Утром написал и отправил письмо И. И. Лазаревскому. Писал карточки для эрмитажной выставки итальянских примитивов.
Умер Василий Иванович Денисов[712] (см. дневник, 12.VI.1922).
В Эрмитаже занимался итальянскими примитивами. С Кусей были в магазине «Катнас», в ОПХ, где взяли картину Кустодиева «Купальщица» (собр. Н. И. Гордова) и отнесли ее к Ф. Ф. Нотгафту, и Г. С. обещал ее отнести на выставку «Мира искусства». Г. С. Вер<ейский> подарил мне оттиск своей литографии «Портрет Э. Ф. Голлербаха» 1 état (с плечами), есть еще état — одна голова, в виде, этак, пасхального яичка![713] Рожа богомерзкая. Писал статью об итальянских примитивах.
Заходили с В. К. Охочинским к антиквару на Басс<ейной> ул., где В. К. купил эротическую фарфоровую группу «Гренадер и девица».
Утром пошел к Бор<ису> Мих<айловичу> Кустодиеву, куда затем пришли Д. М. Городинский и В. К. Охочинский, намеревавшиеся купить у него «Лето» (купанье). Перед их приходом говорили с Б. М. о литографиях, о Домье. Домье не особенно-то «трогает» Б. М., он находит его грубым и не таким мастером, как Гаварни[714].
Разговор и современные сплетни. Говорили про вновь открывающийся антикв<арный> «трест» «Аполлон», где участвуют Монахов, Ксендзовский, Ростовцев, Бродский, М. И. Курилко[715]. Участвует и еще ряд лиц, не фигурируют в официальных списках (плакатах), между прочим, Шаляпин… Капитал до 100 миллиардов (!!??). В. К. получил приглашение на открытие в субботу 6.V, стиль которого (приглашения) невероятен.
В. К. рассказывал Б<орису> М<ихайлови>чу, что из коммерческих соображений И. И. Бродский уверял одного «недостаточно осведомленного» москвича, что Б. М. умер, и убеждал его приобрести одну его картину, говоря, что теперь он уж ничего, мол, не получит, что цены на его «посмертные» произведения страшно возросли. То же самое он утвер-ждал и про Репина (т. е. что он уже умер).
Б. М., конечно, возмутился страшно (и особенно Юл<ия> Евст<афьевна>, когда ей рассказали).
Вл<адимир> Кон<стантинович> рассказывал о слухах, ходящих про Бродского, что он подделывает Кустодиева и Рериха. Б. М. подтвердил, что у одних знакомых имеется вариант из его серии русских типов, сфабрикованный Бродским[716].
Б. М. очень заинтересовался № «Жар-птицы», где воспроизведены его картины «Девушка с кустом сирени» (акв<арель>) и «Гостиный двор». О «Гостином дворе» Б. М. вспоминал, что он его сделал в 1916 г. для московского коллекционера{68}. Это была одна из первых, если не первая вещь, написанная им в лечебнице. Картина совсем маленького размера. Б. М. возмущался бесцеремонным обращением современных издателей, во-первых, не испрашивают никаких согласий или разрешений авторов, а во-вторых, перекраивают, в буквальном смысле, картины, как им заблагорассудится. Так, напр<имер>, картина «Масленица на окраинах Москвы» (в рождественск<ом> № «Жар-птицы») обрезана слева на большой кусок, отрезаны две тройки, очевидно, формат (очень удлиненный — 3 квадрата в ряд!) оказался неудобным, и издатели «ничтоже сумняшеся» обрезали картину в репродукции.
Бор<ис> Мих<айлович> рассказал историю с книгой проф. химии Сапожникова. Еще во время войны он, в сотрудничестве с др<угим> проф<ессором>, написал руководство по химии и сдал в одно из московских издательств. Будто случайно, последний лист книги «затерялся», потом настала революция, концов было не сыскать, издательство исчезло. И вот недавно, приехав в Москву, он увидел в витрине одного магазина свою книгу(!); узнал, что она была отпечатана в 5000 экз. и осталось их всего 200 (!). Ему удалось «реквизировать» этот жалкий остаток, и он явился единственным гонораром авторов.
Речь зашла о «Красавице» Б<ориса> М<ихайлови>ча, гости интересовались, гиперболизирована ли ее полнота, на что Б. М. сказал, что она сделана строго по натуре, нисколько не преувеличено. «Пожалуй, еще такой женщины не найти?» — сказал Д. М. «Представьте, что еще есть! — отв<етил> Бор<ис> Мих<айлович>, — мне даже „привозили“ одну барышню лет 16, действительно очень полную, только ниже ростом, чем модель „Красавицы“»[717].
Городинский и Охоч<инский> ушли, а я остался позавтракать. Ю. Е. и Б. М. затеяли милый обычной спор о непрактичности друг друга, о том, как ценить произведения Б. М., о раскраске альбомов и пр.
Я заходил в магазин Охочинского. Город<инский> и В. К. несколько смущены ценою «Лета» (150 р<ублей> золот<ом>), сейчас около 400 милл<ионов>. Пейзаж Бориса Григорьева за 40 «лим<онов»> принципиально берут (от П. П. Б<арышникова>). От Судейкина (костюм старика к «Тщетной предосторожности») отказались.
В доме был представитель Губстраха (Губернское страхование) по вопросу о страховании нашего дома (попросту скрытый налог)[718]. Сумма (с льготами) определяется в цифре 20–30 миллионов руб.
Алексей ходил в управление Водопровода хлопотать о сложении с дома пени за невнесение в срок по счетам за воду (28 000 000 р.) — цифра возросла до 1 миллиарда 200 миллионов! Он доказывал, что, мол, у нас в доме — все «пролетарии всех стран соединяйтесь», находятся на госснабжении (его подлинное выражение!), платить им нечем, просил смилостивиться. На это получил буквально такой ответ. Ну вот что! Уплатите до субботы 200 миллионов, тогда миллиард (!!!) можно будет сбросить (!!!).
Вечером заходил к П. П. Барышникову, там был А. А. Коровин. Его, беднягу, совершенно «обчистили» в то время, кок он ночевал у П<етра> П<етрови>ча. Унесли буквально все, что можно: и провизию, и одежду, и пиш<ущую>машинку, и фотограф<ический> аппарат…
Утром в Доме ученых на меня пролился «золотой дождь». Получил, смешно сказать, за 4 месяца 6 000 000 р. Да! «Гора родила мышонка!»
Поздравил Алекс<андра> Ник<олаевича> Бенуа с днем его рождения (сегодня ему исполнилось 52 года).
Читал об итальянском искусстве (Брокг<ауз> и Ефрон, Энцикл<опедический> словарь, статьи А. Н. Кубе).
Заходил с Городинским к Бурцеву, который положил свой сертификат на пейзаж Бориса Григорьева.
Вечером у меня был П. П. Барышников, принес мне своего Коровина «Декоративн<ый> эскиз» (м<асло>) (Испания — ночь).
У Бурцева я видел «Революцию» Б. М. Кустодиева (ту, что принадлежит Ф. Ф. Нотгафту!). П. П. Барышников по поводу ее сообщил, что Бурцев продавал ее сначала за 175 «лим<онов»> р<ублей>, затем за 125, 100 и, наконец, за 60 «лимонов» — и… не продается! (Ее, между прочим, торговал арт<ист> Горин-Горяинов.)[719]
Показывал П<етру> П<етрови>чу мое собрание гравюр, от которого он пришел в восторг.
Писал статью об итальянских примитивах для журнала «Среди коллекционеров»[720].
Ходили с Кусей в Дом ученых за пайком. Придя домой, писал статью об итальянских примитивах. Рисовал обложку для своей книги о русских издательских знаках, а вечером продолжал писать о примитивах.
Последний раз мы с Борисом Михайловичем говорили про освещение в его картинах. Я заметил, что всегда источник света у него с правой стороны. Это подтвердил и сам Б<орис> М<ихайлови>ч, говоря, что сам думая об этом, ловил себя на этой особенности, которая присуща ему как-то инстинктивно, бессознательно…
В Эрмитаже Ф. Ф. Гесс попросил меня сменить на сегодняшний день А. Н. Кубе в качестве председателя Комиссии по изъятию ценностей. Передо мной прошел целый ряд вещей весьма невысокого художественного достоинства, совершенно «хламских»: какие-то бювары от разных скаковых и беговых обществ, дешевые серебряные браслеты самого пошлого вида, спичечницы и т. д. и т. д. Все это из «собрания» графа И. И. Воронцова-Дашкова[721].
Познакомился с только что приехавшим с Кавказа Ник<олаем> Евг<еньевичем> Лансере[722].
Сдал Ф. Ф. Нотгафту свои гравюры (В. И. Денисов и С. Т. Коненков)[723]. Г. С. Верейский получил от Лазаревского приглашение сотрудничать в журнале «Среди коллекционеров».
