Мишка так и проспал бы до самого вечера, но его покой оказался нарушен появлением оживлённой компании у старших Лисицыных. Услышав, как растроганная бабушка обрадовалась приезду Светочки с Петрушей и заохала при виде Настюшеньки, Мишка с опасением подумал, что ему наверняка не избежать выговора от старшего брата за вчерашнее. Затем, как догадался мальчик, Пётр набрал на телефоне номер Ольги, чтобы поздравить её с днём рождения. Вслед за ним трубку поочерёдно взяли Людмила Петровна, её муж, Павел и Всеволод. Прислушиваясь к радостно звучащим голосам, Мишка нетерпеливо поджидал, пока завершится поток поздравлений и компания окажется в кухне. К его досаде, после поздравления, отвечая на встревоженные расспросы Ольги, Всеволод принялся вкратце пересказывать ночные события, делая упор на гибель Горбача и обходя волнительные моменты с участием его и Насти. Дождавшись, пока все переместятся к обеденному столу в кухне, Мишка прошмыгнул в ванную, чтобы умыться. Потом, осторожно заглянув в кухню, мальчик похвалил себя за предусмотрительность, потому что Всеволод уже сидел за столом у самого окна, в наибольшем отдалении от входа, к тому же с Настей на коленях. Младшего брата это совсем не удивило, а даже порадовало. Воспользовавшись благоприятным для себя обстоятельством, он моментально занял место за столом, чтобы как следует позавтракать, насладившись вкусностями, которые бабушка поспешила ему подать. Утоляя аппетит, Мишка всё время был начеку, но его опасения не оправдались. После продолжительного застолья Сева и немного прихрамывающая Настя, уверяющая, что нога уже почти не болит, отправились на прогулку в дубовую рощу неподалёку. Конечно, это оказалось не совсем прогулкой. Сева с Настей, взяв с собой коврик из соломки и бабушкино угощение, провели время до наступления темноты вдвоём. Никто из родных не обеспокоился по этому поводу. Мишка безапелляционно заявил, что влюблённым, к которым он, безо всякого сомнения, причислял Всеволода с Настей, свойственно уединяться для объятий и поцелуев. Они без этого просто не могут существовать, а в противном случае это вовсе никакие не влюблённые. На осторожный вопрос деда, как он относится к отношениям Насти и Севы, Мишка ответил, будто всегда считал, что рано или поздно это произойдёт. Ошеломлённые дед с бабушкой попросили назвать причину, что Мишка с удовольствием и сделал.

— А чего тут непонятного? — округлил глаза мальчик. — Если бы вы видели, как они себя вели, когда мы все вместе на юг ездили, то не задавали бы таких вопросов.

— И как же они вели? — уточнила Людмила Петровна, теряясь в догадках.

— В точности как потенциальные влюблённые. Во-первых, подшучивали друг над другом, как наши с Настей родители. Во-вторых, заботились, как дядя Петя с тёть Светой. В-третьих, Всева часто таскал Настю на плечах, когда мы гуляли с ними вечером по берегу моря. Ну и вообще, они друг без друга жить не могут. Каждый вечер по скайпу болтают по несколько часов. Так что, — заключил Мишка, — они давным-давно стали самыми настоящими влюблёнными, даже если сами об этом не подозревали.

— Ну, Мишка, — восхитился Алексей Павлович, — как ты замечательно нам всё объяснил!

— А то, — расплылся в довольной улыбке мальчик. — Я же у вас умный!

— С этим не поспоришь, — улыбнулся дед.

А бабушка обняла внука, чему он, вопреки обыкновению, даже не воспротивился, принимая её ласку как вполне заслуженное поощрение. Вдобавок Мишка с удовлетворением отметил про себя, что влюблённость — дело хорошее, поскольку делает человека добрее. Он убедился в этом, когда Сева, вставая из-за стола, миролюбиво подмигнул брату. И тогда Мишка окончательно успокоился, уверенный, что на сей раз ему удалось избежать наказания. Людмила Петровна, поскольку миссия открытия внукам семейных тайн выпала именно ей, решила через некоторое время поговорить с Мишей и рассказать ему истинное положение вещей относительно родства Насти.

