Был в Комитете О<бщества>ва п<оощрения> х<удожеств> на Передвижной выставке и на Постоянной (добычинской). «Странное» впечатление производит Передвижная[563]. Несколько передвижников настоящих (всего 3 и те покойники) из ядра, завалены «весенниками»[564]. У Влад<имира> Маковского ряд посмертных этюдов — его обычные темы и обычные живописные приемы. № 102 — большая сумбурная Революция 1905 года, 2 янв<аря> (на Вас<ильевском> острове)[565]. Свежее впечатление от этюда угощения натурщиков (№ 101).
Кошмарен его сынок Александр — 2-е исправленное издание отца… Пестрота его нестерпима. Из картин его выкачан воздух, настолько, что мир в его аспекте кажется будто с ободранной кожей. Эффекты «слепящего» солнца, например (№ 64). «Коровы на берегу» ослепляют разве только самого художника…
Портрет Волкова его работы, по выражению С. Р. Эрнста, приличная мерзость (или гадость)[566]. Волков представлен 2 рисунками (пейзажи). Дубовской несколькими пейзажами (море) и неплохим рисунком — дети на телеге, запряженной волами.
Таковы передвижники, в собственном смысле. Затем идут многочисленные Зарубины (№ 50 совершенно под «Притихло» Дубовского[567]). Горбатовы, Федоровичи, Кучумовы, Савицкие etc. Все это сплошное пастишерство, маргарин, а не живопись, и… спекуляция на старину, Испанию, <нрзб> и т. д., на все что угодно. Удручающе «эффектны» акты Тихова; обилие работ Горбатова, Савицкого, Кучумова только вредит 1-й — 2-м приличным вещам.
У И. Бродского выставлены среди прочих две отличных «Зимы». Одна — малая, № 4 — не продается и № 2 (большая) уже продана[568]. Обе красивы по общему тону, крепки по рисунку и интересны по рассказу, напоминающие «брейгелевские» мотивы.
Постоянная выставка на этот раз очень разнообразна и интересна. Яков Абр<амович> Шапиро выставил очень острую вещь «Плач» (смерть еврея), больного еврея и особенно сильный nature morte (несколько желтоватый по общему тону) «Предметы еврейского религиозного культа»[569].
2 рисунка (большая голова и пейзаж) М. Вербова не дают достаточно материала для суждения о его искусстве.
Е. Хигер — 2 композ<иции> «Галицийские евреи» и Театральные этюды являются в альтмановском и… судейкинском аспекте.
Красивы 2 графики Кирилловой (обед).
Хороши «светлый» пейзаж Н. Гончаровой и такая же комп<озиция> Ларионова.
У С. Ю. Судейкина — красивы букет и nature morte.
Очень красива темпера З. Е. Серебряковой — Гурзуф.
Хорош и театральный гротеск Сапунова.
Замок Н. К. Рериха и Лансере (ранний) (у царскос<ельского> Эрмитажа).
Головин — «У источника».
Кустодиев — «На Волге» (композ<иция> альбом № 1)[570].
Шухаев — 2 сангины (офицеры)[571] и Яковлев (голова девочки санг<иной>). Б. Григорьев — рисунок (голова).
Кошмарен (!) (по сюжету очень анатомичный) рисунок Курилки: старуха несет в ковшике голову ребенка, на лице у него муха (на Передвижной) подпись{60} 20.Х.1921[572].
Познакомился с Шапиро (Яков Абрамович).
П. И. Нерадовский передал мне письмо Русск<ого> музея о предоставлении архивных данных о художниках[573].
Рассказывал, что приехал из Москвы худ<ожник> Малявин, снабженный бумагой, подписанной секретарем Совнаркома, позволяющей ему изъять из всех музеев и частных собраний его произведения для отправки на выставку в Америку. Просил предупредить А. А. Коровина о том, что среди прочих намечены картины и из его собрания, которые Малявин разыскивает[574].
Утром Овсянникова подарила мне книжку Марии Шкапской «Mater Dolorosa» (марка «Неопалимая купина»)[575] и показала «Руслана и Людмилу» с илл<юстрациями> Б. М. Кустодиева. Действительно, вместо иллюстраций — кляксы[576].
Ф. Ф. Нотгафт просил передать Тамусе, что ее «Песни деревни» приняты для издания «Аквилоном» с иллюстрациями Б. М. Кустодиева[577].
Передал Н. Н. Чернягину все снимки с картин Б. М. Кустодиева (издательские и принадлежащие Б<орису> М<ихайлови>чу). Н. Н. <Чернягин> рассказывал о сказочных трудностях издательской работы в настоящий момент.
З. Е. Серебрякова так недовольна своим портретом в альбоме Жоржа, что потребовала его изъятия или переделки[578]. По этому поводу у нас разгорелся жаркий спор. С. Р. Эрнст стоял за Серебрякову, горячо на него накинулся Стип, к которому присоединился и я… Его точка зрения, что «за свою работу ответственен сам художник, и только он»; если он находит свою работу удовлетворительной и дает на суд зрителей, он и несет за это все последствия. Издатели тут тоже ни при чем, они заказали известную работу художнику и, значит, доверяют ему, и если приняли, то и обязаны издать. Кроме того, неужели же у всех наших добрых друзей… и у Серова, и у Сомова, и др. не было неудачных вещей?!
«Издатели» наши, Ф. Ф. и др., развивают несколько иной взгляд — что издательства вправе предъявлять известные требования к художнику. Пример: Б. М. сделал для «Штопальщика» Лескова иллюстрацию «летнюю», тогда как действие происходит на Святках; и художник исправил свою ошибку, сделав новый рисунок. Но мне кажется, что случай Серебрякова — Верейский — издат<ельство> популяриз<ации> худож<ественных> изданий — несколько не подходит под этот частный и несколько исключительный случай.
Во всяком случае, Серебрякова совсем не права в своих притязаниях; что же она молчала, когда рисунок только что был сделан?! Эрнст, ее рыцарь, конечно, объясняет это ее врожденной «скромностью». Однако эта скромность не помешала ей сделать, на мой взгляд, худшее — наложить свое veto в тот момент, когда рисунок уже переведен на камень и, словом, совсем готов к печати.
