвышенности, сейчас возле моря, на правом берегу Туапсе, в нескольких стах саженях от реки. Когда-то он был отделан, как игрушка, полон постройками для помещения гарнизона, с небольшим садом снаружи и аллеями тополей по спуску к морю и в середине. В 1854 году все это было взорвано и разрушено. Десять лет спустя, 23 февраля 1864 года, Даховский отряд застал на месте форта только ничтожные следы его. Видны были места разрушенных стен, ров перед ними, наполовину засыпанный, да кое-где едва сохранившийся фундамент зданий. Обломки тесаных камней, из которых были сложены постройки, валялись всюду. Внизу у самого моря, где приставали кочермы, из камня был сложен наскоро ряд сараев. Прежде в сараях этих помещались приезжие из Турции с товарами торговцы, а теперь здесь укрывались от непогоды семейства переселенцев. В разных местах найдено шестнадцать наших старых чугунных испорченных орудий.

На месте бывшего форта, при приближении войск, не было ни души.

Отряд стянулся в лагерь в балку, близ устья Туапсе. В ущелье, в одиннадцати верстах от моря, оставлена колонна полковника Габаева: два батальона со взводом горной артиллерии.

Таким образом, все течение Туапсе и бывший форт Вельяминовский были заняты почти без потери. Мало того, как увидим ниже, прямым последствием занятия Туапсе было покорение пространства почти до Псезуапе. И все это произошло, повторяем, оттого, что, во-первых, наступление начато еще зимой, во-вторых, что оно ведено было решительно.

III

Между тем занятый край понемногу очищался. Срок, данный шапсугам на выселение, исходил, и они исполняли данное слово. Табор на берегу, где приставали турецкие кочермы, с каждым днем разрастался и ко времени выступления отряда дошел до огромных размеров. Сроки шапсугам назначались самые короткие. Впрочем, горцы были к тому приготовлены. Еще осенью с северного склона им давали знать несколько раз, что при наступлении войск, от тех, кто не оставит края заблаговременно, будет требоваться немедленное выселение. В то же время как к берегу собирались массы шапсугов, приходили с северной стороны гор целые толпы абадзехов. Срок, данный им осенью, окончился 1 февраля, и Пшехский отряд уже действовал в верховьях Псекупса. Переселенцам дозволено в ожидании отправления останавливаться на пространстве на две версты от устья Туапсе вверх по течению и на версту в стороны. Кто мог и успел, устроили себе из досок балаганы. У самого места погрузки на суда ежедневно собирался многолюдный базар.

Рассудительные, расчетливые горцы распродали свое имущество заранее; большая же часть тянула до последнего и сильно поплатилась. Некоторые, кому было удобно, прогоняли скот и лошадей на северный склон, к станицам и прочим отрядам, и продавали их по цене сходной. Многие же согнали все, что имели, к берегу моря, и тут единственным покупщиком был отряд Даховский. Предложение большое, спрос ограниченный. Цены упали баснословно. Хороший бык в восемь пудов продавался за рубль серебром, баран — за двугривенный или четвертак. «Просто беда, — жаловался через несколько дней по уходе отряда артельщик, прибывший из Туапсе к ротному командиру, кажется, в Лазаревское, — приступу нет теперь к мясу, цены страшно возвысились: за пару волов спросили с меня два целковых без гривны». Один офицер купил сорок овец за четыре абаза — восемьдесят копеек. Лошади были едва ли еще не дешевле; рогатый скот и бараны требовались для пищи, а кони за неимением фуража служили только бременем. Но как не увлечься дешевизной? Многие офицеры завели себе по нескольку лишних коней; частные начальники старались вознаградить большую потерю подъемных лошадей в предыдущих походах. Впрочем, горские рублевые лошади оказывались малонадежными: правда, по горам карабкались хорошо, но были худы и слабы до крайности. Порядочную лошадь, с седлом и полным убором, покупали рубля за четыре или за пять. Попадались и хорошие, породистые лошади; их ценили рублей в двадцать, тридцать и даже дороже. Зато простые горские кони доставались весьма легко: им цену считали копейками. Солдаты особенно разохотились покупать лошадей. Иной сам не знает зачем, а тоже придет и торгует. Горец пальцами силится показать, что хочет получить за коня своего рубль или два, а солдат ему предлагает абаз, даже пол-абаза (гривенник). Вдруг, к общему удивленно, продавец соглашается. «Ну куда ты коня купил, — говорит как-то фельдфебель солдату, — что ты с ним станешь делать?» — «Да перееду через речку и брошу», — отвечает тот, не задумавшись.

Но продажа скота и лошадей далеко не представляла собой главного дела. Она производилась в сторонке, где попросторнее; собственно на базаре картина была поразительная. С раннего утра до позднего вечера толпилась масса народа в несколько тысяч: абадзехи, шапсуги, греки, турки, наши солдаты и офицеры перемешались. Главным предметом торговли было оружие: горцы знали, что в Турции его носить не позволят. Дорогие шашки в богатой обделке отдавались за бесценок. То, что прежде ценилось в 200–300 рублей, здесь можно было приобрести за 30 и 40. Иногда один набор портупеи или одна ручка на вес стоили больше, чем просили за всю шашку. А про клинки и говорить нечего. Некогда они составляли главное богатство у горцев. За древний, хороший клинок отдавали десятки холопов, сотни баранов. Теперь же все пошло прахом. Изящные, в серебряной оправе кинжалы — лучшее украшение в горском костюме, ружья, пистолеты — всего было много. Едва ли в отряде найдется один человек, который не купил бы себе чего-нибудь из оружия горского. Казаки и милиционеры особенно поживились. Иной повез на Линию десятки кинжалов и ружей: «У нас-де дома спрос большой на них». Кроме оружия, серебряные принадлежности туалета черкешенок, иногда железные кольчуги и многие другие предметы ходили по рукам на базаре. Иногда горцы, в особенности офицерам, навязывали свою продажу. Большое затруднение было в размене денег. Горцы брали не иначе как серебром. В кредитных билетах они толку не знали; зато на блестящую мелочь у них глаза разбегались.

С каждым днем новые кочермы нагружались и отходили за море. Почти всегда, как только отходит от берега кочерма, начинается стрельба пассажиров из ружей. Это горцы прощаются с родиной, где проливали кровь их отцы и братья. Некоторые, выстрелив в последний раз вблизи кавказской земли, с отчаянием бросали дорогие ружья свои в море.

Решившись однажды на выселение в Турцию, горцы спешили прибыть на новые места заблаговременно, чтобы весной вспахать и засеять земли. Кочермы, эти небольшие суда, которые, кажется, при первой сильной качке рассыпятся, были привилегированным способом для переезда горцев. Только их они и видывали прежде у своих берегов, только им поэтому и вверялись. Горцам говорили о пароходах, которые должны были согласно с контрактом, заключенным с керченским купцом Штейном, вскоре прибыть; но они не хотели и слушать. Между ними был слух, что пароходы их повезут силой вовнутрь России, а там тотчас же всех отдадут в солдаты. Едва ли не турки-кочермщики выпускали подобные вести.

Цель достигалась: охотников на кочермы была бездна. Цены за проезд брали различные, иногда довольно высокие. На кочерму перевозчики, желая выручить поболее денег, сажали огромное количество пассажиров. Кажется, судно едва подымает несколько десятков людей, а туда набьют 200, 250, 300 человек, да еще с багажом. Как усадятся на палубе один возле другого, так и надо сидеть все время. Нет места не только пройтись, даже лечь, протянуться. Матросы рассказывали, что, когда при противном ветре достается быть в море дней пять или шесть, на палубе воздух становится так тяжел, что они поневоле влезают на мачты и сидят там. Можно представить себе, что делалось с такими судами в море, когда поднимется буря.