Прошелся с Александром Ник<олаевичем> Бенуа; по дороге беседовали. Говорили о нелепости и нецелесообразности изъятия т<ак> наз<ываемых> ценностей, в частности даже тех «образцов дурного вкуса» изделий Овчинникова или Грачева[724]. Ведь со временем то, что нас ужасало, приобретет прелесть исключительности, как, например, мебель 40-х годов в свое время, конечно, была одиозна и современников тошнило при виде ее, а теперь какое счастье испытываешь, если удастся подобрать хоть несколько предметов обстановки этой эпохи, мы восхищаемся, ахаем… Также будут гутировать{69}, разыскивать и ценить на вес золота вещи обихода нашего времени, и можно сказать, что с особым рвением, т. к. от них немного, почти ничего не останется.
Заходил в магазин к В. К. Охочинскому, которому сдал часть своей статьи для «Среди коллекционеров». Вместе с ним прошли в открывающийся сегодня антикв<арный> магазин и аукционный зал «Аполлон»[725]. Вот, поистине, художественный «Мюр и Мюрелиз»[726]! Чего хочешь — того просишь! В целом ряде зал найдешь: картины (старые и новые), иконы, фарфор, бронзу, рисунки, гравюры, книги, ковры etc, etc. На Постоянной выставке представлены положительно все художественные группы: «Мир искусства», Союз, Передвижная, О<бщест>во Куинджи. Никогда не видел отличнейшего портрета двух девушек М. А. Врубеля; театральный костюм (ассирийский царь) В. А. Серова[727]. Хорош рисунок «Старуха» Малявина, ряд вещей Б. М. Кустодиева. Среди них «Трактир» (извозчики), принадлежавший ранее Ф. Ф. Нотгафту[728], матрос с девицей[729], картина Рериха «На берегу моря», Бориса Григорьева из цикла Intimité (девица показывает жопу зрителю)[730], костюмы А. Н. Бенуа, nature morte Браза.
Из остальных: Коровин, Головин, Петровичев, Туржанский, Жуковский. Сюда же перекочевало значительное количество картин с только что закрывшейся Передвижной и, между прочим, «Голод» Курилко.
Отдел старины — чудесная «Мадонна» Фра Филиппо Липпи (собр. М. И. Курилко). Большая, импозантная и пышная картина Бассано, с чудесными контрастами тени и света. Есть хорошие иконы (Деисус и Иоанн Креститель). Всего еще не рассмотрел как следует, глаза разбегаются, а времени было мало.
Ночью дежурил в Эрмитаже с И. И. Жарновским и П. П. Дервизом. Закончил свою статью об итальянских примитивах.
Писал об «Аполлоне» для «Среди коллекционеров»[731]. Нарисовал обложку для книги «Русск<ие> издат<ельские> знаки». Написал адрес А. Я. Вагановой от Балетного училища (по просьбе Мухина)[732]. Писал картуши для выставки итальянских примитивов в Эрмитаже.
Приходил Савонько и принес приглашение инициативной группы возникающего «О<бщест>ва любителей книги и книжных знаков» — на заседание в Русском музее в пятницу 12 мая в 6 ч. вечера.
В Эрмитаже председательствовал в комиссии по изъятию ценностей, рассматривались вещи (серебро) из собрания графа Бобринского (англ<ийское> и франц<узское> серебро)[733]. Заходил к Охочинскому, с ним вместе ходили в «Аполлон». Встретил Я. М. Каплана, с которым заходил в несколько книжных магазинов.
Написал о Салоне «Аполлон» для «Среди коллекционеров».
Сдал В. К. Охочинскому статью для «Среди коллекционеров».
В Эрмитаже разговаривали: я, Ст<епан> Петр<ович> и Георг<ий> Сем<енович>. Г<еоргий> Сем<енович> хвалил очень портрет З. И. Гржебина раб<оты> Анненкова[734], но о других работах скорбел — в них, по его словам, есть явный признак упадочности, верным признаком которой служит это расчерчивание и смакование отдельных кусков, что-то от Курилки[735]. По этому поводу Стип заметил: это не Курилко, а Драгилко (!). Я рассказывал про новые работы Курилко. Когда стал описывать nature morte, тот же Стип сказал: «А у меня дома тоже nature morte, с которым я не знаю как разделаться. Дело в том, что я насрал в очаг, и кал не горит, а даже, когда ветер тянет из трубы, получается очень неприятный эффект…»
Мы пошли с Жоржем к нему, он дал мне стекло для Кузмина[736], и мы вместе с ним пошли в Аничковский дворец отнести некоторые его рисунки на выставку «Мира искусства». Жорж мне сказал, что мои гравюры прошли через жюри единогласно и приняты на выставку. Стип и Жорж непременно требуют, чтобы я выставил Кузмина.
Во дворце спешка, идет навеска и распределение картин[737]. Браз с Луценко развешивает свои произведения в отдельном зале (голубой). На выставке образовались 3 зала, каждый посвящен одному мастеру: это «салоны» Кустодиева (первый от входа), Браза и Добужинского (в тамбуре)[738].
Выставка обещает быть очень разнообразной и интересной. Получаются любопытные и поучительные параллели. Например: nature morte (Браз, Петров-Водкин, Карев, Радлов, Бушен, Грабарь, Черкесов и др.), портрет (Кустодиев, Верейский, Нерадовский, Захаров, Шведе, Анненков, Браз, Серебрякова), пейзаж, театральные работы и т. д. и т. д.
Не соблюдая «порядка», запишу, что пока обратило собою мое внимание. Э. Зандер-Радлова — прекрасные акварели (пейзажи) и рисунки. Кругликова выставила прямо-таки позорные вещи: отвратительные монотипии, ученически слабые портреты Тиме, Шаповаленко и какого-то молодого человека с тросточкой, силуэты Бенуа (особенно «хороша» правая его ручка, загнувшаяся невероятным крючком), Серебряковой и пр.
Захаров (М<осква>) выставил 4 портрета — пастишерство под Гольбейна. Судя по портрету П. Д. Эттингера, очень схожи[739].
Вещи Жоржа Вер<ейского> все хорошо мне известны[740].
В. М. Конашевич сделал прекрасную графику к Достоевскому («Белые ночи») и обложку для «Среди коллекционеров»[741].
Лаховский — 5 видов Питера, тоже мне давно известные.
Нерадовский — 8 портретов[742] — что-то иногда необычайно беспомощное, фотографически скучное. Но есть все же недурной мужской портрет, портрет же девочки с распущенными волосами просто компроментантный.
У Д. Д. Бушена 2 очаровательные nature morte (особенно с фрагментом статуэтки и книгами).
Остроумова-Лебедева — прекрасные маленькие ксилографии Петербурга[743], что же касается акварелей — слабо. Согласен с Жоржем, что ей вредит поза на Серебрякову. Это не в ее средствах и темпераменте.
З. Е. Серебрякова пока доставила портреты 3 балерин и своего сына (пастели). Последний — лучше всех. Еще будут доставлены дополнительно ее работы[744].
Карев — скучнейшие два пейзажа (??) и 2 nature morte.
Водкин выставил довольно много, и многое очень звучно по сочетанию. Недурны пейзажи и особенно хорош мотив: на синей скатерти — лимон, рюмка и синее блюдечко[745].
Бенуа (отец и сын) выставили ряд театральных этюдов, и Ал<ександр> Ник<олаевич>, кроме того, неизбежный Версаль (!)[746].
Ю. Черкесов — забавные и очень своеобразные театральные мотивы и nature morte.
В. Д. Замирайло — 2 акварели Capricci на испанские мотивы.
Добужинский выставил много и разнообразно. Очень хорош его Псков (зима, масло). Рисунки, театр и графика (изд<ание> «Аквилона»).
У Шведе (уч<ени>цы Акад<емии>) очень и очень хорош портрет Н. Э. Радлова у окна, звучно по сочетанию охряных тонов с «веселыми» чистыми тонами зимней улицы в окне и пр. Очень недурна небольшая зима (горка) a la Breighell (sic!)
Б. М. Кустодиев очень обильно представлен. Из его вещей много невиденных. Женский портрет (полуобнаженная на фоне пейзажа), «Зима. Гулянье», «Лето (во ржи)», «Ярмарка в деревне».
Громов — хороша грав. на линолеуме[747].
Очень силен Браз. Здесь его можно оценить в полной мере. Так все сильно, здорово, по-богатырски!
Очень остер и тонко техничен в своих рисунках Гражданской войны и др<угих> композициях художник Адамович[748]. Есть много от Калло, жаль, что стилизация несколько «принципиально» изменяет документальность его животрепещущего быта.