Г. С. хотел в имеющемся рисунке (З. Е. Серебр<яковой>) убрать плечи; действительно, они слишком широки по голове; да и композиционно рисунок выиграет.
Петр Иванович Нерадовский сообщил мне, что приехал худ<ожник> Малявин; на руках у него бумага от Совнаркома за подписью секретаря, которая дает ему право изъятия из музеев (!!!) и частных собраний (!!!) его произведений… для отправки на выставку в Америку[579]. Малявин сейчас в Питере собирает их где только можно; намечал, между прочим, картины, принадлежащие А. А. Коровину, о чем П. И. просил меня предупредить Алекс<андра> Алекс<андровича>.
Чудны дела Твои, Господи! Где гарантия, что картины эти не будут проданы в Америке?!
(Тьфу ты! Дважды написал одно и то же!)
За картину «Волга» Б<ориса> М<ихайлови>ча на Постоянной выставке назначена «сомовская» цена 50 руб. золотом (т. е. звонкой монетой) (свыше 500 милл<ионов> «сов<етских > денег»).
С. П. Яремич: «Самая ужасная картина в Эрмитаже — это Пальма (Palma Giovane — Вознесение Богородицы от Балашова)[580] — ей место где-нибудь наверху, в Александро-Невской лавре».
Вечером, довольно поздно, пришел ко мне Як<ов> Абр<амович> Шапиро. Это маленький еврейчик, чрезвычайно грязный и «ароматный» (чеснок, смешанный с потом). Говорит тонким хрипленьким голосом. Принес свои работы, большинство которых я уже видел в Комитете О<бщест>ва п<оощрения> х<удожеств>, когда выбирали их для приобретения. Хороша большая голова — портрет студента (сангина), недурен и портрет художника Вербова (тоже еврей). Предоставил мне 2 рисунка — автопортрет и вариант для картины «Плач» (акв<арель>).
Шапиро 25 лет. Родился и детство провел в Екатеринбурге. Живописи учился в Харькове и в Киеве, провел 2 последних года в Крыму; перенес массу невзгод во время Гражд<анской> войны, затем попал в Москву, а оттуда в СПб., где долгое время скитался, не имея угла, где преклонить свою голову[581].
Заговорили о новом обществе молодых художников. Я задал вопрос о его задачах; борьба ли с «Миром искусства»? Нет, вам не совсем так это рассказали. Наша мысль такая: «Мир искусства» сказал свое слово и нового не скажет, молодые художники идут по новому пути и желают обратить на себя внимание. Еще в 1916 году был составлен «манифест», опубликование которого было задержано последующими событиями; сейчас его желательно выпустить в свет, и вот мы наметили вас, как человека нам единомышленного (?!), привлечь к редактированию «манифеста» нового общества.
«Мир искусства»… Ал<ександр> Н<иколаевич> Бенуа художник хороший, но он художник нерусский, что он дал «Версаль», постановки для театра, но он не мастер, не углубляет в своем искусстве мáстерства (ударение Шапиро). Тоже и Добужинский использовал Петербург, но он тоже не мастер… Мастерами можно разве назвать Сомова и Кустодиева…
Мы, молодые художники, главным почитаем мáстерство и работу, именно в развитии и уточнении мáстерства…
Я высказал по этому поводу несколько своих соображений. Это все-таки борьба с «М<иром> и<скусства>», этот манифест и т. д. Надо ли это? Пускай будет «Мир искусства», он никому не мешает. Всякое искусство хорошо, кроме бездарного и скучного, не нужного никому. Для художника, особенно молодого, важны не манифесты, а работа; больше работы. Ибо только работы, произведения, которые сами за себя говорят, — лучше всяких манифестов, когда еще «за душой» мало реальных свершений!
С этим Ш<апиро> согласился, но все же признался, что они хотят «обратить на себя внимание», заставить говорить о себе. На это я подал реплику: пусть о вас заставят говорить прежде всего ваши произведения, а затем уже манифесты…
Потом я стал говорить о быте и о реальности. Искусство не должно отшатываться и чуждаться жизни, тогда оно выбрасывается за борт и как логический абсурд приводит к футуризму, супрематизму, «беспредметной» живописи, т. е. к смерти всякого искусства. Новое возрождение искусства возможно только через реальность, через саму жизнь… Мы — в вихре бурных, величайших событий, быт не сломлен, он очень изменился; что такое быт? — это то, как люди живут. И вот большой грех предыдущего поколения — это презрение к быту, презрение к реальному… Ударились в стиль, в фантастику, но проглядели жизнь… Порвалась связь искусства с жизнью, оно во многом стало просто ненужным, чуждым, и жизнь, люди отреклись от него, изъялись из сферы живописного творчества… Литературность, сюжет, содержание — все это жупелы, наличие коих заставляло отшатываться снобов и эстетов от таких произведений, где был хоть намек, привкус их, — требуют пересмотра, реабилитации… Конечно, они должны быть как-то просмотрены, преображены, — и вот это-то великая задача идущих на смену!.. Вот поле их деятельности.
Во всяком случае, новое искусство, заботясь о мастерстве (краеугольный камень), не должно забывать содержания. Новое мастерство и новый подход к сюжету… Искусство должно трогать (в широком смысле!), задевать, волновать — должно быть внутренне искренно.
Шапиро: «Вы говорите нашим языком!»
Так ли это? Надо еще много говорить, проверить, что каждый из нас вкладывает в эти слова!
Из разговора с Шапиро выяснилось, что есть 2 Соколова(!). Который делает замечательные рисунки (в манере Петрова-Водкина: кафе, Испания, гитарист) — это не тот, что участвует в этом кружке. Это другой, у него на предпоследней выставке был пейзаж. (См. <132> — и так, я был введен в заблуждение относительно идентичности авторов — это только однофамильцы, но оба талантливые.)[582]
Пикантна история «Еврейского» nature morte Шапиро. Оказывается, что произошел огромный гевалт среди евреев по поводу его появления. Предметы — это книга (Тора?), полосатая хламида, коробочки, надеваемые на лоб во время молитвы, — священны…[583] «Вы знаете, — говорит Ш<апиро>, — это такие священные предметы, что если уронишь эту коробочку (в ней заповедь из трех слов) на стол, то надо 1 день молить и 1 день постить (sic!), а если в другой раз уронишь на стол, то 2 дня молить и постить… а если на пол, то 4 дня молить и постить… А уж нарисовать их никак нельзя. Это оскорбление святыни. Предметы эти я получил от знакомого еврея, который мне их доверил как еврею. Я их продержал 2 недели и написал свой nature morte» (да еще и выставил, добавлю я).