Разумеется, такие возмущавшие душу картины не могли не обращать на себя всеобщего внимания. Тотчас же по приходе войск к морю были приняты меры. На посту Вельяминовском назначен особый офицер заведовать ходом переселения. Кочермщикам запрещено брать более сперва 3, после 2 рублей, и для каждого судна определялось наибольшее число пассажиров. Их обязывали запасаться надлежащим количеством пресной воды. Поборы в пользу людей, которые приискивали для кочермы пассажиров — а таких аферистов расплодилось немало — строго запрещены. При распределении людей на суда велась очередь, чтобы не приходилось одним долго прождать, а другим уезжать сейчас по приходе, отбив себе силой судно. С тех пор на Туапсе пошло лучше.

К сожалению, меры, принятые на Туапсе, не могли много помочь делу. Горцам всюду рассылалось сказать, чтобы они стекались по преимуществу к Туапсе. Но исполнения этого нельзя было и думать добиться. Самые вопиющие злоупотребления происходили в районах, еще не занятых нашими войсками, где многие торопились убраться до появления русских. В стране неприятельской мы, конечно, не могли ничего сделать, тем более что пунктов, откуда отходили кочермы, было множество. По мере дальнейшего занятая края, горцам, правда, назначались новые сборные пункты, но часто случалось так, что подойдет кочерма куда-нибудь, не успеет вытянуться на сушу, как уже окрестные горцы атакуют ее и чуть не силой заставляют везти их скорее. Растянуть же войска вдоль всего берега, да еще по тогдашнему положению дел в значительных массах, оказывалось положительно невозможным.

Сведения из окрестностей, чем дальше шло время, тем более были благоприятные. В первые дни пребывания отряда на Туапсе никаких старшин не являлось. Строй общества у черкесов таков, что редко встретишь в чем бы то ни было полное единодушие. Эта раздробленность, это разномыслие и служили, как известно, главным пособием действиям наших войск на Западном Кавказе. Например, при вступлении на южный склон Даховского отряда уже было занято все течение Туапсе, в соседних ущельях старики ясно видели необходимость покориться и даже прислали начальнику отряда следующее письмо:

(Перевод с арабского) «Начальнику войск русских в горах (мир и благословение над тем, кто следует по прямому пути).

Весь народ Мокопсе (Мокопсе и окрестностей), переселяющийся в Турцию, приносит тебе всенижайшую просьбу: суда турецкие, как вам известно, уже готовы для перевозки переселенцев; но перемены погоды и сильный ветер мешают нам отправиться в путь. Кроме этого, мы только сегодня узнали, что вы пришли к устью Туапсе. Поэтому собрались старшины и придут к тебе за советом: что прикажешь для нашего успешного отправления. Мы готовы теперь отправиться в путь безотлагательно и всевозможно будем стараться отстранить малейшее непослушание и не скроем никого, кто решится принести вам вред. Да будет тебе известно, что абадзехи, живущие в ближних аулах от моря, готовы также сесть на суда и отправиться с нами. Клянемся тебе и перед Богом, что мы забыли наши неприязненные отношения и никогда не войдем во вражду с тобою, и, без всякого сомнения, мы все готовы бросить свои жилища». Приложили печати старшины: Хум-Аль-Карзачий, Саид-Гирей, хаджи-Карзачий и другие из переселенцев.

Несмотря на то, что старшины прислали это письмо, молодежь все еще хорохорилась. Уже многие семьи поспешно уехали в Турцию, а старшины не решались выезжать с покорностью: не имели полномочия от своих обществ. К тому же убыхи, последнее непокорное племя, пределов которого до сих пор не касалось русское оружие, подстрекали оставшихся шапсугов. Как народ более промышленный, умный, убыхи по возможности силились удержать перед собой стену из соседних племен. Они называли шапсугов бабами, грозились убить хаджи-Каспулата и клялись умереть все до единого, а не пустить русских в свою землю. Небольшие партии убыхов бродили по шапсугской земле.

Происки убыхов и настояния молодежи сделали то, что на Шепсы собралась небольшая партия, в полной готовности действовать с оружием в руках. Раз начальник отряда объезжал окрестности лагеря с целью удостовериться, исполняются ли приказания относительно соблюдения чистоты, что особенно важно в здешнем климате для здоровья людей. Объехав весь лагерь, генерал направился к устью Туапсе выбрать удобнейший брод для переправы отряда при предстоящем движении. Встречается группа шапсугов. «Откуда вы?» — «С Шепсы». — «Что нового?» — «Там стоит партия». — «Большая?» — «Огромная, страшная», — говорил шапсуг. Он, как оказалось впоследствии, был один из ярых поборников молодежи. — «Ну а сколько числом?» — «Шестьсот человек», — ответил он с важностью.

Все расхохотались. «Ну а как ты полагаешь, сколько у нас войска?» — «Да у вас мы хорошо знаем: тридцать пять тысяч». — «Правда», — сказали ему и оставили в приятном убеждении.

Наконец, 1 марта остатки шапсугов одумались, и старшины с речек Шепсы, Мокопсе и Ашше большим сбором прибыли в лагерь. Им объявлено, что до тех пор пока партия в сборе, мирных переговоров нет никаких. На другой день старшины приехали снова. Они говорили, что бывший сбор имел целью не войну, а только суждения о собственных делах, и просили дозволения, если не сойдемся, ехать в Тифлис ходатайствовать об оставлении их на месте настоящего жительства: «А вы тем временем не входите в нашу землю». Начальник отряда ответил, что они могут отправляться куда им угодно, но он действий своих не остановит и от данных ему приказаний не отклонится ни на волос. Шапсугам пришлось согласиться на все. Им приказано собираться к берегу моря и обещано, что до 7 марта жилища их останутся неприкосновенными. Более тысячи семейств пожелали выйти на Кубань; им тотчас же были выданы билеты на свободный проезд.

IV

Шестого марта, на дневке под постом Лазаревским, походный обеденный стол начальника отряда удостоили разделить моряки черноморского флота. Это было первое знакомство офицеров отряда с офицерами-моряками, знакомство, обратившееся вскоре в чувство взаимной симпатии. Даховский отряд и начальник его гордились тем, что у большинства черноморцев, людей, смотревших на все, что происходило в горах, со стороны, что у большинства моряков постоянно встречались и искреннее сочувствие успехам отряда, и справедливая оценка трудов и дел его. За столом, между прочим, пили за здоровье шкуны «Псезуапе», именинницы, как ее называли, придираясь к тому, что командиру и офицерам ее досталось впервые быть на берегах реки Псезуапе. После обеда вместо десерта гостям доставили случай присутствовать при первых переговорах с убыхами. «Убыхские старшины подъезжают, — разнеслась весть по лагерю часу в третьем пополудни, — убыхи, те самые, которых давно все ждут с нетерпением». Абадзехи, шапсуги уже надоели. Судьба их решилась. Об участи убыхов никто не знал ничего.

— Что-то будут делать убыхи, как к ним подойдут русские? — рассуждали между собой офицеры.

— Драться, разумеется, — решали молодые, искавшие боя и славы.

— Ну, Бог весть: ведь они видят свою обстановку, — возражали опытные и хладнокровные.

Убыхи были последнее серьезное племя, с которыми осталось покончить на Западном Кавказе. Было известно, что численность их значительно менее шапсугов и абадзехов; но в то же время большинству они представлялись особенно сильными и могучими.

