— Бабуль, — воодушевился Всеволод, — я тебя знаешь, о чём хочу попросить?

— Что такое, Севушка? — ласково глянула на него Людмила Петровна.

— Могла бы ты Насте всё это рассказать? Ну, чтобы она не переживала по поводу того, что мы с ней родственники. Только это побыстрее надо сделать, бабуль, ладно? Я же собираюсь Настеньку замуж позвать…

— Знает она обо всём, — тихо ответила женщина, — ласточка моя ненаглядная.

— Да ты что?! — воскликнул Сева, поражённый бабушкиным сообщением гораздо сильнее, чем известием о том, что Настя — приёмная дочь Павла и Натальи, так же как и Ольга у старших Лисицыных.

— Ох, мой милый, — снова вздохнула Людмила Петровна, — это ещё одна история. Так получилось, что именно мне пришлось Настеньке всё рассказать. Десять годков ей было, когда заболела она тяжело ангиной гнойной. И температура подскочила чуть не сорок градусов. Наташенька как раз в то время Мишу ждала, вот-вот родить собиралась. Врач к Насте приехал, сказал: надо в больницу класть. Да я не дала, забрала её к себе, потому что Наташа очень уж переживала, как её девочка там будет одна. Забрала я, значит, Настеньку, а Наташу в ту же ночь в роддом отвезли. Я от внученьки не отхожу, все назначения врача исполняю. Уколы ей Галя прибегала делать, соседка наша. Дед даже с работы её в обед привозил на своей машине, чтобы по три раза Настю колоть.

И вот ночью, как Наташу рожать отвезли, сижу я возле Настеньки, не ложусь, потому как у неё температура то снизится чуток, то опять подскочит. В какой-то момент она даже бредить начала. Я уж хотела скорей деда будить, опять за Галей посылать, чтобы укол сделать от температуры. Да тут Настенька глаза открыла, будто и не спала вовсе, и шепчет: «Мама Валя… мама Валя». Я так и обмерла. Говорю: «Детка моя милая, потерпи, ласточка моя ненаглядная. Сейчас тётя Галя тебе укольчик сделает, полегче будет». Сама-то плачу: неужто, думаю, привиделась Настюше погибшая мать да собирается её забрать. А она чуть головку ко мне повернула и снова шепчет: «Не плачь, бабуленька. Мама Валя сказала, что я не умру и долго-долго жить буду». Я её целовать, гладить худышку нашу. Деда-то потом всё же послала за Галей. Прибежала соседка, температуру Насте померила, а она снизилась почти до тридцати семи. С той ночи пошла наша девочка на поправку. Температура, конечно, ещё немного повышалась, но уже без такой страсти, как в ту ночь. И осложнений никаких у Настеньки не было.

Я-то считала, что забудет внученька про сон этот странный. Но Настюша так и не забыла. Как выздоровела она, спрашивает у меня про маму Валю-то. Я хотела было сказать, что, мол, не знаю ничего, да только словно кто меня по макушке стукнул. Вот я взяла и всё ей рассказала, как есть. И гляжу на неё с тревогой, думаю, как она теперь к Наташеньке будет относиться. А Настенька помолчала немного и говорит: «Мама Валя хорошая… Она мне сказала, что попросила у Бога милости для меня и моей мамочки. Будто бы мы с мамой в ту ночь чуть не умерли обе, да мама Валя нас у Бога вымолила».

Тут у меня, Севушка, прямо сердце зашлось: Наташенька в ту ночь действительно чуть не умерла. Трудно ей Миша достался. Роды очень тяжёлыми были. Наташа мне потом рассказала, как дали ей наркоз, чтобы немного отдохнуть от схваток, так она увидела себя, будто летает вокруг роддома и никак не может в окно попасть, в ту палату, где лежала. И вдруг остановилась, повисла в воздухе, а перед ней Валя с маленькой Настенькой на руках. Наташа взмолилась: «Не забирай, Валюша, доченьку нашу». А та ей будто бы отвечает: «Умолила я Господа. Жива будет Настенька. И ты жить останешься, и сыночек твой». И протягивает ей младенца, а это мальчик оказался. Тут Наташа в себя пришла после наркоза-то, и через час Мишатка у неё родился.

— А тёте Наташе известно, что Настя знает об этой Валентине? — спросил Всеволод бабушку, которая умолкла, чтобы перевести дух.