В результате — скандал: рвут на себе волосы, стонут, ругаются, «моля´т» и «постя´т»… образовались две партии — за Шапиро и против него…
А nature morte — хороший! Если бы был плохой, то оправдания не было бы никакого!
«Я это изображаю (евреи, тема плача и пр<очее>) потому, что это мое, я в этом вырос». Я: «Это хорошо, то, что затронуло, это самое главное (а это ваше родное, ваш родной быт), ставьте ему памятник, и люди вас за это поблагодарят. Интересно, что теперь всех интересует и привлекает все ярко национальное, и это… в царстве Интернационала!»
Шап<иро>: «Петербург мне чужд, он слишком Европа, мне ближе мелкая еврейская буржуазия и мелкие еврейские местечки… Летом хочу проехать по этим закоулкам».
Ушел поздно, задержал ребят со спаньем и тем разъярил Кусю…
Дежурил в Картинной галерее. Выставлена в «Галерее истории живописи» первоклассная картина Пальмы Старшего «Богоматерь с Младенцем Христом» — прекрасен пейзаж с чисто джорджониевским настроением (из собр. Набокова)[584].
Холодище в галерее адовый, все-таки пытался рисовать, заледенел совсем…[585]
Из Эрмитажа прошел к Б. М. Кустодиеву. Борис Мих<айлович> передал мне именной экземпляр «6 стихотворений Некрасова» (изд<ательство> «Аквилон») и сделал на нем надпись. Он начал раскрашивать иллюстрации в этой книге; некоторые выходят очаровательно. Он показывал мне обложку для Русск<ой> истории (для московского Госиздата); обложку его к сказкам Пушкина повезли показывать (хвастать, по выражению Б<ориса> М<ихайлови>ча) в Москву; здесь от нее в восторге. Видел окончательный оттиск (исправленный) литографии Б<ориса> М<ихайлови>ча «Гроза» и «Зимней ночи» Г. С. Верейского (вышло удачно).
Борис Мих<айлович> думает о большой работе, какой-то(?) картине; в это время им овладевает особое состояние: что бы он ни говорил или ему бы ни говорили, все время прорывается в нем мысль о будущей работе, он половину пропускает мимо ушей. Это всегда с ним так!
Я поделился с Б. М. последними сплетнями. Относительно того, что Серебрякова не желает дать своей подписи под своим портретом раб<оты> Г. С. Верейского, его страшно возмутило. «Все говорят — скромная, застенчивая, а она вовсе не такая, вообще, уж очень что-то с ней носятся».
Рассказал ему про передвижников (то бишь про трех «покойников» и компанию с Весенней выставки). «Да, у них, у „весенников“, все 2-й сорт, но тоже есть свой Сомов, свой Добужинский и т. д.».
Когда я рассказал ему про Шапиро и про кружок борьбы с «Миром искусства», то он вознегодовал, но говорит, что Алекс<андру> Ник<олаеви>чу «так и надо!». «Я в этом случае вполне согласен с К. С. Петровым-Водкиным, который говорит, что „Бенуа расплодил всю эту нечисть“»[586].
Я принес Б<орису> М<ихайлови>чу книгу Bouchot, «La Lithographie»[587].
Юл<ия> Евст<афьевна> собирается к нам в среду. Я взял у Б<ориса> М<ихайлови>ча 53 отпечатка с его произведений, сделанных Александровым.
Черточка из «быта» наших художников. С. П. Яремич зимой купил у И. М. Степанова два козьих тулупа. Сейчас он не топит своей берлоги — лень! И чтобы не замерзнуть, покрывается на ночь одним тулупом (в ногах), а другой надевает сверху, спит в шапке.
Вчера Александр Н<иколаевич> Бенуа расхваливал мне своего нового Менцеля, это очень «рабочий» рисунок, интересный для уразумения методы его работы. Ему он был слишком не по карману. Надо было купить сапоги Анне Карловне, но тут подвернулся этот рисунок Менцеля, и сапоги «полетели»[588].
Шел разговор о том, вступать ли в союз. С. П. высказался (для себя) категорически против. «Я знаю, что мне предстоит разговор с Гамаловым-Чураевым (наш председатель Местного комитета)[589], который мне будет доказывать, что „в единении — сила“, а я ему, думаю, безошибочно смогу доказать, что „в уединении — сила!“».
Я, Куся и Тама ходили в Американскую миссию получать посылку, но безуспешно.
«Дедушка» (Э. К. Липгарт) показывал мне итальянские примитивы, которые будут сейчас выставлены на площадке главной лестницы[590]. Среди них есть отличнейшие. Относительно одного, «Богоматерь со святыми и ангелами», Э. К. не без основания утверждает, что он писан учеником Дуччо — Пьетро Лоренцетти[591].
Ходили с Кусей и детьми за посылкой; она оказалась от Шуры[592]. Спасибо ему большое. Еле дотащили ее до дому по отвратительной снежной каше, смешанной с грязью и навозом. Сверху поплевывал дождик…
Вечером был на собрании уполномоченных в Кубу.
О Врубеле (Степ<ан> Петр<ович>): «Да, Мих<аил> Алекс<андрович> иногда плоховато жил, но отличный человек был — всегда у него для друзей была заветная бутылочка коньяку, которую он охотно распивал с друзьями».
Оставался дома. У нас была Ю. Е. Кустодиева — знакомиться с Кусей. Была Маруся. Ю. Е. вспоминала, как она учила Б. М. ездить верхом. Сначала он ездил плохо и все отставал от кавалькады на своей деревенской кляче. Ей было его жалко и она его поджидала. Потом научился хорошо.
Был в Народном суде свидетельствовать личность Мих<аила> Мих<айловича> Кустодиева. Присутствовал при тяжбе супругов о растрате мужем приданого жены после 13 лет супружеской жизни, а затем на деле их же о разводе. За супругу присутствовала ее сестра, и судья чуть было по ошибке не развел ее с чужим мужем. В описи приданого, между прочим, упоминались какие-то «махровые» простыни (вероятно, мохнатые!).