К Ф<едору> Ф<едорови>чу пошли вместе: я, Браз, Г. С. и Ф. Ф. Говорили о выставке, об Анненкове (он сидит между двух стульев), который, м. б., откажется от участия в выставке, т. к. целую массу его вещей жюри отвергло[749].
У Геор<гия> Сем<еновича> смотрел журнал L’image с ксилографиями Лепера и других, выше похвал! Но, к сожалению, само издание — верх безвкусия, а между тем у издателей была задача возродить (?!) красивую книгу![750]
Вечером был в заседании Кубу. Вечером писал картуши для выставки примитивов.
В Эрмитаже и грусть и радость. Идет упаковка картин Беллотто для передачи в Польшу (по договору)[751] и… устройство выставки итальянских примитивов. Мои картушки в виде развлечения прикрепляет «сам» Алекс<андр> Ник<олаевич> Бенуа (за этим занятием я застал его, придя на верхнюю площадку лестницы). Потом пошли в галерею. Алекс<андр>Ник<олаевич> шутливо настроен. Говоря, что «лавры Вальдгауера не дают ему покоя», стал делать кой-какие перестановки бронз, только что помещенных в Галерее Ж. А. Мацулевич[752]. То переставит, то повернет статую в более выгодное положение по отношению к свету и при этом делает легкие, летучие «заметки» изумительной верности и глубины: мелкие штрихи, заканчивающие мысль и чувство, оформляющие их.
Ал<ександр> Ник<олаевич> «расшалился» до того, что сам стал «гнать» ногой плевательницу с песком в другой угол (а то она не очень-то «гармонировала» с только что поставленной статуэткой) и, конечно, просыпал песок. Таким образом, желание «быть Вальдгауером» хоть отчасти было удовлетворено[753].
Получил письмо от Лазаревского[754].
В Эрмитаже — мое дежурство в Картинной галерее и открытие Выставки итальянских примитивов[755]. Впечатление очень значительное. Масса обсуждений. Айналов внимательно рассматривает и глубокомысленно молчит. Только около № 2 (Лоренцетти) мы с ним обменялись несколькими мыслями. Он вполне присоединяется к Э. К. Липгарту, что это — Пьетро Лоренцетти, хотя видит в некоторых фигурах правой стороны черты, свойственные Амброджо Лоренцетти[756].
Относительно Аньоло Гадди, он указывает на дату 1333 год. Мацулевич ее читает 1360 и даже 1390 г. (??). Л. П. Карсавин называет 1365 (?). Был привлечен О. О. Крюгер, который также углубился в этот ценный научный вопрос. Помимо всего прочего — картина очаровательна[757]. Саша Зилоти и Г. С. говорили о том, что они не могут подходить к картинам по-kunstgelehrte’ски{70}. Прежде всего она говорит их чувству. Если чувство безмолвствует, Г. С. стремится ее «выкинуть из души». Зилоти радует больше всего «Мадонна» Перуджино. «Богоматерь» Боттичелли (из «Благовещения») и большой Франча. «Благовещение» Филиппино Липпи (по-моему, одно из восхитительнейших произведений на выставке) его отталкивает крикливостью красочных сочетаний[758].
Много разговоров было о Мадонне с 2 ангелами (№ 29), которая вызывала удивление той атрибуцией, которая ей придана (Мацулевич), т. е. умбрийский художник, близкий к Липпо Липпи. Когда появился Алекс<андр> Ник<олаевич> Бенуа, этот вопрос возник снова. Алекс<андр> Ник<олаевич> объяснил, что это, конечно, не школа Л. Липпи, а умбрийское произведение, но черты увлечения или влияния Липпи бесспорны. Тогда, значит, неудачно выражение «близкий»: оно не совсем ясно выражает эту мысль[759].
Алекс<андр> Ник<олаевич> особенно восторгался ретаблем Джентиле да Фабриано. Он сильно загрязнен. Если бы его освежить, то краски засверкали бы ярче, чем на Мадонне (его же)[760].
В. А. Головань сомневался во всех Боттичелли (кроме Девы Марии). По этому поводу была большая дискуссия. Ал<ександр> Ник<олаевич> обе створки (Ангела и Деву Марию) считает безусловно кисти Боттичелли, что же касается святых Доминика и Иеронима, то скорее склонен считать их произведениями мастерской. Споры вызывало расположение створок: вряд ли св. Иероним и Доминик были в центре (оба обращены в одну сторону и композиционно и ритмически не сочетаются). М. б., были еще створки. Были разговоры о том, что живописность этих картин «не вкусна». На что Алекс<андр> Ник<олаевич> заметил, что Боттичелли дáли «не вкусно» писал вообще. Он протестовал против преувеличенных требований. Не всегда художники работали ровно, и только шедевры![761]…
Из Эрмитажа я прошел в Аничковский дворец на выставку «Мира искусства», куда снес своего Кузмина (гравюру) и водрузил на стену. Серебрякова доставила еще несколько портретов — м<ежду> пр<очим>, автопортрет, портрет Ивановой и Баланчивадзе и др. Мои гравюры висели по соседству с Захаровым.
Алекс<андр> Ник<олаевич> вынул альбомчик и стал зарисовывать interieur крайнего зала выставки. Рисовал без очков, с которыми обычно не расстается, а когда смотрит картины, то надевает еще плюс пенсне. Неподалеку стояли несколько человек: я, Кока Б<енуа>, Эрнст, Атя <Бенуа-Черкесова>, Черкесов и еще кто-то… «А знаете ли, — сказал Александр Николаевич, — что на выставке самое значительное?» Народ безмолствовал. «Добужинский! Да, именно он наиболее художественно значителен на выставке!»
Заходил к В. К. Охочинскому. Купил у него книгу A. Wolkoff-Mouromtzoff. «L’a peu près dans la critique et le vrai sens de l’imitation dans l’art», изданную в Бергамо в 1913 году (за 3 милл<иона> р.)[762].
Получили с Кусей паек.
К шести часам пошел на первое заседание «Общества любителей книги и книжных знаков» в Русский музей. Собралось 16 человек. Проводились выборы президиума, в который вошли председателем П. П. Вейнер, товарищем П. И. Нерадовский, секретарями Бор<ис> Георг<иевич> Крыжановский и я[763].
На первых же шагах я внес некоторое замешательство в ряды «учредителей». Прежде чем вырабатывать устав, я счел желательным пересмотреть самое название только что родившегося Общества. Находя, что название слишком громоздко и что appendix «книжных знаков» совершенно излишен, т. к., например, название «художественная книга» гораздо общее и совершенно покрывает всю книгу, и в том числе ее неизменный спутник — книжный знак. Я предлагал изменить само название нашего Общества в «Общество любителей художественной книги». Предложение мое было поставлено на баллотировку и было принято большинством всех против 4-х (Савонько, Соколовский, Труханов и Сиверс). Когда дошло голосование до Савонько, этого ходячего экслибриса, то оказалось, что мое предложение повергло его в священный ужас, огорчению его не было предела. Он сказал, что находит самую постановку недопустимой. Раз инициативная группа выдвинула первое название и приглашенные пришли, то тем самым они не возражают как бы против поставленной программы Общества. Раз вопрос ставится в новую плоскость, то надо сказать, что мы не желаем основывать данного общества (т. е. предложенное инициативной группой), а образуем новое. Состоялся обмен мнений и возражений Савонько, причем среди «инициаторов» он не встретил поддержки и остался в блистательном одиночестве.
Затем выступил Яша Каплан с предложением здесь же исправить случайный (?) недосмотр инициативной группы, не пославшей приглашений очень почтенным и бесспорным знатокам и деятелям художественной книги, и предлагает сейчас же избрать их в члены-учредители. Ставя этот вопрос принципиально, он не назвал, кого именно он имел в виду, но мы, многие, знали, что эти X и Y — П. Е. Рейнбот и Е. Г. Лисенков.
Собрание решило стоять точно на предложении инициативной группы, т. е. считать учредителями только присутствующих, а предложение Я. К. провалилось, опять-таки из-за меня. Я высказал мнение, подсказанное мне Ф. Ф. Нотгафтом, что раньше, чем избирать, надо спросить согласия кандидата.
Говорил с С. В. Чехониным по поводу моей книги об его экслибрисах. Он определенно стоит на той точке зрения, что право опубликования — «эксплуатации» — знака принадлежит отнюдь не владельцам, а автору. «Петрополису» никаких согласий не давал, а желает, чтобы издала «Мысль». Ну что же, «Мысль» так «Мысль»![764]
М<стислав> Вал<ерианович> Добужинский сообщил, что завтра в 7 часов — интимный вернисаж «Мира искусства».
Состоялось перевезение раки св. Александра Невского в Эрмитаж. Перевозке предшествовало вскрытие раки, внутри которой был обнаружен небольшой ящик с костями[765].