Знакомство с убыхами начальства и войск Кубанской области началось задолго до вторжения в их землю. Да и как было не интересоваться убыхами, когда от них исходили все поддержки как нравственные, так и материальные? Про убыхов и горцы отзывались с особенным уважением; убыхи и русским войскам, когда они подходили к ним с юга, показали себя немалосильными. Неужели в самом деле племя это так страшно? — вот вопрос, который желательно было разрешить с самого начала знакомства с убыхами.

Факт за фактом постепенно доказывал, и наконец прибытие старшин на место подтвердило, что убыхи далеко не такие, как их малевали. Действительно, убыхи не то, что шапсуги и абадзехи; действительно, есть основание называть их головой западно-кавказских горских племен. Но спрашивается: опасна ли голова, когда от нее отрезали туловище и конечности?

Особенность убыхской природы дала жизни этого племени направление, отличное от жизни шапсугов и абадзехов. Шапсуги и абадзехи были земледельцы и скотоводы. На покатых скатах северного склона и сравнительно невысоких горах южного, от Новороссийска до Туапсе и несколько дальше, было где разгуляться сохе. Там беспрестанно встречались богатые посевы, а на верху гор нередки пастбища, где на чудной траве могут свободно пастись десятки тысяч скота.

У убыхов иное: местность пересеченнее, закрыта горами от северных ветров; климат благодатнее. Виноград, всевозможные фрукты, тутовые деревья растут превосходно. Хотя во многих местах в одно лето можно собирать, и собирали, две жатвы, но здесь выгоднее во всех отношениях разводить сады, покупая или выменивая хлеб у соседей. Скотоводства не может быть вовсе; если и имелись у убыхов стада, то пасли они их на землях абадзехских. Богатство даров природы, меньшая потребность в труде удешевили рабочие руки и способствовали развитию в высокой степени элемента аристократического, в ущерб классу холопов. У убыхов владельцы были богаче, чем где-либо у соседей, а холопы беднее. Море действовало со своей стороны: из убыхской аристократии большая часть по нескольку раз бывала в Турции; очень многие состояли в родстве с именитыми турками. Торговля, ничтожная, вообще, у горцев Кавказа, была развита больше всего в убыхской земле. Вообще, не убыхский народ, а убыхские владельцы, или, как мы назвали их, аристократы, особенно отличались богатством и развитостью. Им легче, чем кому-нибудь, доставались власть и сила. К ним скорее, чем к кому-нибудь, в случае нужды обращались за советами. Влияние их было распространено в горах далеко. Со своей стороны убыхский богатый класс кичился и важничал, придавая себе весьма часто гораздо больше значения, чем заслуживал.

Между тем материальной силы у убыхов было немного. Они одни, отдельно, по численности и средствам не только не были в силах противиться неприятелю, столь настойчивому и сильному, как русские, но даже не могли бы существовать. С покорением абадзехов и шапсугов они лишились хлеба и скота. Хорошо понимая свое положение, убыхские старшины постоянно заботились, чтобы по возможности дольше поддерживать закрывавшие их от русских племена. Иногда они сами принимали начальство над партиями абадзехов и шапсугов, по временам высылали на помощь большие и малые партии. Разумеется, в партиях участвовал цвет населения. На глазах у соседей самолюбивые убыхи действительно сражались отлично; оттого приобрели они громкую известность как храбрецы и наездники, несмотря на то, что масса народа, как оказалось, вовсе не такова. Но убыхи не столько поддерживали соседей, сколько подстрекали их. Всевозможные ходившие по горам письменные воззвания, слухи и извещения распространялись и выпускались убыхами. Наконец, видя, что абадзехам и шапсугам становится плохо, убыхи первые хватаются за последнее средство: ищут помощи за границей. Письма и обещания от разных личностей прежде всех получались убыхами и от них уже расходились. Авантюристы-европейцы, прибывавшие к кавказскому берегу, получали пристанище у убыхов. На их же берегах ждали горцы высадки какого-то европейского войска.

Таким образом убыхи выдерживали роль свою до последнего момента. Им самим и людям, имевшим о положении дел у них сведения верные, было ясно, что силы их начали падать давно, а с изъявлением покорности шапсугами южного склона, сделались ничтожны. Но они не в состоянии были забыть свою прежнюю громкую славу, рассчитывали на то же в других и в русских, и все еще надеялись, что их никак нельзя сравнить и не сравнят с какими-нибудь, как они выражались, шапсугами.

Чем ближе подходили русские к убыхской земле, тем более беспокоились убыхи. Но беспокойство это проявлялось различно. Люди умные видели, что русских не пересилить; они понимали, что сопротивление с оружием в руках поведет только народ к разорению, а исход дела не изменится, и потому более и более склонялись против войны. Но заявлять гласно о необходимости покориться без боя не решался никто: это прямо противоречило понятиям о самолюбии и о чести. Большая часть таких людей молчали и выжидали. Некоторые действовали гораздо эгоистичнее: не заботясь о народе, думали о себе, вступали тайно в сношение с нами, вызывались устраивать дела в пользу русских и нахально просили себе за это плату.

Так, например, еще 16 сентября 1863 года, в лагере на реке Шекодзе было получено полковником Гейманом письмо, где между прочим говорилось (перевод с арабского):

«Когда мы увидели нашего посла Исмаила Баракая, приехавшего недавно из Турции, который сообщил нам различные известия, то поняли, что в нашей земле должны быть большие перевороты. Весь народ принял с радостью весть об оставлении за нами земли, которой мы владеем, и советовался долго между собой об этом деле. Нам известно все, что они желают предпринять против вас.

Посылаем вам подателя сего письма с тем, чтобы вы успели уничтожить все их замыслы против вас. Мы также можем противодействовать, если получим от вас за это плату. Тогда мы разделили бы эти деньги между теми старшинами, которые стараются вредить вам в делах с нашим народом, и тем заставили бы их молчать и не принимать никакого участия в народных делах и совещаниях…» и т. д.

Подобного нахального продажничества не встречалось ни в одном из племен горских.

В письме, посланном им в ответ 30 сентября 1863 года, между прочим сказано:

«Вы, я думаю, знаете, что воина украшает слава, а не деньги; поэтому победа, купленная деньгами, есть для воина бесчестие, и Бог никогда не благословит его оружия…» и т. д.

Вообще из всех убыхских владельцев наиболее влиятельны в то время были трое представителей фамилии Берзеков: 1) хаджи Керендук Догомуков, 2) хаджи Алим-Гирей Бабуков; 3) Эльбуз-бек Хапакх и представитель фамилии Зефш Исмаил Баракай. Меньше всех дорожили честью убыхского народа Бабуков и Эльбуз, люди более богатые. Они заботились преимущественно лично о себе. Баракай, имевший много родных в Турции, проповедовал без устали о помощи из-за границы; он привез в убыхскую землю авантюристов-европейцев; у него они имели убежище и вместе с ним уехали. Наконец, Догомуков был главным подстрекателем к войне, часто начальствовал над партиями абадзехов, убыхов и шапсугов и до последней минуты отстаивал необходимость сопротивления.

Молодежь убыхская составила партию с противоположными убеждениями. Она только кричала о войне. Она думала, что одно имя убыхов уже значит много, а сил их достаточно для удержания русских. Впрочем, некоторые из партии войны говорили: если действительно русские пересилят, сдадимся тотчас же, чтобы не допустить себя до разорения. Но как же покориться, не померившись силами?

Тотчас по приходе отряда на Псезуапе, 5 марта, к убыхам послано было следующее письмо на арабском языке:

«От начальника русских войск, генерала Геймана, убыхскому народу приветствие.