После Нарсуда зашли к Кустодиевым. Борис Мих<айлович> начал картину; в основу композиции положен один из старорусских этюдов (с забором).
Благовещение. Была Маруся. Я писал 1-ю главу своей книги о русских издательских знаках.
В Эрмитаже рассматривал рисунки Боттичелли к «Божественной комедии» Данте (находятся в Берлинском музее), изд<ание> fac-simile Lippman’a[593].
Заходил к В. К. Охочинскому, который передал мне, что И. И. Лазаревский очень доволен моей статьей для апрельского № «Среди коллекционеров»[594] и просит присылать следующие письма.
Был в Общ<естве> п<оощрения> худ<ожеств>. Наш милый «Пиквик» совсем хиреет, даже протокола не читали. Вышел альбом А. П. Остроумовой «Петербург». Цена выпуска предположена 3,5–5 миллионов[595].
Заходил на Постоянную выставку[596]. Можно отметить снова любопытный рисунок-гротеск Дормидонтова, 2 рисунка Н. Альтмана. «Заяц» — нескверно, а «голова петуха» уж очень дешево (!) по упрощенности форм, которые вовсе не так остро почувствованы. Пейзаж Богаевского (тушь) с обычной для него поэтичностью и завершенностью стилистического ансамбля.
Красив этюд Рылова «Зимняя ночь». У Остроумовой хороша акварель «Море», и «Коридор в развалинах», и большое «Море» (масло). Пейзаж Гауша (деревня, м<асло>). Несколько видов Питера Лаховского.
Женщины — Б. Григорьева[597].
Я видел «Азбуку» с рисунками Александра Гринева, изданную в г. Ревеле Акционерным издат<ельским> обществом «Варрак» (по новой орфографии)[598]. Книга оценивается в 2 000 000 по нашим деньгам, прислана в обмен один лист за 2 «советских» листа. Рисунки хорошие по выдумке и технике, кое-что напоминает С. В. Чехонина. Но бумага совсем макулатурная, рисунки и текст проступают с задней стороны.
По дороге встретился с П. Е. Рейнботом, с которым добрел почти до дому; мечтали о том, будь у нас деньги, какое бы издательство мы с ним затеяли. С «Кавказским пленником» дела, кажется, налаживаются[599].
Встретили Жоржа Вер<ейско>го. Инцидент с Серебряковой улажен. Г. С. исправил на камне ее портрет, стер плечи, и в таком виде он удовлетворил неосновательные претензии З<инаиды> Е<вгеньев>ны Серебряковой.
Разбирали со Стипом альбом А. П. Остроумовой. Выводы наши, довольно согласно, получились плачевные. Большинство листов — пустое место, робко по исполнению, слабо по выразительности, до некоторой степени их выручает роскошь издания, хорошая бумага, широкие поля и т. д., но в художественном отношении ее литографии совсем не удовлетворяют зрителя[600].
При таком положении дела предисловие, лучше сказать, «рецензия» Александра Н<иколаевича> Бенуа как-то жестко подчеркивает убогость художественного содержания альбома. Бенуа в этом предисловии сумел, со свойственной ему манерой, выругать, похвалив! А. П. <Остроумова-Лебедева> еще не читала, воображаю ее возмущение! Она, узнав о предисловии, уже протестовала, говорила, что если бы знала раньше, то сама бы поехала в типографию, остановила печатание и пр. Ядовитая особа.
Писал 1-ю главу о русских издательских знаках. Ходил навестить Алекс<андра> Вас<ильевича> в госпиталь[601]. У меня был П. Е. Рейнбот, он предлагает передать Пушкинскому Дому коллекцию отца (Puschkiniana)[602]. Вечером я ходил к Ю. П. Анненкову, но не застал его дома и прошел к П. П. Барышникову; смотрел его собрание, великолепен его Tiepolo и Tintoretto. 3 рисунка М. В. Нестерова к «Дмитрию-царевичу убиенному», несколько отличных Афанасьевых и два Судейкина; особенно интересен этюд Судейкина (м<асло>) с натуры. 1-й раз вижу вещь такого порядка, вполне реально, но красочно, декоративно. Отличный набросок Anquetain’ a (автопортрет) тушью. Акварель Morny(?) <нрзб>
У П. П. были А. А. Коровин, А. А. Барышников, Шапиро и Вербов. Говорили на тему, недавно мною разработанную в беседе с Шапиро.
Б. К. Веселовский сообщил о кощунственном ограблении двух церквей на Вас<ильевском> острове (между прочим, Андреевского собора). По этому поводу был разговор в нашем гравюрном «Декамероне». С. П. Яремич высказал ряд анархических парадоксов, приведших в священный трепет наших старичков. «Черт с ними, с алтарями, когда осквернены, поруганы вечные святилища — человеческие дома, жилища. Вот это действительно чудовищно! Алтари?! Так им, „верующим“ и надо, раз они не умеют охранить и отстоять то, что для них будто бы свято. Значит, этой святыни нет! Она — миф».
Видел Жоржа Верейского, он сделал литографиров<анный> портрет Н. И. Кареева и работает над автопортретом, но очень им неудовлетворен; говорит, что выходит «форменный идиот».
Говорил с Э. Ф. Голлербахом, который мне показывал новую книгу А. Волынского в изд<ательстве> «Полярная звезда» (новая марка Д. И. Митрохина)[603]. Говорили о Волынском, которого Розанов называл «христианствующим евреем»[604]. Оказывается, по словам Э. Ф., Аким Львович был на Афоне и привел в умиление монахов, которые (как и митрополит Антоний) убеждали его креститься, на что будто бы А. Л. ответил, что «для того, кто крещен духом, крещение водой не нужно»[605].
Заходил к В. К. Охочинскому, передал ему часть 1-й главы книги об издательских знаках. Он сообщил мне, что в конце месяца приезжает И. И. Лазаревский.
Был в ОПХ. Видел там «очень замечательный» (выр<ажение> С. П. Я<ремича>) лист Врубеля, вариант его рисунка{61} года. (См. монографию о нем Яремича.) Подлинность его несомненна. На лицевой стороне и на обороте несколько штудий голов; на обороте 2 детские головки изумительного совершенства[606]. Еще там же была факсимильная копия Врубеля (перо) с рисунка П. П. Чистякова.