* * *

Сева проводил Настю домой в первом часу ночи. Братья Лисицыны к этому времени уже два часа как спали. Уснула и Светлана, которая утром, в отличие от остальных, прилегла всего на полчаса и вскоре проснулась, чтобы встретить рано заявившегося Алексея Павловича. Вернувшаяся домой Настя застала бодрствующей только мать, коротавшую время в кухне с нетронутой чашкой чая.

В день встречи Петра со Светланой, проводив дочь, Наталья не находила себе места от непонятного ей самой волнения. Женщина ходила вперёд-назад по комнате.

— Ты чего, Наташ? — удивлённо глянул на неё Павел, собравшийся подремать в оставшееся до приезда брата с женой время.

— Не знаю, — присела на кровать Наталья, — тревога какая-то. Сердце прямо из груди выскакивает.

— Это ты переутомилась, должно быть. Вон сколько всего наготовила вчера.

— Вроде не устала, — пожала плечами жена. — Кухня меня никогда особо не утомляет.

— Знаешь что, выпей-ка этих чудодейственных капель…

— Это которые Мишка пассивными называет? Боюсь, что усну от них. Светочка с Петрушей приедут, а я дрыхну.

— Смотри сама, конечно. Но что же мучиться, если сердце неспокойно, — зевнул Павел.

Павел задремал, а полчаса промучившаяся от необъяснимой тревоги и участившегося сердцебиения Наталья всё-таки последовала совету мужа. Вскоре, как и предполагала, крепко уснула, хотя собиралась встретить долгожданных родных. Пропустив приезд Петра со Светланой, Наталья едва не опоздала на работу, но благодаря этому ей удалось избежать известий о волнительных событиях ночи. Живописавший произошедшее бабушке с дедом Мишка вечером решил, что мать в курсе, и не посчитал нужным пересказывать ей. Да и пересёкся он с матерью всего лишь на полчаса, когда она после работы заглянула к свёкрам, чтобы поскорей увидеться с Петром и Светланой. Ночные события к тому моменту уже потеряли для Мишки первоначальную остроту. Павел, в свою очередь, постарался уберечь жену, избавив её от рассказа о том, какому риску подвергалась дочка. Настину травму представили Наталье как полученную случайно во время спуска по ступеням подземного перехода. В результате одолевавшие женщину предчувствия так и остались для неё неподтверждёнными.

— Мамуля, — ласково обняла маму вошедшая в кухню Настя, — как хорошо, что ты ещё не спишь. Мне поговорить с тобой надо.

— Что такое, моя ласточка? — нежно привлекла её к себе Наталья, догадываясь, что дочь собирается сказать об отношениях со Всеволодом.

— Мамуль, — опустилась на корточки перед матерью Настя, положив согнутые в локтях руки на её колени и заглядывая ей в лицо сияющими глазами, — мы с Севой любим друг друга и собираемся пожениться.

— Знаю, Настюша, — осип от волнения голос у Натальи, — мне папа сказал.

— Мам, — настороженно глянула на неё девушка, — ты ведь не против?

— Ох, красавица ты моя ненаглядная, — стиснула её в объятиях Наталья и зарыдала, словно мать, отдающая дочь замуж за тридевять земель, да ещё за мужчину старше её по меньшей мере лет на двадцать.

— Мамочка, мама, — испугалась Настя, — хорошая моя, родная! Ну что ты! Знаешь, как Сева меня любит? Он же меня в жизни не обидит. И я его люблю, мамулечка моя дорогая! Мне без него просто не жить.

— Успокойся, ласточка моя, — попыталась унять рыдания мать, — это я о своём… давнишнем…

— Мамулечка, не плачь, я тебя прошу, — умоляла девушка, — Ты же навсегда моя любимая мамочка! Я очень тебя люблю!

— Настенька, дочка, сердечко моё золотое! Я тоже тебя люблю, красавица моя ненаглядная!

— Что же ты плачешь? — погладила её по мокрому лицу ладошками Настя.

— Всё, Настюшенька, не буду, не буду.

— Мам, — серьёзно произнесла дочь, — если ты о давнишнем, об аварии, то я же всё знаю. Мне бабуля рассказала в ту ночь, когда ты Мишу рожала, а я чуть не умерла от ангины. Я её потом попросила тебе не говорить, что мне известно про маму Валю, потому что ты навсегда моя родная мамулечка… И я очень-очень тебя люблю!