Вы очень хорошо знаете, что народы абадзехский и шапсугский безусловно покорились нашему оружию и свободно переселяются в Турцию; те же, кто пожелал, выходят к нам и получают землю на Лабе и Кубани. Теперь, убыхи, вы остаетесь последние. Если хотите знать наши требования относительно вас, то вот они: немедленно выдать всех русских пленных; сейчас же, без означения срока, те, кто желают идти в Турцию, должны собраться табором на берегу моря в трех пунктах: 1) у устья Шахе, 2) у Вардане и 3) у устья Сочи. Туда переносить все имущество и, у кого есть, хлеб. За безопасность вашу тогда я отвечаю. К этим пунктам могут приставать турецкие кочермы и пароходы, на которых вы можете ехать в Турцию. Лишние ваши вещи можете продать войскам — это будет дозволено. Те же, кто хочет идти к нам, должны сейчас же выселяться на Кубань, где им будет отведена земля. На свободный проезд я дам билеты. Если вы этого не захотите исполнить и с вашей стороны будет сопротивление, тогда да рассудит нас Бог.

Я знаю, что между вами есть люди умные, и вы не допустите себя до разорения, как абадзехи, потому что силой оружия я освобожу ваших холопов, закрою путь в Турцию, и вы будете поселены на берегу Азовского моря. Вспомните, что вы подняли против нас абадзехов и заставили несчастный народ дойти до нищеты».

Шестого марта, после обеда, в ответ на письмо приехали для переговоров до пятнадцати убыхских стариков. Почти все они жили по соседству с шапсугами, около низовий Шахе; на них, следовательно, должны были обрушиться первые удары нашего оружия. Во главе был один из Берзеков — Эльбуз Хапакх; с ними приехал и другой Берзек — хаджи Бабуков.

Начальнику отряда заранее сообщили, что они приехали не с изъявлением покорности, а только для переговоров, имея в виду выговорить отсрочку для вторжения в их земли русских войск. Им нужно было дотянуть до лета: тогда будет во сто крат более шансов на успех войны, и, может быть, они думали, при успехе согласятся оставить убыхов на занимаемой ими земле. Генерал Гейман, зная лучше, чем кто-нибудь, о настоящем положении дел у убыхов, решился с первых же слов посбавить их гордость, показать им, что в глазах русских убыхи не только не страшны, но ничтожны и даже презренны. Для убыхов, как оказалось впоследствии, не могло быть удара сильнее.

— Ну что же, убыхи? — сказал, выходя к старшинам, генерал. — Зачем вы пришли ко мне? Где же войска ваши в европейских мундирах, о которых вы столько кричали? Где нарезные орудия и снаряды? Где союзники ваши?

— Мы уже убедились, — отвечали старшины, — что все надежды наши на постороннюю помощь — мечта; мы видим, что остались одни, и все, кто прежде заискивал в нас, отворачиваются. Но мы все-таки остаемся убыхами, мы все-таки целый народ и, кажется, можем для своего блага вступать в сношения и заявлять свои требования.

— Вам ли, убыхам, переговоры вести? Победите нас, прогоните войска. Ведь вы сильны, могучи.

— Трудно теперь нам надеяться на победу. Мы можем биться до крайности, можем нанести вам много вреда, но, конечно, разоримся и сами. Чтобы избавиться от подобных невзгод, мы желали бы покончить дело мирным путем. Мы хотим только срока месяца три; мы все желаем выйти в Турцию; у нас есть больные, есть имущество; многие живут далеко от берега. А до тех пор мы просим не вводить войска в нашу землю.

— Об участи вашей вы знаете давно от шапсугов. Кто хотел, успел приготовиться к выселению. О вреде русским я не беспокоюсь: здесь ведь нам не будет труднее, чем когда мы покоряли абадзехов и шапсугов. Но о милости и жалости к вам вы и не думайте. Кто, как не вы, бесчеловечно, безжалостно поступал с абадзехами? Кто поджигал их на войну с русскими? Кто рассказывал им басни и распускал ложные слухи? Ваши жены и дети были спокойны, ваше имущество цело; а на то, как по вашему наущению попусту лилась ручьями кровь ваших единоверцев, вы смотрели хладнокровно. Вам, убыхи, несчастные, нищие теперь, разоренные до тла абадзехи должны сказать спасибо за все. Если бы не вы, они спокойно, в довольстве давно уже жили бы в Турции. Так стоите ли вы хотя какой-нибудь милости? Знайте же, что более переговоров с вами я не хочу вести никаких. Требования мои я сказал вам в письме, а не хотите исполнить — я с войсками приду помогать вам.

— Мы знаем, — заговорил Эльбуз, — что требования русских мы должны исполнять. С теми, кто победил Шамиля, кто подчинил своей власти весь Дагестан и Чечню, кто покорил многочисленных абадзехов и шапсугов, нам не по силам сражаться. Мы и теперь народ уже падший, но, лежа, просим у вас милости. Великодушию и благородству свойственна милость.

— Нечего рассказывать сказки! Я знаю вас насквозь, ничтожные и надменные убыхи! Вы еще счастливы, что я не сейчас иду к вам: еще есть время всем выйти на берег. А кто не знает, как идти к берегу, пусть спросит у шапсугов и абадзехов. Уступок с моей стороны нет и не будет вперед. Мало того: денег от меня никто из вас не получит ни гроша; я помогал и давал награды людям честным и верным, а не таким, как вы.

Убыхские старики понурили головы и сконфузились. Они привыкли видеть, что с ними обращаются как с людьми важными и именитыми, ласкают и лелеют их и тем, как говорится, подливают в пламя масла, а тут выражаются так круто. В довершение же всего, когда генерал отвернулся и ушел, Заурбек, старшина шапсугского общества Гои, сказал им: «Напрасно, убыхи, вы еще хорохоритесь. Ничего вы не сделаете с вашей глупой спесью. Вздумаете драться — будет вам худо: вспомните мое слово. Вы знаете, что в свое время, когда было нужно, я был всегда впереди вас, первый против русских. То время прошло, и я без стыда покорился. Я достаточно приобрел себе славы военной, чтобы стыдиться своего поступка, а между тем спас целость семейств и имущество всего общества. Не думаете ли вы, что если убьете двести-триста русских солдат, сделаете тем вред правительству? Вместо них пришлют тысячи. Тех истребите вместе с начальниками, вышлют опять еще больше, а от вас не отстанут».

Картина переговоров была необыкновенно эффектная; группа почетных убыхов, и впереди них хромые от русских пуль Эльбуз и еще какой-то старик, была весьма живописна. В осанке, во взгляде каждого читались яркими буквами сознание полного достоинства и необузданная свобода. Ни капли унижения, ни капли боязни. Между тем было ясно, что такие минуты, быть может, в первый и в последний раз у них в жизни. Видно было, что они задеты за самую слабую струну — за самолюбие. Гордые и богатые, залитые в галуны и серебро убыхи вынуждены были признать себя гласно бессильными.

Из предложенного убыхам в приведенном письме чувствительнее всего была угроза освободить холопов. У многих было их по нескольку сот: понятно, что людям разумным и расчетливым это приходилось не очень-то по нутру. Холопам, конечно, хотелось войны, и потому сначала они были на стороне молодежи. Но потом им объявлено, что если владельцы сражаться не будут, а они поднимут оружие, им нечего и думать об освобождении.

По отъезде убыхских старшин остался один Бабуков. Он просил дозволения у генерала переговорить о собственных своих делах. Войдя в палатку, он понизил тон совершенно. Он говорил, что не сомневается в успехе нашем против убыхов, что бы они ни предприняли; повторил, что он лично будет содействовать всему в пользу нашу и просил дозволения отправить имущество для продажи через Белоречинский перевал в станицы. Все же, что возьмет с собой в Турцию, он намерен был вывезти на берег моря и просил, если войска застанут его транспорты еще в движении, не трогать их.