В городе ходят сплетни о происшедшем на днях вскрытии царских могил в Петропавловской крепости. Чего только не плетут. Будто бы в гробу Александра I ничего не найдено. Петр I оказался целым и имел такой страшный вид, что сначала никто не решался к нему подступиться, затем, что на нем обнаружена булавка с алмазом и кортик, переданные в Помгол. По другой версии, красноармейцы (?!) не позволили (!!!???) трогать Петра[766].
С Г. С. Верейским ходили за жалованьем в Академию художеств. По дороге он рассказывал про вчерашнюю историю с анненковскими картинами на выставке «Мира искусства».
Анненков дополнительно представил свои произведения и очень энергично стал настаивать на том, чтобы были приняты определенные работы, которые он считает наиболее характерными и ценными. В противном случае грозил вообще снять все с выставки.
Еще до прихода Анненкова Алекс<андр> Ник<олаевич> развивал мысль о том, что неприглашение Анненкова в число членов М. И., именно, и было обусловлено тем, что общество хотело гарантировать себя от навязывания вещей, которые бы пришлись совсем не ко двору. А требования Анненкова как раз аннулируют это право, оставленное за собой группой членов «Мира искусства».
Особенно яростно, непримиримо и вызывающе держали себя Остроумова и Кругликова: вмешивались в разговор Ал<ександра> Ник<олаевича> с Анненковым. А. П. <Остроумова-Лебедева> спрашивала: «Да зачем вы хотите выставить в „Мире искусства“?» — «Во-первых, я приглашен, — отвечал Анненков, — а во-вторых, я люблю, уважаю и считаю своими учителями художников „М<ира> и<скусства>“.» — «Ну, положим, — подал реплику Бенуа, — уважать вы, конечно, уважаете, но не любите!» — «Нет, люблю!» — «Позвольте не поверить! Вы об этом открыто заявили в печати!»[767]…
Анненков держал себя очень вызывающе и «огрызался» на выходки, тоже в достаточной степени «вызывающие», А. П. и Е<лизаветы> С<ергеев>ны. Когда Анна Петр<овна> спросила его, почему он так стремится в «М<ир> и<скусства>», он ответил: «Это секрет изобретателя!»
Затем Анненков удалился, сказав, что если не примут то, что он хочет, то он снимает все. Бенуа уговаривал его не горячиться и подумать. Немного погодя Анненков, взволнованный, вернулся и сказал, что он согласен, но что это его «первый компромисс», на который он идет потому, что надо, мол, «все испытать в жизни», пусть же будет компромисс… Таким образом, «инцидент был исчерпан»!
Кругликова очень кипятилась, подлетала к Георг<ию> Семен<овичу>, стоявшему с коллекционером, приятелем Анненкова, и, не подозревая этого, стала ругательски ругать последнего. Г. С. старался замять неприятный разговор и отвел его в другое русло.
Я заходил к Охочинскому. Он мне сообщил, что Рославлев выставил (где?) объявление об обмене книжными знаками, на котором приклеены экслибрисы работы Чехонина, Е. Бем и мой (!)…
Вечером, часам к 7<-ми>, поехал в Аничковский дворец… Идет лихорадочная навеска, шлифовка выставки, прикрепляются надписи, номера, расставляется мебель. Петров-Водкин, Анненков, Серебрякова заканчивают развеску, М. В. Добужинский, посасывая леденцы, наводит «лессировку» на свою часть. В. Д. Замирайло висит рядом с Щекотихиной, которой удружили, разбив стекло на одной ее вещи…
Мы с Лаховским навесили две стены картинами Б. М. Кустодиева. Жаль, что не доставлен его Шаляпин, это был бы «гвоздь» выставки[768].
Беседуем около произведений З. Е. Серебряковой, хвалим… Анненков шутит, что З. Е. «омолодила» С. Р. Эрнста по методу Штейнаха. «Хорошо, что не по методу Эйнштейна», — замечаю я[769]. Эрнст парирует: «Ну не всем же изображать людей такими монстрами, как у вас! (т. е. у Анненкова). Я очень люблю рисунки Юр<ия> Павловича, но у вас все страшные!..» Анненков смеется.
Домой шел с Ю. П. Анненковым. Он огорчен историей с отводом его произведений жюри «Мира искусства», сделал ценные коррективы к изложенному выше (вчерашняя история)… Повторив в общих чертах рассказ Г. С., он несколько уточнил его. Оказывается, что жюри совещалось о том, как быть с его вещами, 1 ч. 40 мин. Затем начались споры. Юр<ий> Павл<ович> отстаивал свое право выставить без жюри 3–4 произведения, но и в этих пределах его право было ограничено. Особенно яростно нападали на него Кругликова и Остроумова. Юр<ий> Павл<ович> сказал: «Вы совещались 1 ч. 40 мин., дайте же мне подумать хоть 10 минут!.. Здесь же присутствовал мой приятель, которому я сказал, что хочу совсем снять свои вещи с выставки. Он стал меня уговаривать, на что я сказал, что я еще ни разу в жизни не шел на компромиссы…» — «Ну вот и идите, чтоб испытать новое ощущение!» «Тогда я, как-то внезапно, решил выставить. Подойдя к Бенуа и другим, сказал: „Согласен, но это мой первый компромисс, на который иду, т. к. уважаю, люблю `Мир искусства` и некоторых считаю своими учителями!“ (Ведь надо же быть объективным, когда я был юнцом и читал Бенуа, то он, несомненно, оказал на меня, как на многих в свое время, огромное влияние, которое никак не выкинешь и не станешь отрицать)». На это Бенуа вставил, очень мило, свое замечание о том, что он не любит М. И., о чем печатно, всенародно заявлял. А Остроумова съязвила, что это вовсе не первый его компромисс, т. к. ему не следовало бы вообще идти на выставку Общества, со взглядами которого он не согласен и которому не сочувствует. Я ей ответил: «Это секрет изобретателя!»… «Ах вот как?!» «Вы говорите, что считаете нас своими учителями», — начала А. П. <Остроумова-Лебедева>. «Некоторых!» — поправил ее Юр<ий> Павл<ович>. «Ну хорошо, некоторых, но в таком случае, значит, вы очень непокорный ученик, огорчающий своих учителей, старающийся сделать им неприятное». «Простите, — отвечал Ю. П., — я думаю, что если ученик не идет дальше учителей в своем развитии, то это только к их ущербу, и наоборот, когда он, исходя от учителей, прокладывает новые пути, — это только служит к их славе». «Хорошая сентенция, Юрий Павлович!» — вставил Бенуа и тем сбил с позиций А<нну> П<етров>ну.
Еще некоторые штрихи!
Остроумова сказала, между прочим, когда выражала свое удивление, зачем он идет со своими картинами в «Мир искусства»: «Вы пошли бы на выставку индивидуалистов!» Бенуа опять ее поправил: «Анна Петровна, вероятно, не знает, кто такие индивидуалисты… там Н. И. Кравченко!»[770] Остроумова смутилась и взяла свои слова обратно!
На эти слова Анненков заметил, что его удивляет такая постановка вопроса: «Зачем он пошел в „Мир искусства“?» После троекратного приглашения принять участие на выставке, на любезность своих товарищей он ответил любезностью. «Мне мое положение напоминает положение Чичерина на Генуэзской конференции. Меня, так же как представителя РСФСР, любезно приглашают, а затем ставят в невозможные условия[771]. Разница лишь в том, что Чичерина „припирают“ к стенке, а меня не пускают на стену». «Превосходное bon mot, Юрий Павлович!» — сказал Бенуа.
По дороге встретили Володю Лебедева, который разговорился с Анненковым: тут было все, что хотите, — и Эпенберг, и Пуни, и Пунин, Октябрьская революция, и НЭП, и Татлин, «пожизненный председатель группы левых», и «чистка рядов» левых, которую замыслил Лебедев, etc, etc…
Днем ко мне заходил Д. А. Лутохин и упрашивал написать хоть бы по 100 строк для сборника «Утренники» о Б. М. Кустодиеве, Б. Григорьеве, Шухаеве и вообще о «молодой России» в живописи[772]. По-видимому, в голове у него какие-то прокисшие априорные подходы, что-то вроде «простокваши». В искусстве, по-видимому, ни уха ни рыла не смыслит! Одолели предложениями! В виде приманки оставил один номер (1-й) «Утренников»…
Я дал свое согласие, но очень и очень «кислое», вроде той простокваши, что у него в голове!
Я так и не понял, что ему надо! Не разбираясь совершенно в том, что творится в искусстве, в том, что крупно и значительно, эти господа притягивают за уши все внешнее, им понятное, для доказательства какой-то «основной» своей мысли и думают, что этим действительно что-нибудь докажешь. «Молодая» Россия мыслится с дистанции 30–40-летнего возраста. Не то чтобы человек очень стар, но не то чтобы и слишком молод! Но чтобы в искусстве сказал свое слово, за которым бы уже шли молодые.