С кузеном В. К. говорили о Курилко; он описал несколько его современных композиций «Не убий»: ряд расстрелянных, пулевые раны, вдали — Голгофа. Советский nature morte — стол, на нем груды жемчуга, золота, камней, отрубленная женская рука с кольцами, на столе же зеркало. В нем отражение: окно — и там процессия с красными флагами, у окна красноармеец над трупом женщины. Картина «Голод» (написана до ужасов антропофагии) описана мною выше, при обзоре Передвижной выставки[607].
С картиной «Nature morte» произошла замечательная история. Курилко хотел ее выставить и советовался с Озолиным (с которым близко знаком). Тот полагал, что ее можно выставить, но на всякий случай показал ее в Чека. Там она произвела полный переполох; постановили ее уничтожить. С величайшим трудом Озолину удалось отстоять ее целость и вернуть художнику, которому вообще грозили из-за этого еще более серьезные «неприятности».
Я купил книги: 4 Евангелия — Волынского, Врубель — Эрес. Краткий очерк письменности и книгопечатания — Анисимова и «Омоложение по Штейнаху» — проф. Кольцова[608].
Заходил к Ф. Ф. Нотгафту, получил от него пробные листы к «6 стихотворениям Некрасова» с пометками Бориса Михайловича (корректурные); приглашение и входной билет на неосуществившуюся выставку «23-х художников» в ОПХ[609] и объявление о книге Некрасов — Кустодиев.
Сегодня Алекс<андр> Н<иколаевич> Бенуа звал меня слушать балаганного деда в Театральном музее[610] к 7 ч. 15 м. вечера, но я вернулся домой только в 7 и, к сожалению, не попал.
Отправил письмо Оле.
Знаменательно! Упреки, которые «молодые» делают сейчас «Миру искусства», а именно: «сюжетность, литературность и пренебрежение к мастерству», точка в точку то же, что делал в свое время «Мир искусства» передвижникам. Вот уж поистине: «Как аукнется, так и откликнется!»
Ст<епан> Петрович подарил С. Н. Тройницкому книгу Felixʼa Kopera «Spis drukow epoki jagéellonskiej», Krakow, MCM, где имеется ценный материал по издательским и типографским знакам[611]. Заходил в издательство «Колос» и в «Основы» <нрзб>[612] относительно издательских знаков.
Занимался книгами из Голицынской библиотеки (Эрм<итаж>) (Издат<ельские> знаки). Просмотрел книгу «Vues pittoresques de l’Ecosse», Paris, 1826, с литографиями Boningtton, Deroy, Lami, Joly, Villenueve, David, Jacottet и др<угих> (лит<ография> Villian), листы и виньетки Бонингтона и заставки Лами ярко выделяются среди прочих. Поразительна сила нюансировки Бонингтона, особое мягкое «туше» и удары карандаша на первых планах[613]…
В Экспертной комиссии, как мне передавал{62}, перешли на «самоснабжение» НЭП. Жалованье не платят, а выдают фарфором, бронзой, коврами, книгами; некоторые, напр<имер>, получили комплект «Старых годов», он получил часы Louis ХVI etc.
В гравюрном отделе покалякали, разговор был порнографический…
Г. С. Верейский начинает 2 новые литографии на камне. Дал мне портрет Н. И. Кареева и 2 рисунка цветными карандашами (виды Белозерска) для продажи. Вечером я ходил к П. П. Барышникову, у него А. А. Коровин, который тяжело заболел (астма). Снес ему рисунки Г<еоргия> С<еменови>ча. Он мне показывал чудесный рисунок Максима Воробьева «Пристань в Палермо», очевидно эскиз для его картины, находившейся(-ящейся?) в Петергофе (судя по надписи)[614].
Заходил к В. К. Охочинскому, который передал мне вновь вышедшую книжку Э. Ф. Голлербаха «Дворцы-музеи. Собрание Палей в Царск<ом> Селе» (издание «Среди коллекционеров»). Заходил в Общ<ество> поощрения художеств, где получил именной экземпляр альбома литографий А. П. Остроумовой «Петербург». П. И. Нерадовский по дороге рассказал мне о своем полете на аэроплане в имении Остроухова, закончившемся купанием в Москве-реке.
Был у Н. Е. Добычиной: она в истерике — Рубен[615] застрял где-то и не может вернуться к Пасхе, т. к. не может получить билета. У Н. Е. сердечные припадки, денег нет, Даня получил тут же 450 000 на «Вокруг Луны» Жюля Верна[616]. Было заседание Об<щества> Красного Креста под председательством М. В. Новорусского. Благодаря заступничеству О<бщест>ва вчера освобождено 14 человек[617].
Заходил к Яше Каплану; смотрел книги. На книге «Поездка в Кирилло-Белозерский монастырь» профессора С. Шевырева в 1847 г. — изд<ание> М., 1850 г. — знак типографии Имп<ераторского> Моск<овского> университета (овал и вензель) (ИМУТ).
Утром наклеивал и приводил в порядок свою коллекцию издательских знаков. Потом пошел к Барышникову. С продажей рисунков ничего не вышло. Я продал Бурцеву свой саблинский этюд.
Заходил к М. В. Новорусскому, взял для передачи в Арсенальную тюрьму 1 ф<унта> масла, а в Предварилке получил кулич и булку. Съездил, но неудачно — передачи нет. Придется снова ехать в понедельник.
Предпраздничная стряпня: куличи, баранина (пасхи нет!). Все было бы тихо и мирно, но буря разгорелась из-за каприза и ссоры Вади и Тамы с «освящением кулича»…
Провел дома. Рисовал пасхальный nature morte. У нас были Ваня Мух<ин> и А. А. Кавер. 1-й теплый день.
Утром ходил в Арсенальную тюрьму, носил передачу. Погода дивная, солнце печет, на Тихвинской улице в саду уже поет зябличек. Ночью дежурил в Эрмитаже с Л. А. Мацулевичем и Г. И. Боровкой.
Идя из Эрмитажа, заходил в книжные магазины, но только облизывался на книги, т. к. цены аховые, начиная с ½ миллиона и выше, а в кармане — чахотка… Надо бы достать «Типографский календарь на 1922», составленный Галактионовым[618] (500 000 р.). Видел марку изд<ательства> «Берег», М<осква>[619]. Вечером у нас был Стип, с которым провели весь вечер в дружеской беседе.