У поста Вельяминовского сбор горцев, выселявшихся в Турцию, был по-прежнему большой. По сведениям, собранным заведующим переселением, с 23 февраля по 9 марта с устья Туапсе отправилось 59 кочерм с 14 тысячами горцев. 9-го числа отряд застал здесь еще 13 кочерм, готовых к отплытию, и турецкий пароход «Хидасти-бахри», направленный сюда трапезондским консулом нашим. Вообще трудно было представить себе, чтобы переселение целых народов могло идти так быстро, как это было весной 1864 года. В особенности громадно количество отплывших от Туапсе: тут была главная пристань шапсугов; сюда направлялась с северного склона большая часть абадзехов. К 1 мая с 23 февраля от Туапсе отправились до 60 тысяч горцев, а всего в 1864 году в районе Даховского отряда, то есть от Туапсе до Хосты и Мзымты, около 140 тысяч. Впрочем, эти цифры приблизительные, и, конечно, они менее того, что было действительно: значительная масса уехала до занятия края войсками, да и после занятия нельзя было усмотреть, чтобы суда отходили только от пунктов, где находятся гарнизоны; нельзя было добиться, чтобы о всех отплывающих между постами судах получались хотя приблизительные сведения.

Упомянутой пароход был первый, на который решились сесть горцы, да и то благодаря хаджи-Каспулату. Хаджи-Каспулат, отправив семью, холопов своих и имущество, был приглашен остаться до тех пор; пока не прибудет какой-нибудь пароход: он должен был показать пример; сел первый, и только за ним пошли прочие. Конечно, впоследствии горцы поняли разницу и сами рвались на пароходы.

Трапезондский консул наш, не зная обстоятельно, где находится даховский отряд, когда явилась возможность направить для перевозки черкесов «Хидасти-бахри», указал ему прийти в Сухум и оттуда уже следовать, куда окажется нужным. Из Сухума пароход этот отправили со шкуною «Туапсе» вдоль берега, также не зная наверное, где теперь находится даховский отряд. Легковерные горцы, видя пароход с матросами в фесках, вообразили, что к ним едет давно ожидаемое заморское войско на помощь. Закопошились переселенцы на берегу; поднялась у них тревога. Разумеется, вскоре все обнаружилось.

Пользуясь случаем, трапезондскому консулу нашему было сообщено, что, несмотря на запрещение горцам вывозить с собою русских пленных, несмотря на возможное наблюдение за исполнением этого, многих пленных увозят в Турцию насильно. Через несколько времени консул уведомил, что он предупредил просьбу и многих переслал уже в Россию.

V

Переселенцы-шапсуги, собравшиеся в таборы у берега моря, сколько можно было заметить, во время дела вели себя честно. Они держались в стороне и нашими войсками не тронуты. Во многих местах стояли совсем уже нагруженные кочермы; они ждали попутного ветра для отплытия в Турцию.

По прибытии на Чухукх явились с покорностью местные шапсугские старшины. В то же время от Эльбуза Хапапх, старшины убыхов, живущих около низовий Шахе, получено следующее письмо:

Перевод с арабского: «От почетного старшины Эльбуз-бека начальнику русских войск генералу Гейману. (Да продлит Бог Великий дни его жизни до будущего пришествия и да наградит его в этом мире самыми лучшими дарами).

Первое мое желание послать тебе это письмо состоит в том, чтобы ты не считал нас виновными в теперешнем собрании горцев из народа убыхского и общества Ахчипсху, которые все поклялись умереть, но сражаться с вами. Что касается до меня и живущих в моем участке, то мы совершенно согласны на твои предложения и не поступим подобно первым. Доказательством этому служит то, что я готов теперь с моими родственниками выйти на берег моря и явиться к вам с семействами, но не раньше, как когда вы придете на реку Шахе. Раньше не в состоянии выселиться, потому что остальной народ старается разъединить наши семейства и смотрит на меня злонамеренно.

Но я надеюсь видеть в тебе верного заступника и поручителя в деле моем, потому что ты видишь и знаешь все лучше нас. Писавший эти строки, Исхак-эфенди также уже в полной готовности отправиться в счастливый путь, как он сам хорошо понимает, что это остается последнее.

Как я, так и он решились не идти против своих обещаний. Когда же вы придете на Шахе, я хочу поговорить и посоветоваться с тобой о своем деле. Итак, приветствую тебя счастливым успехом надежд твоих»[97]. Подписал Эльбуз-бек.

Это было первое официальное заявление, хотя частью убыхов, в полной покорности.

Ему (Эльбузу) тотчас же отвечали:

«Почетному старшине убыхского народа Эльбуз-беку от начальника русских войск в горах, генерала Геймана, приветствие.

Кто поступает честно и крепко держит свое слово, тот всегда может рассчитывать на все доброе с моей стороны. Сегодня убыхи и ахчипсхувцы, которые поклялись умереть, дрались с нами. Многие из них умерли, а остальные постыдно бежали, вероятно, умирать дома. Желающие драться с нами пусть дерутся: это не остановит моих действий. Я буду тоже сражаться и уже не пощажу их как тех, кто хочет исполнять мои требования.

Я на Шахе буду послезавтра, и мне приятно будет видеть тех, кто следует моему совету»[98].

…Около обеда 20-го числа приехали в лагерь Эльбуз и с ним несколько почетных убыхов из живших ближе к Шахе. Они подтвердили также все только что сказанное и прибавили, что весь убыхский народ, что называется, растерялся. Страх, наведенный решительным поражением сбора, распространялся по горам далее и далее. Все оставшиеся племена теряли надежду на сохранение независимости. Внимание их обратилось на целость семейств и имущества, на то, чтобы не довести себя до нищенского положения, в котором они видели абадзехов. Партия, наиболее ненавидевшая русских, партия войны, расшаталась, и происки хаджи Догомукова не имели успеха. Молодежь, проученная, слушалась его неохотно. Люди богатые отказались от войны, и многие, в том числе и Бабуков, начали выходить к берегу моря. Наконец, несколько сот прибрежных семейств, понимая, что каждый лишний день войны может породить только кровопролитие, наняли кочермы и поспешно отправились за море. Эльбуз и товарищи говорили, как велики последствия от того, что хаджи Догомуков опоздал к делу, опоздал к тому времени, когда разбитая наголову партия, разбежавшись в разные стороны, навела всюду ужас, и уверяли, что убыхский народ теперь в таком положении, что если войска русские вступят в его землю сейчас же, то падение его неизбежно. Этого мало: приезжие убыхи просили, как милости, не откладывать наступления. «Нас, — говорили они, — народ обвиняет за преданность русским; нас считают виновниками теперешнего положения дел. Отправиться сейчас же мы не можем: мы рискуем, что жены, дети и имущество наше подвергнутся грабежу своих же ожесточенных единоплеменников. Все, кто выходит к морю — а таких уже становится немало, — того и гляди будут разорены; придите защитить и спасти нас».

VI

…Через несколько минут из ущелья показалась группа убыхов, все в бурках и башлыках. Она медленно приближалась навстречу.

— Здравствуй, хаджи, — сказал начальник отряда, когда Догомуков подъехал и несколько секунд простоял молча. — Очень рад с тобой познакомиться.

— А я, по правде сказать, очень не рад знакомству с тобой, — отвечал тот.

— Ты, я слышал, хотел быть у меня[99]; да ведь вы, убыхи, больно спесивы: так я сам первый приехал.