Ходили всей семьей на вернисаж выставки «Мира искусства»[773].
Вечером к нам пришла мама.
Утром заходил к Лутохину, издателю «Утренников», с которым условился написать для 2-го номера две статьи-биографии Б. М. Кустодиева и В. Д. Замирайло.
В Эрмитаже делились впечатлениями о выставке «Мира искусства». Г<еоргий> Сем<енович> передал мне как слух, что какой-то знакомый сказал Борису Михайловичу, что его картина «Извозчики» (была у Ф. Ф. Нотгафта) продана в «Аполлоне» за 2 миллиарда рублей. Он же мне сказал, что сегодня именины Бориса Михайловича.
Это побудило меня навестить Б. М., хотя сегодня это не входило в расписание моих дел. Затем — к Охочинскому, которого не застал, и в «Аполлон». (Картина «Извозчики в трактире» преспокойно висит на своем месте. Появились две новые вещи Курилко: «Автопортрет» и «Скорбящая женщина» (Богоматерь?) с чашей (потиром), из которой через край льется алая густая кровь — надуманно, сухо и бесконечно холодно!)
Проехал к Кустодиевым. Поздравил. Застал у Б<ириса> М<ихайлови>ча Ф. Ф. Нотгафта. Я подарил Бор<ису> Мих<айлови>чу «Одалиску» Энгра, что доставило ему огромное удовольствие[774]. На мольберте стоит только что законченная картина. Вечер, слева беседка, в ней молодой человек, около столба беседки, облокотившись, стоит спиной к зрителю молодая девушка. Внизу, под горой, расстилается город, загоревшийся массою огоньков фонарей и окон. Небо, освещенное последними лучами заката, справа — силуэты деревьев[775].
Б<орис> Мих<айлович> в горе! Сделал великолепную литографию: город, крестный ход около находящейся в центре церкви с высокой колокольней, базар, калеки справа на 1-м плане, около них — несколько гуляющих, слева — базар… На другом конце камня 3 небольших рисунка: слева «комиссар», в центре — «Пикник», справа барышня в шубке на прогулке. Этот камень раскололся после первого оттиска (довольно бледного). У Бориса Михайловича он имеется и есть еще два оттиска более глубоких, но рисунок «Город» расколот почти пополам. Один из этих оттисков Борис Мих<айлович> подарил мне. Таким образом, я — владелец большого раритета![776]
Много говорили о «Мире искусства». Б. М. мечтает побывать на выставке. Между прочим, он получил приглашение от С. Н. Тройницкого пожить у него несколько дней, что даст ему возможность насладиться Эрмитажем. Кустодиевы на лето собираются в Сестрорецк.
Во время обеда пришел С. Р. Эрнст, преподнесший Б<орису> М<ихайлови>чу розу. Под конец обеда пришел какой-то тип из Госиздата (кажется, Московского отделения?). Б<ориса> М<ихайлови>ча одолевают заказами. Так, для Лутохина («Утренники») он сделал обложку пером (в альбоме — несколько вариантов), а теперь его уговаривают исполнить литографским способом народные картинки. Б. М. хотел бы их сделать на камне, но, вероятно, по техническим соображениям (слишком большой размер) придется делать на corn-papier[777].
Пока сидел у Б. М. посетитель (от разговора с которым Б. М. положительно взмок), Юлия Евст<афьевна> рассказывала нам с С. Р. про привольное беззаботное житье свое в юности у Грек в Костром<ской> губернии, в старой усадьбе, про обстановку (часть которой попала к Кустодиевым, любимую гостиную «упустил» М<ихаил> Мих<айлович> Кустодиев, посланный на аукцион (а шла-то она всего за 200 руб.)). Про пикники, прогулки верхом, катанье на лодках, танцы, иллюминации… Через несколько лет, когда подросло следующее поколение молодежи, от такого веселья не осталось и помину, только предания; новая молодежь предпочитала… играть в карты.
Приехали супруги Шимановские. Опять горячие споры об искусстве. О сюжете и мастерстве, о технике. Кира, как вообще современная академическая молодежь, стоит на крайней «правой» позиции, стоит яро и непримиримо.
Шимановский считает, что на выставке ярче и сильнее всех Кустодиев и Анненков… «Браз в большом количестве… однообразен». Сомов неудачен, Анненков вызвал горячие споры, особенно нападал на его творчество Кира. Шимановский защищал, зато задел Бенуа, что вызвало возражение со стороны Эрнста и Бор<иса> М<ихайлови>ча.
Б<орис> Мих<айлович> говорил о двух сторонах в искусстве — содержании и технике, которые как бы параллельны, но не всегда «совместимы» и «соизмеримы».
Бор<ис> Мих<айлович> возмущался претензиями Анненкова и на его желание присутствовать на жюри. Вспоминал, как аналогичная история была с Сориным, из-за которого у него (Б. М.) произошло столкновение и перепалка с С. Ю. Судейкиным. Последний, между прочим, отстаивал портрет своей жены[778]. На это Б. М. сказал: «Вы отстаиваете потому, что это портрет вашей жены, а по-моему, это просто гадость!» Кончилось тем, что Судейкин обвинил Бориса Михайловича в… антисемитизме.
Вечером ужинали. Была пасха и куличи. Пришел Жорж Верейский. Мы с С<ергеем> Рост<иславовичем> ушли.
Оставался дома. Прочел роман Райдера Хаггарта «Она». Вечером ходил к П. П. Вейнеру, у которого собрался президиум молодого «О<бщест>ва любителей художественной книги»[779]. Вырабатывали проект устава, пользуясь в качестве образца уставом «Кружка любителей русских изящных изданий»[780].
П. П. <Вейнер> показывал два альбома «Старых годов»: один цензурный, другой — очень фривольного содержания[781].
В Эрмитаже в 1 ч. состоялось совещание Гравюрного отделения. Стип был в ударе. Когда Е. Г. Лисенков возбудил вопрос о желательности приобретений для Грав<юрного> отдел<ения> и указал, что другие отделения приобретают (напр<имер>, 2 головы мумий за 80 миллионов руб.), то Ст<епан> Петр<ович> с омерзением отозвался об этой никчемной покупке[782]. Конечно, продавец привез эти головы в качестве мощей, а теперь мощи — не в моде, вот он их и продает за мумии. А в общем, это — археологическая фальшь. Самое лучшее — похоронить их при самых фальшивых звуках оркестра из мальчиков 2-го городского района.
Купил т. I (вып. I–IV) Истории Мутера за 1 мил<лион> руб.[783]
С. П. сообщил, что, по словам Д. И. Митрохина, за границей вышла книга о рисунках Калло на немецком языке, где воспроизведено много рисунков из эрмитажного собрания. По этому поводу Б. К. <Веселовскому> и Лид<ии> Ник<олаевне> <Угловой> сообщили, что в 1920 г. в Эрмитаже работал очень симпатичный молодой человек, австриец. Он занимался специально рисунками Калло, массу их снял, много сообщил данных о происхождении этих рисунков (?). Фамилия его была Леон или Леони[784].
Вечером был у Охочинских (рождение жены Вл<адимира> К<онстантиновича>)[785], где познакомился с В. К. Лукомским и М. И. Рославлевым («урожденным» Рабиновичем).
У Вл<адимира> Кон<стантиновича> видел интереснейшие издания, между прочим, издание «Москва — Конгрессу III Интернационала»[786] — собрания ксилографий и линогравюр, среди которых есть отличные листы; к сожалению, имена авторов не обозначены.
Вчера В. К. Изенберг рассказал мне любопытную современную картинку со статуей его отца, скульптора Изенберга, «Тяжелый крест». Когда вдова Изенберга вынуждена была оставить свою квартиру (выселили), то никак не могла взять с собою большую бронзовую статую «Тяжелый крест», бывшую на лондонской выставке[787]. На эту статую, хранившуюся в сарае, была взята грамота (охранное свидетельство) от Отдела охраны и защиты памятников искусства и старины. И вот недавно местный Совдеп вывез эту статую и поставил ее на аукцион за 3 миллиарда в пользу Помгола. Возникло судебное следствие, переданное следователю по особо важным делам. Предстоит судебный процесс, довольно любопытный с бытовой и принципиальной стороны.