Беседовали: я, Стип и Б. К. Веселовский. Разговор зашел об Академии художеств в ту пору, когда был Борис Константинович. Это было в 1870-е годы. Он отлично помнит, как Репин писал свою программу «Воскрешение дочери Иаира»[620]. Б. К. часто заходил к И. Е. и видел, как подвигалась картина. Еще во времена Б. К. в Академии были В. Васнецов, В. Д. Поленов, Макаров, Ф. Васильев (человек чарующего впечатления на всех, кто с ним имел дело), Р. Судковский, талантом которого Б. К. восторгается, — он был чрезвычайно сосредоточенный, замкнутый, непорывистый и меланхоличный, всецело погруженный в свою работу. Был Урлауб, впоследствии уехавший в Мюнхен и влившийся в немецкую школу. Был довольно бездарный художник Лучшев, с которым произошла презабавная история. Во время Балканской войны главнокомандующий армией в<еликий> кн<язь> Николай Николаевич-ст<арший> прислал телеграмму с требованием прислать ему на театр военных действий «лучшего ученика Академии». Инспектор Евсеев слишком «буквально» понял эту фразу и к вел<икой> кн<ягине> был послан Лучшев!
Заходил к Нотгафту, его не застал, но дома был Г. С. Верейский. Ел<ена> Ник<олаевна> уехала в 1-й день Пасхи. Пришли супруги Лебедевы (худ<ожник> Влад<имир> Лебедев), с которыми я познакомился.
Прошел к Кустодиевым. Бор<ис> Мих<айлович> сделал линогравюру — портрет В. Д. Замирайло; пробные оттиски показывал мне. Написал также 3-ю картину на старорусские мотивы: «Лето» (купальщицы)[621]. Пожалуй, наиболее удачную из всех трех. Видел раскрашенный экземпляр Некрасова, раскраска нежная и очень удачная. Смотрели с Б. М. только что вышедшую в изд<ательстве> «Аквилон» книжку Лескова «Тупейный художник» с илл. и украшениями М. В. Добужинского[622]. Альбом А. П. Остроумовой «не одобрили».
М. М. Кустодиев уезжает завтра на Кавказ.
Кое-что из слухов о Ф. И. Шаляпине. Рассказывают 2 версии о «неприятностях», котор<ые> он пережил в Лондоне. 1-й рассказ — к Ф. И. явилась «депутация» от русских, он вышел к ним в гостиную. Оказались там четверо «джентльменов». Не говоря ни слова, один из них подошел и ударил Шаляпина по физиономии, и, пока тот успел «прийти в себя», они повернулись и ушли.
Рассказ 2-й. Во время одного из спектаклей или концертов ему был поднесен венок с надписью — что-то вроде: «Хаму при царях и холопу при хамах» (за точность передачи не ручаюсь). Да! До чего дошло огрубение и озлобление. Эмиграция развлекается! Зато здесь Шаляпина ожидали овации, превосходящие всякую меру. На вокзал был выслан для встречи оркестр музыки, тосты, речи…[623] (c’est trop!{63})
Вернулся домой поздно, около 12 ночи. Оказывается, ко мне заходил Я. М. Каплан, принес рисунок A. Edelfeld’a, 9 февр<аля> 1896 года, портрет В. А. Беклемишева, постертый и засаленный. Просил совета относительно его чистки и фиксирования. Принес посмотреть Album autographique, 1867, Paris, где среди массы хлама есть чудеснейшие рисунки Puvis de Chavannes’а, Daubigny, Corot, Rousseau, Harpignies, Courbet и многих других[624]. Еще принес незаконченный, но очень хороший рисунок Макарова «Портрет молодого человека», изображенного сидящим на стуле в Павловском вокзале. 1874 (?).
Утром был Я. М. Каплан, с которым мы условились относительно «реставрации» рисунка Эдельфельда (портрет Беклемишева).
Я чувствую себя разбитым; остался дома.
По болезни остался дома. Писал для «Среди коллекционеров».
Именины Вади. Оставался дома. Ходил гулять, сделал рисунок на Воскресенской набережной — Литейный мост (ледоход).
Утром ходили гулять с Кусей. Прошли по набережной до Водопроводного пер. и дальше по Шпалерной до Смольного собора, где посидели на ступенях собора, греясь на солнышке (сердце сжимается от глубины разрушения старины). Состояние Аракчеевских корпусов плачевное[625]. Здание Оф<ицерской> кавалер<ийской> школы растаскивается по кирпичам и балкам, флигеля Смольного «облезли», стекла повыбиты, разрушение идет все глубже и глубже[626].
Вечером был у П. П. Барышникова. Картины и предметы искусства все падают и падают в цене. П. П. передал мне любопытное mot Шимановского. Он сообщил, что, мол, художники образовали стачку — повысили цена за свои картины (?!), «но и мы (т. е. „коллекционеры“ и „меценаты“ (!)) образовали локаут — перестали покупать у них! Посмотрим, чья возьмет?». Хороши гуси!
П. П. сообщил мне, что А. А. Коровину вернули квартиру и обстановку и есть большая надежда, что будет возвращено все его собрание (картины, фарфор и пр.)[627].
В мое отсутствие был Г. С. Верейский (нарисовал портрет Куси)[628].
Я получил от П. П. рисунок Максима Воробьева «Пристань в Палермо».
Г. С. сообщил, что Ел<ена> Пав<ловна> видела Олю, которая хорошо выглядит, бодрая[629]. Слава богу!
Я читал рассказ Валерия Брюсова: «Дни и ночи» (сборник изд<ательства> «Скорпион»)[630].
Был в Эрмитаже. Заходил к В. К. Охочинскому, который просил ускорить статью об издательских знаках.
Был у Г. С. Верейского, который показывал мне свои последние работы: автопортрет, портрет Елены Николаевны в профиль. Отнесли вместе с ним камень с его новой литографией «Вид у Тучковой набережной». Познакомился с арх<итектором> Любарским, у которого видел новые первые оттиски 3-го opus’a Б. М. Кустодиева «Прогулка купчихи» (чудесно) и портрет Н. И. Кареева (лит<ография> Г. С. Верейского). Любарский завел себе кустарную литографию и работает. Подарил мне издат<ельский> знак для издательства Ком<итета> внутр<енних> дел и ex libris Каплуна его работы.