— От таких гостей нам очень-очень невесело, — отвечал Догомуков.

— Что же ты скажешь? С чем ты приехал теперь? — спросил генерал.

— Мы желаем оставить нашу землю, — отвечал Догомуков, — хотим ехать в Турцию; нам нужно собрать имущество, продать скот.

— А чем же вам кормить войска, которые приедут на помощь из-за моря? — спросил генерал.

— Какие войска теперь! — со злостью проговорил гордый горец.

Дождь, разом усилившийся, заставил прекратить разговор; все двинулись к месту, где была назначена ставка генерала, и там слезли с коней. Через несколько времени беседа возобновилась.

Догомуков, от имени убыхского народа, изъявил полную покорность и был готов исполнить все, что только прикажут. Некогда грозный и сильный, бывший руководитель абадзехов, тот, перед которым дрожали целые племена, теперь просил, как милости, нескольких дней срока для выселения. Много грустного и неприятного, но вместе правдивого приходилось ему выслушать.

— Помнишь, хаджи, — говорили ему, — не дальше, как два года назад, когда вам предлагали окончить дело мирным путем, помнишь, как ты уговорил всех не слушать и решил перед графом Евдокимовым: «Так пусть рассудит нас Бог»? Вот Бог рассудил нас. Кто же выиграл, кто проиграл?

Слова эти закончили переговоры горских старшин осенью 1861 года и затянули войну еще на два с лишком года. Эти же слова были повторены в письме к убыхам, приведенном нами выше, в своем месте.

— Ты знаешь, хаджи, — также говорили ему, — до чего в последнее время дошли абадзехи: богатый народ разорился до крайности. Кто тут виноват больше всех? Ты, хаджи. Кто больше всех подстрекал их к войне, кто их обманывал, обнадеживал разными баснями? Ты был источником всего. Так тебе больше всех они должны быть благодарны.

— Нет, — возразил на это Керендук Догомуков, — они меня не слушали, и в том-то все горе. Если бы они делали так, как я их учил, было бы совершенно иное. Вот и здесь должна бы литься кровь ручьями, а теперь ни с кем ничего не поделаешь!

Таким образом, убыхи как отдельный народ пали. Страшные только из-за абадзехов, они, когда остались одни, лицом к лицу с войсками, завоевавшими огромные и густо населенные пространства северного склона, сами сознали свою ничтожность. Итак, 18 марта 1864 года, в день пятидесятилетней годовщины взятия союзными войсками Парижа и окончания кровавой драмы 1812, 1813 и 1814 годов, суждено было быть последней открытой борьбе горцев против русских, последнему вздоху умирающего, непокорного Кавказа.

…Убыхи, сколько можно было судить по сведениям, готовились к выселению. В лагерь отряда каждый день приезжали с разных сторон старшины, изъявляя покорность и высказывая полную готовность исполнить немедленно все наши требования. 26-го числа, под вечер, приехали депутаты от джигетов. На вопрос: «С чем они приехали?» Бывший в главе их Геч-Решид обратился к начальнику отряда со следующими словами:

«Мы джигеты; мы народ вольный; никогда ни с кем открыто не воевали и никогда никому не подчинялись. Теперь мы видим, что все кругом нас покоряются русским, и мы уже считаем землю нашу собственностью российского императора. Услышав, что ты здесь, генерал, мы приехали к тебе спросить приказание: как ты скажешь, так и будет. Дозволишь оставаться, не скроем, это будет нам особенно приятно; прикажешь выселяться, мы, вместе с другими мусульманами, уйдем в Турцию».

«Я, — ответил им генерал, — ни дозволить вам оставаться, ни приказать выходить самовольно не могу; я исполняю распоряжения высшего моего начальства и могу вам только передать желание старших. Окончательный ответ на вопрос ваш я сообщу вам, когда получу на то приказание».

…Войска с нетерпением ждали, когда покажется пароход под великокняжеским флагом. К сожалению, подул свежий ветер, море заколыхалось, и обстоятельство это, конечно, должно было замедлить прибытие Его Высочества. Наконец, поутру 1 апреля, еще издалека была замечена, по большим кожухам над колесами, императорская паровая яхта «Тигр». Вот как рассказано о поездке великого князя к Даховскому отряду в газете «Кавказ» № 28, 9 апреля 1864 года:

«В Сухуме (по приезде туда Его Высочества) получено было положительное известие, что отряд генерала Геймана уже занял устье реки Сочи (бывшее укрепление Навагинское). Относительно убыхов сведения были совершенно разноречивы: по одним — народ этот готовился к сбору для ожесточенного сопротивления нашим войскам, по другим — они совершенно покорились своей участи, спешат распродавать свое имущество и все идут к берегу, чтобы отправиться потом в Турцию. Противоречия эти могли быть разъяснены только на месте, а потому Его Высочество в тот же вечер отплыл к устью реки Сочи.

Прибой от зыби и здесь заставил простоять на якоре почти целые сутки, в одной миле от берега и в виду нашего отряда, который частью занимал бывшее укрепление, частью расположен был вокруг него биваками. Отряд этот состоял из 13 батальонов, эскадрона драгунов, одной сотни казаков и четырех горных орудий. Утром 2-го числа прибой настолько уменьшился, что уже представилась возможность спустить с берега барказ, и командующие войсками Кубанской области, генерал-адъютант граф Евдокимов, вместе с начальником отряда, генерал-майором Гейманом, явился на пароход и доложил Его Императорскому Высочеству, что после поражения, которое было нанесено партии убыхов 18 марта, у развалин монастыря на реке Голиехт, Годликх, народ этот отказался от всякой надежды на успех сопротивления; что старшины убыхские явились в наш отряд с изъявлением полной покорности и что примеру убыхов последовали также джигеты и ахчипсхувцы, старшины которых ожидают в лагере прибытия Его Императорского Высочества, чтобы просить только об одной милости — назначения некоторого срока для выселения из гор.

Отпустив графа Евдокимова к отряду, Его Императорское Высочество в полдень изволил сесть на катер и, несмотря на довольно сильный еще прибой, благополучно вышел на берег в сопровождении начальника Главного штаба армии, кутаисского генерал-губернатора, командующего войсками в Абхазии и других лиц, составлявших свиту его.

Здесь Его Высочество был встречен командующим войсками Кубанской области, начальником отряда, наказным атаманом Кубанского войска, начальником Натухайского округа и начальником артиллерии Кубанской области. Отряд был выстроен в линию колонн на поляне, у подошвы высоты, занимаемой укреплением.

Его Императорское Высочество, объехав войска сперва вдоль фронта, потом в середине между рядами колонн, благодарил всех за службу и подвиги, обнял перед фронтом генерал-адъютанта графа Евдокимова и генерал-майора Геймана и затем пропустил все части войск мимо себя церемониальным маршем, благодаря еще раз каждую из них. Милостивые слова высокого начальника, казалось, изгладили в солдатах и самые воспоминания перенесенных трудов. Смотря на стройное движение колонн под звуки музыки, в эту минуту трудно было представить, что это были те самые люди, которые совершили в феврале переход через Главный Кавказский хребет, а в течение марта прошли почти безостановочно от Туапсе до Сочи, то поднимаясь к снеговым горам, то спускаясь к морю по тропинкам, считавшимся доселе недоступными для регулярных войск. Ряды батальонов, правда, были не сильны числом; но нельзя было без особого уважения смотреть на них, нельзя было не видеть, что не в числе их сила, и что если б перед этими людьми встал новый Кавказ, они не остановились бы перед ним.