Был в Эрмитаже. Встретил Яшу Каплана, который очень попенял мне, что я не доставил ему альбома литографий (раскрашенных) Садовникова, Прево «Виды Петербурга», изд. 1834 г. (23 листа), временно находящиеся в Эрмитаже[788]. Дело в том, что Анна Петровна Остроумова-Лебедева начала раскраску своих литографий и ей очень нужны образцы классических работ в этой сфере[789]. У Каплана с Алекс<андром> Ник<олаевичем> Бенуа был разговор «по душам» относительно уже произведенных раскрасок. Яша откровенно высказал свое неудовлетворение ими, что было поддержано и А<лександром> Н<иколаеви>чем (!). Признано было непременно необходимым предоставить Анне Петровне альбом Садовникова.
В Госиздате вышла книга «Неизданный рисунок Агина» (цена 600 000 рублей)[790].
Достал альбом Садовникова для Яши Каплана. Получили с Кусей тяжеленный паек и доставили его с помощью добрых людей.
Вечером 2-е заседание «О<бщест>ва любителей художественной книги». Ф. Ф. Нотгафт принес много книг с иллюстрациями и графикой Эмиля Преториуса, среди ряда литографических работ его, напр<имер>, кн. Datterich’a, и особенно интересен альбом большой библиографической редкости [Emil] Preetorius «Zehn Blatt lithographische Original Zeichnungen — Gedrukt werden. 90 exemplare — Ernst Rowohlt Verlag, Leipzig» (у Ф. Ф. — № 50-й) и еще: № 9–10, 1912, киевского «Искусства», посвященного Преториусу и пр.[791] С кратким словом выступил Д. И. Митрохин. Поводом к демонстрации графики Преториуса послужило то утверждение А. А. Сидорова в его статье о Г. Нарбуте, что якобы Нарбут в своих силуэтах всецело подражал Преториусу[792]. Предложив присутствующим бо-гатый материал, принесенный Ф<едором> Ф<едорови>чем, Д. И., со своей стороны, указал, что силуэты Преториуса ни в малейшей степени не повлияли на Нарбута. Он, конечно, знал их, например книгу Шамиссо «Петр Шлемиль» с силуэтами этого мастера, но он находил графику Преториуса несколько неприятной: его отталкивал элемент шаржа, карикатуры. Что касается анализа самого графического приема силуэта, то в силуэтах Преториуса замечается некоторая упрощенность, бедность силуэта, в нем есть что-то схематичное и геометрические формы. Нарбутовский же контур — изыскан, сложен, более ажурен. В силуэтных своих работах Нарбут исходил, определенно, от силуэтов гр. Федора Толстого, но никак не от Преториуса.
Присутствовавшие вполне присоединились к выводу Дм<итрия> Исидор<овича>, Ив<ан> Мих<айлович> принес образец обложки для альбома[793] портретов рус<ских> художников Г. С. Верейского. Мы ее разобрали по косточкам и раскритиковали. Безусловно, неудачен шрифт, которым набраны слова «Русских художников» и цифры года «1922», очень смахивающие на изд<ания> Госиздата и не гармонирующие с выбранным шрифтом 30–40-х годов.
Ф. Ф. принес только что напечатанный экслибрис Ю. В. Татищева работы Д. Д. Бушена. Только изготовление клише обошлось в… 21 000 000 рублей (!!).
Видел экслибрис <В.> К. Станюковича работы В. Э. Борисова-Мусатова.
С. В. <Чехонин?> рассказывал о работах по способу Туркина[794].
Яша Каплан показал и дал мне «для ознакомления» чудесный сегодняшний trouvaille{71} — книгу «The Chase a poem by William Sommervile, Esq», London, Printed by W. Bulmer and Co. Shakspeare Printing Office / Cleveland-Row, 1802 (2-е издание). Из предисловия видно, что 1-е издание этой книги (in quarto), а это — 2-е in 8[795]. Книга украшена чудесной виньеткой на заглавном листе, и каждая из четырех частей (книг — book) украшена фронтисписом, виньеткой и концовкой, резанными знаменитым Thomas Bewick’ом по рисункам его брата, сделанным прямо на досках в последний год его жизни (умер в декабре 1795 года у себя на родине в Ovingham (Tyne)).
Это самые ранние ксилографии, исполненные изобретенным Бевиком способом (на торцовых досках), по своему стилю и характеру они приближаются еще к гравюрам резцом на меди; собственно, стиль ксилографии еще недостаточно прочувствован и развит, но тем не менее эти очаровательные охотничьи сцены изумительны как по композиции, так и по технике.
Яша уступил мне книгу о Тьеполо (офорт)[796].
Дм<итрий> Исидорович, которого я спросил о рисунках Эрм<итажа?>, изданных за границей, указал мне, что их можно увидеть в Публичной библиотеке в зале западной литературы в журнале «Graphischen Kunst» (см. 1917–1920 года)[797]. Непременно надо будет посмотреть этот журнал.
Домой возвращались я, П. П. Вейнер и Яша Каплан.
Яша Каплан приносил чудесный альбом акварелей и карандашных рисунков остро-эротического содержания, чрезвычайно острых и изумительных с технической стороны; циклы Deveria, Beaumont, H. Monnier и др.
Ваде делали операцию в носоглоточной области.
Ночью я дежурил в Эрмитаже с Г. С. Верейским и М. И. Максимовой. Г. С. начал вид Невы к Троицкому мосту из 1-го окна углового зала 7-й запасной половины. Я рисовал его портрет в профиль. С М. И. вспоминали старое, «перемывали» косточки друзьям и сослуживцам. М. И. рассказала любопытные мелочи из путешествия русских ученых в Грецию и Египет. Ездили С. А. Жебелев, Б. А. Тураев, М. И. Ростовцев, Е. М. Придик и др[798].
Е. М. Придик все время служил мишенью шуток; особенно изобретателен по этой части оказался С. А. Жебелев. Е. М. со стороны жены приходится родственником знаменитому издателю путеводителей Бедекеру[799], чем очень гордится. На этой-то струнке и сыграли его спутники. Они тщательно стали выискивать всяческие ошибки, пропуски и неточности в путеводителях Бедекера — то обмер какого-нибудь памятника окажется меньше или больше на несколько вершков, то еще что-нибудь — сейчас же ставят «на вид» Придику. Это его волновало страшно, и он спешил заявить, что непременно напишет о той или иной ошибке Бедекеру…
Приехали в Александрию. «Сезон» оказался в разгаре, и найти свободное место в гостинице было почти невозможно. Пришлось поместиться в разных гостиницах. Б. А. Тураев с кем-то попал наконец в какую-то довольно дешевую гостиницу и на другой день отправился в «Лионский кредит» менять деньги. Когда его спросили, где он остановился и он ответил, то этот ответ вызвал весьма недвусмысленную веселость служащих банка. Б. А. Тураев, как известно, отличался невероятной щепетильностью, товарищи знали это и при нем избегали каких-либо фривольных шуток, рискованных анекдотов, и можно себе представить его ужас. Придя домой, он стал негодовать на то, в какое положение его поставили друзья: «Вот куда попали! В вертеп! Даже имени произнести при людях невозможно». Тем не менее выбора не оставалось, и друзья тихо, мирно и вполне благополучно и, главное, дешево прожили в этой «гостинице». Но забавнее всего то, как отнесся к этому Е. М. Придик. Ему судьба послала поселиться в другой гостинице и притом очень дорогой. Жадность и досада не давали ему покоя, а вдобавок было обращено его внимание на то, что этой «гостиницы»… не указано у Бедекера. Этого он не снес и тотчас же послал Бедекеру письмо, указав на столь существенный пробел в его сведениях (!).
Сделал два наброска с Тамы. Слегка прибрал свой кабинет и перебрался туда для занятий. Сделал 1-й opus гравюры на дереве — Тамарочка, сидящая на табуретке (с сегодняшнего рисунка)[800].
Утром заходил в «Petropolis», где получил обложку для «Книжных знаков русских художников». В отделении гравюр и рисунков Л. Н. Углова сделала доклад о рисунках Huel’a[801].
Заходил к В. К. Охочинскому в «Катнас». В Публичной библиотеке занимался в отделе западной литературы (мой билет № 560). Посмотрел венский журнал «Die Graphischen Künste» за 1920 и 1919 годы.
В 1920 г. (Heft I) помещен целый ряд интереснейших литографий H. Shannon, очень широко исполненных. Гравюры Leo Grimm. Гравюры Oskar Laske («Faust-Impressionen»), напоминающие по характеру фантастики нашего В. Д. Замирайло и сильно упрощенные (но не футуристические!) ксилографии Robert Pajer[802].
В Heft II/III-1920 интересна большая статья Joseph Meder «Bemerkungen über graphische Zeichunngen. Zur Einführung zweier unveröffentlichter Studien von Lucas van Leiden».
Два листа (карандаш) принадлежат венскому граверу Ferdinand Schmutzer. 1-й — голова безбородого мужчины с «сердитыми глазами» (сродни гравюре Лейдена, голова в ту же сторону) и затем две головы — молодой и старик. Тут же воспроизведена деталь рис. Луки Лейденского (перо), принадлежащего графу Hans Wilczek in Kreizenstein — «Поклонение волхвов»[803].