Был у Б. М. Кустодиева, застал его за работой картины на современную тему: «Ломка дома, похороны и „хвост“»[631]. Пообедал у них.
У нас была мама и осталась ночевать.
В Эрмитаже занимался изучением рисунков G. B. Tiepolo.
Борис Мих<айлович> К<устодиев> работает над литографией на камне: родители выбирают приданое для своей дочери (крестьянская сцена)[632]. Техника построена на игре нежных оттенков, полутонов вплоть до самых глубоких. Композиция очень тесная, «ядреная». Мастерство Б. М. достигает здесь большой силы. Жаль, если при манипуляциях в мастерской Любарского она утратит эту блестящую игру техники!
Жорж рассматривал oeuvre Livens’a (собр<ание> Ровинского)[633]. Он мечтает о поездке к семье в деревню; хочется освежить впечатления, набраться новых. Но ввиду тяжелых материальных условий времени не видит почти возможности осуществить эту поездку. М. б., ее удастся соединить с «заказом», т. е. выполнением серии литографий русского деревенского быта и природы. При этом, конечно, материальная сторона нисколько не будет связывать свободы художественного подхода к задаче. Это мыслится как ряд мотивов без заранее предусмотренного содержания — ветка дерева, так ветка, то внутренность избы, жанровая сцена, пейзаж и т. д. Ф. Ф. Нотгафт («Аквилон») «благославляет» Г<еоргия> С<еменови>ча на это дело[634].
Г<еоргий> С<еменови>ч говорит, что общение даже с самыми высокими образцами искусства, даже с такими, как Дюрер, в конечном счете притупляет всякую восприимчивость. Чувствуешь, что вот-вот и «Дюрер станет противен», испугаешься и бросишь его на время…
Заходил к В. К. Охочинскому, от которого получил № 3 «Среди коллекционеров» и письмо от И. И. Лазаревского с прибавкой еще одной записки, где он просит позондировать почву у Бенуа, не согласится ли он иллюстрировать пушкинские «Повести Белкина», а если нет (Кустодиева он «отводит», т. к. пушкинская романтика не в его, мол, плане, а одним мастерством не возьмешь), то просит указать кого-нибудь из молодежи. Надо будет переговорить с А. Н. Бенуа и спросить его совета; думаю, что, м<ожет> б<ыть>, Г<еоргия> С<еменови>ча может заинтересовать эта работа[635].
Ф. Ф. Нотгафт подарил мне свое издание «Тупейного художника» Лескова (с илл. М. В. Добужинского)[636] и проспект «Аквилона» с виньеткой Д. Д. Бушена.
В промежутке между Эрмитажем и заседанием в Кубу сходил к Б. М. Кустодиеву; снес ему часть своей коллекции литографий (французы и альбом Степанова и «Ералаш»[637]). Часть из них просмотрели. Б. М. в восторге: «Вот чего у нас совсем нет, это способности иллюстрировать саму жизнь, а не литературу, — говорил Б. М. — качество, которое в высокой степени присуще французам». Много мы с ним разбирались в технических тонкостях, и Б. М. скорбит о «негодности средств», имеющихся сейчас (нет нужного набора карандашей и пр.), а также небрежности технических манипуляций, следующих за нарисованием изображения на камне. Много навыков утрачено и опять надо, форменно, открывать Америки!
Б. М. целое утро работал над своей литографией «Выбор приданого», а при мне сел за продолжение картины «Сцена Питера» (современная).
Б. М. мечтает о сюитах литографских. 1-я — современный Петербург (виды, типы, быт). 2-я — русская деревня[638].
Я подарил Б<орису> М<ихайлови>чу женский портрет — литографию Греведона[639], за это он обещал мне раскрасить оттиски в моем экземпляре «6 стихотворений Некрасова».
День чудный, солнце, белые облака. Б. М. говорит, что он старается даже не смотреть в окно, т. к. природа с ее красой фактически нам недоступна в нашей тюрьме. Ведь никуда не поедешь. Несбыточные мечты. Так лучше уж не бередить душевные раны.
А вот М. В. Добужинский все-таки уехал в Холомки![640]
Поездка в Старую Руссу, о которой мечтают Кустодиевы, вряд ли возможна. Б. М. говорит, что, пожалуй, уедешь, да так там и останешься.
Купил «Типографский календарь» на 22 г. Галактионова и «Руслана и Людмилу» с иллюстрац. Б. М. Кустодиева, сделанные им еще в 1919 году[641].
Показывал А. Н. Бенуа и С. П. Яремичу письмо Лазаревского, где он просит содействия к привлечению Ал<ександра> Ник<олаевича> Бенуа или кого-нибудь из молодых художников к иллюстрированию «Повестей Белкина» А. С. Пушкина. По этому С. П. сострил, что надо попросить иллюстрировать «Повести Белкина» — художника Белкина.
С Э. К. Липгартом просмотрели все примитивы, предназначенные для выставки. Вот их перечень:
1) Дуччьо ди Буонинсенья (сиен<ской>школы (около 1260–1319) — «Распятие», идет из собрания кн. Гагарина, б<ывший> вице-презид<ент> Ак<адемии> художеств. Оригинал (или лучший вариант) этой картины хранится в Лондоне, в Buckingham Palace[642]. Превосходна композиция двух толп, окружающих распятого Христа.
2) Сиенский мастер начала ХIV в. «Богородица во славе» (Маэста). По мнению Э. К. Липгарта, автором этой великолепной картины является Pietro Lorenzetti, ученик Дуччьо. Это его раннее произведение. В подтверждение Э. К. приводит сиенскую «Madonna col Figlio», ретабль в Arezzo, «Мадонну с ангелами» во флорентийских Uffizi и «Мадонну со святыми» в Умбрии[643].
3) Тосканский мастер первой половины ХIV в. круга Джотто. «Благославляющий Спаситель» (tondo). По мнению Д. В. Айналова, автором картины был Джоттино (уч<еник> Джотто)[644].
4) и 5)Тосканский мастер первой половины ХIV в. «Св. Иоанн» и «Св. Франциск» идут из собрания кн. Гагарина (Русс<кий> музей), напоминают по манере и типу Мазаччо (но ранее его) (Э. К. Липгарт)[645].