— Я тоже тебя люблю, девочка моя золотая, — усмиряя всхлипывания, проговорила Наталья. — Будь счастлива с Севушкой. Рада, что никого из вас не придётся в чужие семьи отдавать, — сквозь слёзы улыбнулась женщина. — Живите и берегите друг друга.

Насте было невдомёк, что плачет мать от радости и своеобразного облегчения, сбросив груз сомнений, довлевший над ней долгие годы.

* * *

Как только Наталья вечером вернулась домой, муж не преминул с гордостью поведать ей о предложении Севы. К изумлению Павла, женщина озадачилась, умолкнув на некоторое время. Когда он, не выдержав напряжённых минут, приступил к расспросам, то настала очередь ему удивляться.

— Паша, — вздохнула Наталья, — ты прости меня, если я вдруг обижу тебя ненароком, но не спросить не могу, потому что речь идёт о судьбе нашей дочери.

— О чём ты, Наташ? Если у тебя какие-то предубеждения против их отношений, то напрасно. Всева с Настюшей не родные. И нам не стоит опасаться, что они поженятся. А если ты людских разговоров боишься, то тоже напрасно. На людской роток, сама знаешь, не накинешь платок. Не будем же мы всем подряд рассказывать, как обстоит дело с родством на самом деле. Для нас с тобой главное, чтобы дети были счастливы.

— Конечно, Пашенька.

— А о чём ты спросить-то хотела?

— Помнишь, — несмело начала жена, — когда мы с тобой Настюшу удочеряли, ты к моим родителям ходил? Чтобы сказать им про дочку.

— Помню, конечно, — пожал плечами Павел. — И что?

— А то, что на следующий день они ко мне в больницу пришли.

— Наташ, я понять не могу, — продолжал недоумевать Павел, — пришли и что с того? Раньше ведь только меня к тебе пускали. А как разрешили, так они сразу и пришли.

— Знаешь, зачем пришли? — с непонятным мужу озлоблением произнесла Наталья.

— Ну? — нетерпеливо кивнул он.

— Отговорить меня, чтобы я Настюшу не брала.

— О как, — хмыкнул Павел, который давным-давно догадывался о неприятии родителями Натальи неродной внучки.

— Сказали, — с трудом подавив слёзы в голосе, продолжала женщина, — что если забрал Бог своего ребёнка, то нечего и чужого себе на шею вешать.

— Дело-то прошлое, — попытался успокоить жену Павел. — Чего в сердцах не скажешь.

— Прошлое?! — взвилась женщина. — Да я, можно сказать, только с того света вернулась! А родители, царствие им небесное, не спросили: «Как ты, дочка, себя чувствуешь», а сразу начали причитать: «Что же это ты такое удумала?! Зачем тебе чужое дитё?!» Хотя с Валей мы чуть ли не с рождения вместе росли. Родители-то мои — ровесники с её мамой были, работали вместе, дружили. И мы с Валюшкой из одной чашки пили-ели. Это уж потом в школе мы ещё со Светочкой подружились. И такое сказать! Чужое!

— Наташ, да не рви себе сердце. Было и прошло. Забудь! Мои родители поддержали нас — и ладно.

— Маме твоей я до самой смерти благодарна буду. Она в тот же вечер прибежала. Стала за мной ухаживать да кормить. И Настюшу вынянчила, пока я в больнице валялась.

— Натусь, — вспомнил Павел, — а за какой вопрос ты у меня прощения просила? Я вроде твоим родителям ничего плохого не говорил. Объявил, что Настюшу удочеряем, да и всё. Правда, понял, что не очень они довольны. Но это уж была не моя забота. Не к ним в семью мы девочку брали. Правда, мне тоже обидно было, что Настюшу они никогда не привечали так, как Мишку.

— Ой, — взмахнула рукой Наталья, еле сдерживая слёзы, — об этом и не говори. Ты сам знаешь, какая она у нас приветливая да с малых лет приучена ко всему по дому. Предложила однажды пойти моим родителям пол в доме помыть. Не скажу я: «Не ходи». Пришла как-то, лапушка моя, а мать губы поджала да говорит, что, мол, деньгами дед с бабкой небогаты, пенсия нескоро, отблагодарить её нечем будет. Уж как она потом дома, красавица наша, плакала. Насилу я её успокоила. Сказала, чтобы внимания не обращала. Такие уж они у нас своеобразные. А как не обратишь, когда другие дед с бабушкой в любое время дня и ночи ради внуков расшибиться готовы. И не различают, кто свой, кто неродной. Вот уж сколько лет нет в живых моих родителей, а я всё никак забыть не могу. Знаешь, что они тогда в больнице сказали мне про Настеньку?