Статья Ankwicz о работах графика Franz Wacik. Художник умелый, не без манерности — например, его Lebensnacht. Лежащая на пышной постели женщина, которой старик предлагает огромный бриллиант, к ужасу ее возлюбленного[804]. Хороши литографии Ferdinand Andri — «Winzerin» и «Mutterund Kind»[805].
Очень сильный рисовальщик и ксилограф (и литогр<аф>) — Artur Brusenbauch[806] — несколько напоминает Ходлера и недурен подражатель офортам Гойи — Joseph Hegenbarth[807]. У Роберта Коля интересна энергичная литография к «Гамлету» (сцена с черепом)[808].
В 1919 году (№ 1–4) помещена большая статья Simon Meller. «Handzeichnungen des XIX Jahrhunderts aus der Sammlung Paul von Majovszky», снабженная множеством воспроизведений[809]. Собрание действительно первоклассное. Здесь имеются: акв<арель> Э. Делакруа «Взбесившаяся лошадь», его же рисунок пером «Св. Себастьян». Милле — иллюстр. к Фенимору Куперу (двое убитых) и пейзаж. О. Домье — чудеснейший рисунок тушью «Архимед» («Noli turbare circulos meos»). Рисунки: Курбе, Коро (пейзаж), Фантен Латур (портрет), Роден (женск<ий> портрет), Каррьер (то же), два замечательных Э. Мане (рисунки тушью) — испанский танец и Rue de Berne, П. Сезанна (автопортрет и 1 рис.), Карпо[810].
Из немецких художников: Ханс фон Маре — идиллия и 2 л<иста> женских актов, ландшафт Fr. Dreber, «Одиссей и Навзикая» Fr. Preller — в духе Пуссена, А. Менцель — ландшафт и церковная кафедра и рисунки Тома, Лейбля и Либермана[811].
Англичане: акв<арель> Паркса Бонингтона, портрет A. Ch. Swinburnes работы Данте Габриэля Россетти[812].
Хороши два рисунка Ван Гога — «Интерьер» (сидящая женщина в духе Милле) и рис. пером «Сад» (яблони без листьев)[813].
Интересно представлен в этом же номере превосходный живописец и рисовальщик Karl Sterrer, помещены офорты Hermann Kupferschmid — «Процессия» (импрессионизм) и Fritz Gilsi — «Die Narren»(шут с черепом)[814].
К статье Edwin Redslob: «Walther Klemm als Meister des Holzschnittes» приложены интересные работы этого художника, напр. «Spielende Esel», или к «Дон Кихоту» и пр[815].
Статья о работах графика Rudolf Junk — много силуэтных мотивов, переплетов и пр. Статья Ottman об Uriel Birnbaum[816].
Импрессионистская литография «Am Strand» работы Paul Paeschke[817].
Творчеству Otto Richard Bossert посвящена статья H. Voss со множеством репродукций с его офортов, ксилографий и рис<унок> тушью[818].
Статья Hans Ganz «Drei junge Schweizer» трактует творчество Fritz Pauli (получше нашего Альтмана!), Otto Baumberger (рис<унок> и литограф<ия>, немного смахивающие на Шагала — Сезанна) и Ignaz Epper (очень примитивные ксилографии)[819].
Отдел старых мастеров просмотрел наскоро, но «уловил» для Стипа статью Heur. Schwartz «Eine Handzeichnung von Abraham Bloemaert». Он изображает самоубийство Иуды и гравирован (в ту же сторону!) Willem Isaaksz Swanenburgh — разница между рис<унком> и гравюрой довольно значительна. Так, на рисунке плащ раскинут значительно шире и мешок с деньгами висит на шее у Иуды (в гравюре справа от него с высыпавшимися серебряниками. Техника: карандаш, залитый сепией и пройден белилами, напоминает манеру clair-obscur около 1611 года).
П. И. Нерадовский предложил мне место хранителя отделения гравюр и рисунков в Русском музее. Это пока в большом секрете, но П. И. очень озабочен предстоящим уходом Д. И. Митрохина из музея, который тогда останется совершенно без руководителя в части рисунков и гравюр[820].
По словам П. И. Нерадовского, в Акцентре[821] рассматривался вопрос о сокращении штатов. Эрмитаж и Русский музей избегли всякого сокращения, но зато, по слухам, horribile dictu{72}, сократили будто бы Ятманова, Исакова и Назаренко (?!)[822].
Заходил в «Катнас» к В. К. Охочинскому. Он сообщил мне, что у них образуется Общество обмена и продажи экслибрисов, в которое приглашен и я[823]. Занимался в Публичной библиотеке. Просмотрел журнал «Die graphischen Künste» (Wien) за 1918 год[824]. В этом году помещены следующие статьи: L. v. Baldass. «Die Originalzeichnung zum Lautenspiler des Annibale Caracci» (картина в Дрезденской галерее — рисунок (голова) в Венской Альбертине)[825].
Rich. Harlfinger «Krieg und Kunst» с репр<одукциями> картин Ferd<inand> Andri, Karl Sterrer, Albin Egger-Lienz, Egon Schiele[826]. Otto Zoff, «Neue Radierungen von Emil Orlik» с репродукциями его рисунков и офортов[827].
О. В. «Richard Teschner» — с репр<одукциями> его произведений: рис<унков>, скульпт<ур>, куклы для театра марионеток и пр[828].
Hans Wolff «Kriegszeichnungen von Georg Lührig» (с репрод<укциями> его рисунков)[829].
Rudolf Schrey — «Fritz Boehle» с репр<одукциями> его рисунков[830].
Hans Graber — «Die Radierungen Edouard Vallets» с репрод<укциями> его офортов[831].
Wilhelm Fraenger — «Edmund Steppes als Radierer» (с репрод<укциями> рисунков и офортов)[832].
Alois Grünwald — «August Brömse» с воспроиз<ведением> литографий[833].
Joseph Meder — «Carl Müller» (с репр<одукциями>)[834].
Кроме того, на отдельных листах воспроизведены: Wilgelm Giese — «Der Alexanderplatz in Berlin» (офорт), Rich Teschner — (из 1001 ночи — женщина в сундуке с драгоценностями, Ludwig Michalek — «Zerstörter Garten in Salcano» (офорт).
В отделе Mitteilungen большая статья Leo Zahn «Die Handzeichnungen J. Callots» (в № 1 и 2/3), воспроизведены многочисленные рисунки Калло из собрания Эрмитажа (список их см. в отдельных моих записах) и проведен краткий (но исчерпывающий) перечень всех эрмитажных рисунков Калло, а также в других музеях[835].
Вечером собрание уполномоченных в Кубу. В Публичной библиотеке встретился с только что окончившим курс Академии художеств (по классу Кардовского) художником Сергеем Петровичем Ивановым, который в пятницу вечером звал меня посетить его студию в Академии и выставку конкурентов, которая была открыта всего 3 дня[836].
15-летие нашей свадьбы[837].
Я дежурил в Кубу. Заходил в «Катнас» к В. К. Охочинскому. Г. С. Верейский показал только что отпечатанные оттиски его «Портретов» с желтой «подкладкой» — вышло превосходно. Г. С. рисует, по заказу Глекеля, портрет Бор<иса> М<ихайлови>ча[838]. Б. М. сетовал, что я «забыл его», т. е. долго не был, но что же поделаешь! Каждый день то заседание, то дежурство, а иногда — то и другое вместе! Занимался определением по De Vesme[839] гравюр семьи Тьеполо, воспроизведенных в книге Ongania — «Tiepolo — Acque-forti»[840]. Писал статью о Кустодиеве для «Утренников».
Днем дежурил в Эрмитаже. Тамуся принесла мне завтрак. После дежурства вместе с ней прошли к Кустодиевым. Дивный жаркий день, купались в лучах солнца; около Биржи спустились к воде. Милая картинка получилась, когда Тамарочка, вся беленькая, влезла к каменному шару, почти в ее рост, на фоне синей Невы и дворцов. Это было восхитительно. Смотрели, как катаются на американских горах в саду Народного дома. Тамара была в восторге.