— Нет, Севушка, Наташа не знает. Настенька меня попросила не говорить. Пусть, мол, это будет только наш с тобой секрет, бабуленька. Я сказала, что мамочку свою люблю, а если эта мама Валя нам с ней помогла, значит, она тоже маму мою любила. И давай не будем её волновать. Да ещё так по-взрослому добавила, что иначе у мамы может молочко пропасть, и нечем будет Мишатку кормить. Как же я могла ей отказать, красавице нашей! Так вот и хранила до сегодняшнего дня оба секрета, что они, девочки мои, мне поведали.

— Бабуль, — воскликнул Сева в неожиданной догадке, — а мои родители знают о Насте?

— А как же! Павлуша с Петей всегда откровенны друг с другом были, да и Наташенька со Светочкой тоже.

— Ну и ну, — покачал головой Всеволод, вспоминая свои терзания по поводу возможного неприятия родителями отношений с Настей.

— Олюшка только не знает, — продолжала Людмила Петровна. — Она в то время уже у вас на севере жила. Может, и догадывалась, конечно, что родилась Настенька не в то время, как Наташе положено было родить, да только никогда не спрашивала. Она вообще у нас девочкой закрытой росла. Ни про себя никогда не скажет, ни о других не спросит. Мы-то с отцом её не понуждали. Мы рады были, что она вообще оттаяла после смерти родителей. Шуточное ли дело, мамку с папой потерять, когда ей ещё восьми лет не исполнилось. Она ведь не только оттаяла, но и нас с Лёшей стала мамой да папой звать. А уж как братьев любила. Особенно Петрушу, — ласково улыбнулась внуку Людмила Петровна.

— Это верно… — задумчиво произнёс Сева.

— Хоть она и не показывала виду, — продолжала бабушка раскрывать удивительные для Всеволода секреты, — а я-то как мать догадывалась, что привязана она к Пете не просто как к брату.

— А как ещё? — поразился Сева.

— Любила она его, Севушка. Я, честно говоря, не хотела её на север отпускать. Боялась, как бы худого чего не случилось.

— Ты о чём, бабуль?

— Мало ли, вдруг Олюшка не стерпела бы да сказала Пете про свою любовь. Как ни крути, а разлад в их со Светочкой семью внесла бы. Но она же страсть какая упрямая была. Почти всегда своего добивалась. Я так думаю, всё равно бы она меня не послушала и, чего доброго, тайком уехала. Поэтому я и решила, пусть уж лучше с отцом едет, когда он отправился тебя забирать. И потом понадеялась на то, что Петенька у нас очень порядочный. Павлушка-то немного другой, более легкомысленный, — вновь улыбнулась Людмила Петровна. — А Петя уж если полюбил Светочку, то мы с отцом точно знали, что никогда в жизни больше не глянет ни на кого другого. Ну вроде бы всё ладно получилось. И семья ваша, Севушка, сохранилась, да и Олюшка там прижилась.

Всеволод вдруг подумал об Ольге и своих отношениях с ней с другой стороны.

«Получается, — сообразил он, — она перенесла свою любовь с отца на меня. Или это не любовь вовсе? Влечение? Сложно всё это, сразу не разобраться».

Впрочем, отвечать бабушке откровенностью на откровенность Сева не собирался.

«Никто и никогда не узнает об этом. Ольга стопудово никому не скажет, а я тем более. Я очень люблю свою Настеньку. И, так же как папа с мамой, хочу прожить с ней всю жизнь».

Глянув на бабушку, которая молча ласково смотрела на него, Всеволод улыбнулся ей в ответ.

«Вот ведь в который раз убеждаюсь в справедливости папиного любимого изречения: «Направо пойдёшь — счастье найдёшь»«, - заключил Всеволод.

Кинув взгляд на висевшие в кухне часы, на бледно-жёлтом циферблате которых выделялись крупные арабские цифры, Всеволод поднялся:

— Пойду к Насте.

— Севушка, — встрепенулась следом Людмила Петровна, — ты уж позавтракай, мой хороший. Не обижай бабушку.

Слегка устыдившись, что чуть было не проявил невнимания к бабуле, Сева отдал должное приготовленным ей блюдам. Да он и сам к тому времени почувствовал голод.