VII

Осмотрев войска, государь великий князь прибыл в укрепление, где уже приготовлены были палатки для Его Высочества и для всего штаба и где ожидали его старшины шапсугов, убыхов, джитетов и Ахчипсху. Великий князь принял их по племенам, одних после других. Все они объявили, от имени всего народа, безусловную покорность и готовность исполнить все приказания, с единственной просьбой дать им возможность переселиться в Турцию как страну, ближе им известную, нежели те земли, которые предназначены для водворения их на Кубани. Его Высочество изволил отвечать им, что согласен на их просьбы и дает им месяц сроку для того, чтобы они могли приготовиться к переселению и выйти на берег со своими семействами; что по истечении месяца со всеми, которые не исполнят этого требования, будет поступлено как с военнопленными, для чего и будут к тому времени присланы еще новые войска. Слова Его Высочества старшины приняли с видом полной покорности и повторили обещание в точности исполнить их. В искренности слов шапсугов нет сомнения, потому что большая половина их племени уже переселилась в Турцию; остальные почти все без исключения вышли с гор на морской берег и под наблюдением наших войск живут во временных таборах, ожидая только судов для переезда. Влиятельнейшая из убыхских фамилий, со всеми своими подвластными, также перешли на берег, уничтожив сами свои аулы. Джигеты, по своей слабости и по близкому соседству с нами, без помощи убыхов не могут оказать никакого сопротивления. Только жители Ахчипсху и Псху, занимающие труднодоступные ущелья по верховьям рек Мзымты и Бзыби, по своей дикости и в надежде на недоступность местности, может быть, еще будут пытаться отстаивать свои трущобы; но как численность этих племен не достигает и 1000 семейств, то сопротивление их едва ли будет продолжительно.

Таким образом, сопротивление последних и самых непримиримых во вражде к нам неприятелей одолено. И если нельзя сказать, что война Кавказская совершенно окончена, если еще и остаются в неприступных складках горных ущелий, в соседстве с вечными снегами, несколько сотен семейств, упорствующих в непокорности, то на эти остатки никак не следует смотреть как на серьезных неприятелей, сколько-нибудь для нас опасных. Для того же, чтобы по возможности очистить край даже и от мелких хищников и чтобы предотвратить возможность нарушения обязательств, данных убыхами и джигетами, Его Императорское Высочество приказал войскам продолжать предположенные прежде движения с двух сторон: из Кубанской области через Главный хребет в верховья Мзымты и Бзыби и навстречу им из Кутаисского генерал-губернаторства, от устий этих рек.

Проведя ночь в лагере, Его Императорское Высочество утром 3 апреля изволил обозреть окрестности и после полудня отплыл обратно к укреплению Гагры, осмотрел батальон, составляющий гарнизон этого укрепления, лазарет и казармы. На следующий день (4 апреля), в восьмом часу утра, Его Высочество изволил снова прибыть в Поти, а 6-го, в половине второго часа утра, благополучно возвратился в Тифлис».

VIII

…Необыкновенное зрелище представлял вновь покоренный край в конце мая, в июне и после. Случалось, смотришь с высокой горы во все стороны: видно множество чудных долин, хребтов гор, рек и речек; среди старых, похожих на лес фруктовых садов то там, то здесь следы бывших жилищ. Но все это было мертво, нигде ни души. Местами свежие всходы хлебов еще свидетельствовали о недавнем присутствии населения; но большей частью пахотные поля заброшены и заглохли, и только обрезки стеблей прошлогодней кукурузы указывали, что и здесь некогда жили и работали люди. Не хотелось верить, чтобы на громадном пространстве, на сколько видит глаз сверху высокой горы, не было никого; между тем это было так, и все живописные виды и роскошные дары богатой природы, обезжизненные, невольно производили на зрителя впечатление более тяжелое и грустное, чем приятное.

При объезде края Его Высочеством главнокомандующим земля убыхов и вообще район, пройденный Даховским отрядом, был пуст; оставались не уехавшими в Турцию только очень небольшое число семейств, преимущественно больных горцев; но и те были собраны к берегу моря. Несколько иначе было к востоку от Сочи. Джигеты и псхувцы почти не начинали выселяться; ахчипсхувцев ушло немного.

Как только разошлись отряды с урочища Кбаада, пространство к востоку от Сочи до Гагр и гор Дзыхра и Ахца присоединено к району, вверенному генералу Гейману, и войска кавказской гренадерской дивизии (восемь батальонов), составлявшие высадившийся у устья реки Мзымты ахчипсхувский отряд, временно подчинены командующему войсками Кубанской области и введены в состав отряда Даховского. Таким образом, численность отряда Даховского, включая части, разбросанные по гарнизонам постов, дошла более чем до тридцати батальонов.

Но недолго гренадерам пришлось послужить с войсками Кубанской области. В начале июня переселение джигетов и ахчипсхувцев пошло быстро; при первой возможности отчислен от отряда гренадерский стрелковый батальон, а к 15 июня в районе генерала Геймана остались только коренные даховские войска, и упомянутое пространство к востоку от Сочи очищено от населения.

Впрочем, в то самое время, как на горах и в долинах в районе, пройденном войсками, не было ни души, в трущобах под Главным хребтом, куда до наступления лета нельзя было и думать пуститься, встречались люди, которые, по выражению горцев же, «сами не знали, чего хотели». Без крова и без постоянного убежища они бродили с места на место и поддерживали себя, вырывая из земли запасы, зарытые прежними жителями. Бродяги эти были остатки шапсугов, ахчипсхувцев и преимущественно абадзехов; но ни одного убыха, ни одного джигета. Два последние племени выселились как нельзя более добросовестно, можно сказать, разом, дочиста. Наконец, в верховьях реки Псезуапе, в котловинах, обставленных со всех сторон горами, суровыми в высшей степени, оставалась невыселившейся небольшая масса хакучей.

С 18 марта прошло почти три месяца, как в районе, занятом Даховским отрядом, не раздавалось выстрелов. Туземцы, находившиеся при войсках, объясняли, что происшествие 11 июня не стоит внимания; горцы, принимавшие участие в перестрелке, говорили они, байгуши, полудикие бедняки, с которыми добром нельзя сделать ничего. Тем не менее происшествие это дало повод думать, что, может статься, горсть оставшихся в горах и собравшихся около хакучей туземцев вызовет возобновление открытых военных действий.

Хакучи в то время заинтересовали всех в отряде; особенно много расспрашивали и рассказывали об их оригинальной жизни и обстановке. Впрочем, трудно было добиться до сведений подробных и верных. «Вот выложи хакучинцу хоть сто рублей, да все мелким серебром, — говорили, бывало, шапсуги и убыхи, — он и тогда не решится передать, что и как у них делается». Обстоятельно знали только то, что хакучи вовсе не составляли самостоятельного племени: это был сброд отовсюду из гор людей, которые по разным причинам не могли ужиться в прежней среде. Здесь было много беглецов абадзехов, шапсугов, наших казаков и солдат. Удалившись в котловины, обставленные горами, суровее которых трудно себе что-нибудь представить, они издавна образовали как бы отдельное гнездо и жили совершенно особой жизнью. С соседями сношений дружеских у них не было никаких; напротив, вечная вражда беспрестанно выражалась кровавыми столкновениями. Но и столкновения эти были не лихие набеги, не открытая борьба, а разбойничьи выходки. Убыхи, шапсуги и абадзехи утверждали, что против хакучей они держали кордон более бдительный, чем против русских, и до того ненавидели их, что давно упрашивали двинуть в землю хакучей войска, многие вызывались сами, безвозмездно, быть проводниками и заранее высказывали удовольствие при виде хакучей побежденных и разоренных. Вообще, не участвуя в войне против русских, не вступая ни с кем ни в какие союзы, они тщательно соблюдали строжайшую замкнутость: не выходя сами из пределов своих, никого и к себе не впускали. Ни христиане, ни магометане, они в одно и то же время ставили на полях и на кладбищах кресты и исполняли различные магометанские, даже языческие обряды. Одним словом, чтобы охарактеризовать хакучей, достаточно сказать, что убыхи, шапсуги и абадзехи называли их «хищниками», «голыми».