У Кустодиевых остались обедать. Б. М. застал за работой портрета одной еврейки (овал в ширину)[841]. Б. М. показывал мне серию литографий для их коллективного альбома — у Г. С. очень хороши «Деревенский театр» (репетиция) и «пейзаж». Положительно, он овладел литографской техникой. У М. В. Добужинского тоже интересные работы, но Б. М. находит их не столь удачными; он считает, что М<стиславу> В<алерианови>чу вредит его желание делать разные фокусы, центр тяжести работы он переносит не на непосредственное рисование, а на побочные средства, напр. процарапывание (получается скорее гравюра, чем литография в чистом смысле). Б. М. вообще утверждает, что для литографии необходимо найти свои специфические приемы, а не делать ее лишь вспомогательным средством. У Добужинского очень хороши, по-моему, пути железнодорожн<ые> с цистерной, современный Питер с заборами из железных листов, булочный крендель, букет и два «негативно» исполненных листа: с карт<ин> Пуссена («Танкред и Эрминия») и «Пейзаж». О литогр<афиях> Б<ориса> М<ихайлови>ча я уже отмечал раньше. Сейчас у него на камне — портрет Ю. Е. и фронтиспис[842].
В Эрмитаже и дома вечером сильно подвинул статью мою о Б. М. Кустодиеве (для «Утренников»).
На выставку привезли большой портрет Ф. И. Шаляпина раб. Б<ориса> Мих<айловича> К<устодие>ва[843]. Б<орис> М<ихайлови>ч собирается посетить выставку.
Получил от В. К. Охочинского 4-й номер «Среди коллекционеров». Жорж очень смущен моим хвалебным отзывам о его работах, но я убеждал его «не смущаться», ведь такие отзывы скорей должны таких скромников, как он, заставить подтянуться и держать себя в руках[844]. Смешно говорить, что это могло бы ему «вскружить голову», ведь он не мальчик.
Стип очень доволен, что я даю много фактического материала. Советует мне оставлять «портреты» невидных для толпы, но чрезвычайно важных деятелей художественного и культурно-художественного мира, во многом являющихся «пружинами» целого ряда событий современной культурно-художественной жизни, напр. И. М. Степанов, О. Ф. Вальдгауер и проч. Такие лица никогда никому впоследствии не будут известны, но их значение неизмеримо — так, без И<вана> М<ихайлови>ча не было бы чудесных изданий Общ<ины> Св. Евгении, без Вальдгауера — новой расстановки античного отдела.
Между прочим, Стип сообщил мне факт, характеризующий «вкусы» Ф. И. Шаляпина. На последнем аукционе в «Аполлоне» Шаляпин приобрел пейзаж… Шультце (!!). «Ты, пожалуйста, аннотируй это в самой почтительной форме, но тем самым пригвоздишь этого субъекта», — сказал он. Подробности Стип обещал сообщить мне дополнительно.
В Доме ученых встретил В. Д. Замирайло, которому сообщил о заказе мне Лутохиным статьи о нем для «Утренников». Повторять данные Эрнста не хотелось бы[845]. В. Д. обещал мне посодействовать, для чего будет у меня в это воскресенье.
«Вот у Эрнста нет, что я занимался гимнастикой, — говорит В. Д., — я без шуток! Не всякий художник ходил на руках вниз головой или занимался жонглерством!».
Вечером был на заседании «О<бщест>ва любителей художественной книги». Утверждали устав. Бедному Савонько горько пришлось от изменения названия О<бщест>ва, принятого в Учр<едительном> собрании, и он снова поднял этот вопрос, но потерпел фиаско[846].
Д<митрий> Исид<орович> Митрохин обратил мое внимание на объявление «Среди коллекционеров» о премии для подписчиков книги «Русск<ий> книжн<ый> знак», а именно — экслибрис Пашуканиса. Оказывается, что это экслибрис (эротический) работы Дм<итрия> Исидоровича, и теперь (когда владельца нет) издатели торгуют им не спросясь автора[847]. Бесцеремонное обращение с авторским правом изумительное!
Второе сведение. В хронике того же журнала сказано, что статуэтка Госуд<арственного> фарф<орового> завода «Буржуйка, распродающая вещи» сделана Кузнецовым. Кузнецов уже с 1918 года не работает на заводе, а статуэтка сделана Алисой Яковлевной Брускетти-Митрохиной.
На какие «фокусы» пускается фарфор<овый>завод, рисует следующий факт, могущий показаться сказкой, если бы не был несомненной реальностью (сообщ<ил> Д. И. Митрохин). Дело в том, что московские коллекционеры фарфора платят бешеные деньги за фарфор б<ывшего> Импер<аторского> завода времени Керенского (Врем<енное> прав<ительство>), и вот сейчас изготавливаются бюсты… П. Н. Милюкова с венками и пр. и надписью на пьедестале — «Проливы будут наши»[848].
Был у П. И. Нерадовского, с которым долго разговаривали по поводу его предложения мне занять должность пом<ощника> хранителя в отделении гравюр и рис<унков> Русского музея. Решили до переговоров с С. Н. Тройнцким «не ставить точек над i», но в принципе та и другая сторона нашла условия приемлемыми.
Много говорили со Стипом по поводу предложения П. И. Нерадовского вступить мне в число работников Русского музея. Пошли с ним вместе на заседание Комитета О<бщест>ва п<оощрения> х<удожеств>. На постоянной выставке имеются прекрасные акварели С. П. Яремича. Домой возвращались вместе С. П., П. И., я и Яша Каплан. Я заходил в Петру Ивановичу и снова говорили о нашем деле. У него я видел начатые портреты Гальнбека, которые по утрам пишут П. И. и Н. П. Сычев (П. И. — пастелью, а Сычев — маслом). У Сычева приятная гамма и приемы. П. И. говорит, что, еще будучи студентом, Н. П. много работал — копировал в музеях, делал копии с открыток и торговал ими, чем и существовал, помимо уроков[849]. Это, между прочим, ему повредило очень в смысле «виньеточности» его последующих работ, от чего он до сих пор не может освободиться.
Провел день дома. Напечатал 4 оттиска со своего 1-го опуса — дерев<янной> гравюры (Тама сидит). Сделал два рисунка (Вадя). Писал о Б. М. Кустодиеве для «Утренников», окончил и сдал Лутохину. Просил непременно сдать ему завтра статью о Замирайло.
Начал статью о В. Д. Замирайло (в Эрмитаже). Говорил с С. Н. Тройницким о моем поступлении в Русский музей[850]. Он не видит препятствий, но указывает на тяжесть условий работы в Русском музее (персонального характера).
Купил книги: «Наука и ее работники», № 1, «Неизданный рисунок Агина», Литературные записки, № 1, Череванский — «Исчезнувшее царство», «Новая книга», № 1, и № 1 газеты «Новости», где помещена идиотская статья В. Денисова «Обновленный покойник» о выставке «Мира искусства»[851]…
Заходил на выставку «Мира искусства», получил каталог. Есть кой-какие новости — «Натюрморт» В. Д. Замирайло — кукла с поникшей головой, названный «Покинутый Ариадной», — очень «острая» вещь, и большой портрет Ф. И. Шаляпина кисти Б. М. Кустодиева.
Под рисунком Замирайло — две кувыркающиеся в воздухе голые женщины перед лохматым стариком-калекой — такая надпись, которую привожу в подлинной транскрипции:
«— Iскушать меня, страмнiцы замыслiлi?
— Какое там скушенiе! Мы, дедушка, просто зетеялi покувыркаться; вiдiм, ты сiдiшь скучныi, ну i решiлi возле тебя кувыркаться, может быть, тебя это позабавiт»[852].
Написал и сдал в печать свой этюд о В. Д. Замирайло для «Утренников»[853].
Был в Эрмитаже и в Академии художеств, приехал домой на пароходе. Весь день занимался офортами семьи Тьеполо (определяя по De Vesme). Рисовал.
Отдел древностей кишит, как муравейник, — завтра открытие. Вчера привезли из Павловска несколько замечательных античных скульптур, среди них: четыре превосходных бюста — неизвестного римского императора, римск. мужской портрет, бюст Люция Вера и юноша Пергамской школы. Очаровательная статуя амура (праксителевского типа), амур с раковиной и два фрагмента статуй Афины (?) и Афродиты (?)[854].
В отделении шел обычный общий разговор. Я рассказывал про виденное мною падение Паппе на скользкие торцы. Мы решили, что он, наверное, воскликнул: «Ой, мамме!» (?)
С. П. говорит, что ненавидит секту копрофилов и их всякого рода испражнения (в том числе и умственные!); они испражняются не для того, чтобы облегчить желудок, а чтобы все густо обмазывать калом.
В качестве очередного курьеза! С. А. Гамалов-Чураев просил меня сделать ему экслибрис с таким милым заданием: 1–2 генуэзские башни со стеной и сам С. А., читающий книгу на фоне этого пейзажа (sic!)[855].
Заходил на выставку «Мир искусства». По случаю отчаянной погоды приезд Б<ориса> Мих<айловича> на выставку не состоялся. Там смятение: вчера с выставки украден рисунок Бориса Михайловича «Портрет г-жи Шимановской»[856].
Вчера, 30 мая, я избран помощником хранителя по отделению гравюр Русского музея. Теперь предстоит только утверждение меня Объединенным Советом музея.