— Что?

— Будто бы Валя от тебя её родила, — выпалила наконец женщина. — И будто бы поэтому ты настаивал, чтобы её удочерить. Мать одно твердила, что никогда мужик чужого ребёнка не примет, хоть тресни.

— Вот это да! — изумился Павел.

— Говорила, будто поэтому ты Валю, — возбуждённо продолжала Наталья, — со своим другом познакомил, чтобы она к тебе не липла да поскорее замуж за него вышла.

— Ай да Александра Филипповна! — воскликнул Павел. — Я, честно сказать, особо значения не придавал, что тёща ко мне прохладно относилась. Но чтобы такое выдумать!

— Паш, — смутилась жена, — вот об этом я и хотела у тебя спросить. Сам понимаешь, речь идёт о судьбах наших детей…

— Наташка, — вскинулся Павел, — да неужели ты столько лет это в себе держала?!

— Нет, Павлуша, — уверенно возразила Наталья, — сейчас только вспомнила, когда ты сказал про Севушку с Настюшей.

— Эх, Наташка, — в несвойственном ему порыве Павел ласково обнял жену, — жёнушка ты моя дорогая, сама знаешь, что подруг твоих я всегда привечал. И Светланку, и Валентину тоже. Но чтобы, как тёща покойная говорила, с Валентиной переспать… Клянусь тебе…

— Всё, Паша, — пресекла оправдания мужа Наталья, — как говорится, закрыли тему. Я и не собиралась спрашивать у тебя. Как-то само собой вырвалось. Сам понимаешь, речь-то ведь о Севушке с Настюшей и их будущих детях идёт.

— Наташка, дорогая ты моя, — покачал её из стороны в сторону муж, — как же я тебя люблю!

— Спасибо, Пашенька, — погладила его по щеке женщина, тронутая признанием, которое слышала от мужа нечасто, — за твои слова и за то, что понял меня.

Утверждая, что вспомнила о словах матери по поводу отцовства Насти только сегодня, Наталья слегка кривила душой. Она всегда относилась к Насте как к родной дочери. И после рождения сына женщину не могло не радовать, что муж, как и она сама, ничуть не переменился к девочке. Но время от времени нет-нет да закрадывался червячок сомнений, посеянных ещё покойной матерью. Однако Наталья тут же отмахивалась от них, поскольку внешне Настюша оказалась точной копией своей бабушки, матери Сергея, а также её матери, которую Наталья застала в живых, когда впервые привезла дочку в Азов. Несмотря на это, разговор с мужем принёс Наталье необычайное облегчение. Вот только освобождение в виде бурных слёз слегка припоздало, проявившись после возвращения дочери.

Вечерняя беседа с женой необычайно растрогала и Павла, несмотря на то, что он почти никак этого не выразил. Себе самому, однако, Лисицын дал клятвенное обещание, что никогда больше у Натальи не появится повода упрекнуть его в неверности.

«Вот ведь как, — размышлял Павел, — всегда смеялся над братом, когда тот говорил: «Направо пойдёшь — счастье найдёшь». Возражал ему, что, мол, скучно всё время направо. Сам нет-нет да налево увиливал. А что там находил? Уж, во всяком случае, не счастье, это точно. А счастье-то вот оно, рядом! Наташка, которая любит меня и понимает, как никто другой. Да и я без неё жизни не представляю. Петруша гораздо раньше меня понял, что счастье — это когда родной человек рядом, когда он здоров, любим, а значит, ты и сам счастлив. Так и Сева с Настюшей. Хоть и развезли мы их с Петей по дальним краям, а всё равно они сердцем друг к другу тянулись. Отлично получается, что не придётся Настюшу в чужую семью отдавать, — подумал он, как Наталья, — и расставаться с ней надолго не нужно будет. Сева теперь здесь останется. А там, глядишь, и Петя со Светланой переедут. Вот оно и счастье не за горами, когда все мы будем рядом».