Понятно, что при такой обстановке у хакучей не могло быть особенного влечения в Турцию, тем более что они опасались там мщения бывших соседей-горцев. Выйти же на плоскость, на Кубань или на Лабу, то есть променять добровольно разбойничью жизнь на мирную, гражданскую, казалось для них большим стеснением. Понятно также, что пока мы имели дело с многочисленными и важными племенами, хакучи не могли и не должны были обращать на себя большое внимание.

Положение дел в землях абадзехов, шапсугов и убыхов было коротко известно хакучам. Видя в русском оружии силу, перед которой преклоняются все, поколебались и они. Еще в марте приезжали к генералу Гейману на пост Даховский несколько представителей хакучей и просили дозволить им уехать вместе с «мусульманами» в Турцию. С тех пор начали выходить отдельные семейства. Лучшая часть выбыла, и численность хакучей много ослабла. Но зато некоторые, надеясь, как не пускали прежде к себе абадзехов или убыхов, не пустить теперь и русских, упорно, с угрозами настаивали на том, чтобы сколь возможно больше людей оставалось на месте.

Между тем несколько обстоятельств одно за другим способствовали тому, что в оставшихся немногих хакучах надежда удержаться в горах постепенно увеличивалась. Так, взамен выбывших в Турцию семейств к ним стали прибывать остатки переселенцев. Встреченные сначала недоброжелательно, они мало-помалу сжились с хакучами и наконец составили с ними одну горсть. Многие из пришельцев устроились в земле хакучей, а многие около, в верховьях Ашше и в окрестностях. Большая часть их была уже на берегу моря, в готовности отплыть в Турцию; но или израсходование всего продовольствия, ожидая судов, или ссоры с единоплеменниками, или, что чаще всего, слухи о том, что в Турции не предстоит ничего привлекательного, что земли там скудны, обращение властей дурно и требования правительства велики, заставили их возвратиться. Таким образом, в нагорном пространстве под Водораздельным хребтом, центром которого может служить верховье реки Хакучипсе, мало-помалу собралась довольно значительная масса горцев. С другой стороны верхи гор освободились от снега; леса густо распустились; явился всюду подножный корм, и представилась возможность в случае нужды удаляться в места самые суровые, по-видимому, совершенно недоступные. Отправление на северный склон нескольких батальонов из войск Терской и Дагестанской областей породило слух об уходе с южной стороны гор наших войск. В то же время несколькими возвратившимися из Турции горцами выпущено известие, будто там переселившиеся хакучи страшно преследуются правительством за убийство какого-то турецкого сановника; будто там переселенцам вообще теперь уже нет мест: все они делятся поровну между несколькими европейскими государствами и тотчас же зачисляются в солдаты, и что, вероятно, в судьбе горцев будет скоро новая, большая перемена.

Несмотря на все это, генерал Гейман долго надеялся покончить дело без пролития крови. Неравность борьбы, когда весь Кавказ был уже в наших руках, казалось, была слишком очевидна. Еще в начале лета послано к хакучам следующее письмо (на арабском языке):

«От начальника русских войск в горах, генерала Геймана, хакучам.

Вы очень хорошо знаете, что все народы, жившие кругом вас, покорились нашему оружию и свободно уезжают в Турцию или переселяются на Кубань и Лабу. По соглашению нашего государя с султаном турецким наши и турецкие пароходы перевозят желающих ехать в Турцию даром. Остались непокоренными одни вы, думая, что горы и леса защитят вас, и что мы не решимся к вам прийти. Так знайте, что если вы не исполните наших требований, вам отлично известных, то наши войска, теперь свободные, со всех сторон войдут в ваши горы, и тогда не будет вам пощады: или вы будете уничтожены, или выселены вовнутрь России. Лучше опомнитесь и обдумайте свое положение. Зачем вы будете гибнуть напрасно! Ваших сил не хватит остановить нас! Обсудите хорошенько. Между вами есть люди рассудительные: пусть приедут ко мне — решим, как лучше дело устроить. Иначе не рассчитывайте на нашу милость».

Результаты письма мы уже видели.

Во время переселения начальником отряда нарочно были задержаны несколько отправлявшихся в Турцию убыхских и шапсугских старшин и почетных людей, известных хакучам; их посылали и до происшествия 11 июня, и после, для увещания и вразумления. Но старшины эти всякий раз едва успевали убираться сами, встречая в оставшихся хакучах полное разноречие. Осталось одно средство: действовать оружием.

…Хакучи, вывезя предварительно из аулов имущество и забрав, кто сколько мог, хлеба, разбрелись по лесам. Таким образом, с ними, как они ни были малочисленны, не удалось покончить так скоро и легко, как с шапсугами и убыхами. Вот что значит иметь дело с горцами летом и зимой! Общая сумма потери при действиях против хакучей превосходила все, что выбыло из строя в отряде убитыми и ранеными в течение 1864 года. Нетрудно представить себе, каков был бы успех, если бы до лета оставались убыхи.

И как нарочно от пуль хакучей-разбойников погибали все лучшие люди. «Одного Гугиева[100], - говорили в отряде, — все хакучи не стоят. Мыкался, мыкался, бедный, по походам чуть не всю свою жизнь, в скольких жарких делах был — все ничего; а тут какие-то бродяги положили на месте, не успел и слова сказать». — «Не грустно думать нашему брату, — говорил, будто предчувствуя исход свой, покойный, — не грустно думать лечь в славном бою; а от хакучей не дай Бог».

Был Иван Гугиев и под Веденем, и под Гунибом, на Западном Кавказе круглые годы не выходил из палатки, и везде, где он ни был, своей честной и молодецкой службой заслужил глубокое уважение и начальников, и товарищей. Зная местный язык, он имел обязанностью наблюдать за вожаками.

«Вон-вон, поехал опять дорогу смотреть», — говорили однажды солдаты, когда перед выступлением с бивака в пятнадцатиградусный мороз и после страшной метели Гугиев с вожаками поехал отыскивать заметенную тропу.

«Значит, опять придется идти… И как это до сих пор не убьют его, этого офицера, — добавляли полушутя солдаты… — Вечно ведь впереди — точно будто заговорен он».

Но, видно, хакучи заговоров не знали, и в счастливейшие дни его жизни, когда готова была осуществиться его любимая мечта: назначение, как осетина родом, на службу в конвой государя, пришлось расстаться со всем, расстаться с матерью и семейством, которым он служил единственным средством для жизни. И в довершение всего, убитых хакучами нельзя было доставить в район, очищенный горцами. На той же хакучинской котловине, на кургане, высоко над рекой, в середине каштановой рощи, приготовлено место. После обыкновенного в походе обряда на месте этом разбита коновязь казаков — затоптать свежеизрытую землю — чтобы по уходе войск горцы, как это у них часто бывает, не вздумали разрывать наших могил.

Во все время описанных действий против хакучей на Сочи, на Мзымте и на всем остальном пространстве было совершенно спокойно. Команды войск, отделявшиеся от лагерей на десятки верст, не встречали ни одного человека».

Военный сборник. СПб, 1864. Т. 11, 12.