6) Неизв<естный> ит<альянский> художник ХIV в. круга Джотто. «Богоматерь, окруженная ангелами и святыми» (из галереи Эрмитажа)[646].
Неизвестный итальянский художник середины ХIV в.
7) Распятие. 8) Двое святых. Центральная и левая створки триптиха (?). Яркие фигуры (красн<ая>и син<яя>) на очень темном фоне[647].
Тосканский мастер середины ХIV в.
9) «Св. Иаков». 10) «Св. Ромуальд»[648].
11) Тосканский мастер ХIV в. круга Орканьи. «Св. Иаков Старший»[649].
12) и 13) Североитальянский мастер второй половины ХIV в. «Св. Бенедикт» и «Св. Понциан», по мнению Э. К. Липгарта, Нардо Cione detto Orcagna (уч<еник> Дадди), опред<еление> Лазарева (Москва)[650].
14) Неизвестный мастер середины ХIV в. «Ангел», по мнению Э. К. Липгарта, тосканской школы[651].
15) Неизвестный североитальянский (?) мастер конца ХIV в. «Святой монах, или Неизвестный святой»[652].
16) Аньоло Гадди — флорент<ийской школы> † 16 окт<ября> 1396 г. «Богоматерь со Св. Младенцем» (картина поступила в Эрмитаж из Новгорода, находилась в Юрьевом м<онасты>ре, а затем в Древлехранилище) (воспроизводится в каталоге)[653].
17) Неизвестн<ый> сев<еро>итал<ьянский> художник середины ХIV в. «Св. Христофор с Младенцем Христом» круга Джотто (по мн<ению> Э. К. Липгарта)[654].
18, 19) Неизвестный (умбрийский?) художник второй полов<ины> ХIV в. «Св. Стефан» и «Св. Лаврентий» (Первомученики)[655].
20) Тосканский художник конца ХIV в. «Архангел Михаил»[656].
21) Тосканский художник конца ХIV в. «Дева Мария, внемлющая Благовестию», очень интересная картина, чудное лицо, большого реализма, круга Джотто (Э. К. Липгарт)[657].
22) Джентиле да Фабриано, умбрийск<ой> шк<олы> (1378–1428). «Богоматерь со Св. Младенцем, окруженная ангелами», происходит из собрания Строганова.
Venturi признает ее за Дж. да Фабриано и воспроизводит в своей «Storia dellʼ Arte Italiana» и одной статье. Несколько раз воспроизводилась. (Будет воспр<оизведена> в каталоге!)[658]
23–27) Джентиле да Фабриано. Умбр<ийской> шк<олы> или художник его круга. Часть большого ретабля. (Будут воспроизведены в каталоге.)
Св. Николай Чудотв<орец>
Св. Евангелист Иоанн
Св. Виктор
Св. Евангелист Марк
Св. Людовик Тулузский. По мнению Айналова, Bonfigli[659].
28) Фра Филиппо Липпи, флорент<ийской> шк<олы> (около 1406–1469). «Видение Св. Августина». Была на 1-й Эрмит<ажной>выставке (из собр. Ольденбургского)[660].
29) Умбрийский (?) худ<ожник> ХV в., близкий к Липпо Липпи. «Мадонна между двумя ангелами» (узкие глаза, что-то китайское в типе мадонны). По мнению Э. К. Липгарта, Bonfigli[661].
30) Пьер Франческо Фиорентино, фл<орентийской> школы сер<едины> ХV в. «Богоматерь со Cв. Младенцем, св. Иоанном Крестителем и св. Августином» (атрибуция принадлежит Э. К. Липгарту). Из собр. Воейкова[662].
31) Маттео ди Джованни, сиенской школы (1435–1495). «Богоматерь со Cв. Младенцем и двумя св. монахами» (один из святых — Антоний Падуанский) из собр. Строганова[663].
32–35) Сандро Боттичелли, флор<ентийской>школы (1444/5–1510).
«Дева Мария, внемлющая вести Архангела».
«Архангел Гавриил, являющийся перед Марией».
«Св. Доминик».
«Св. Иероним».
Из собрания Строгановых[664].
36) Пьетро Поллайуоло (?), флорентийской школы (1443–1496?). «Богоматерь со Св. Младенцем» из собрания Рудановского, немного записанная, но прекрасная вещь[665].
37) Неизвестн<ый> худ<ожник> флорент<ийской> шк<олы> ХV в., подражатель Боттичелли. «Поклонение Младенцу Христу»[666].
Подражатель довольно-таки ремесленный (Э. К. Л<ипгарт>).
38) Якопо дель Селлайо, флорорентийской школы, работ<ал> между 1442–1493 гг. «Христос в гробу, поддерживаемый Богоматерью». (Атрибуция принадлежит Э. К. Липгарту.)[667]
39) Лоренцо ди Креди, флорент<ийской> шк<олы> (1457–1537). «Богоматерь со Св. Младенцем, св. Иоанном Крестителем и спящим св. Иосифом» (из собр. Кочубея). Великолепная картина[668].
40) Мастерской Лоренцо ди Креди. «Св. Семейство со св. Иоанном Крестителем» (из собр. Кочубея)[669].
41) Филиппино Липпи, флорент<ийской> школы (1457–1504). «Благовещение» (из собр. Строганова)[670].
42) Раффаэллино де Карли, флорент<ийской> шк<олы>, конца ХV в. «Богоматерь со Cв. Младенцем» (атрибуция Э. К. Липгарта)[671].
43) Пьеро ди Козимо (?), флорентийск<ой> шк<олы> (1462–1523). «Мадонна» (тондо). По мнению Э. К. Липгарта, не сам Пьеро, а подражатель его искусству[672].
44) Пьетро Перуджино, умбрийской школы (1446–1523). «Богоматерь со Св. Младенцем» из собрания Строганова, превосходная картина[673].
45) Его же — «Плач над телом Христовым», из собр. Кочубея (выставлена сейчас в гал<ерее> Ист<ории> живописи!)[674].
46) Подражатель Луки Синьорелли (1441?–1523), умбрийско-тосканской школы. «Поклонение пастырей Младенцу Христу» (tondo) (атриб<уция> А. Н. Бенуа); по мнению же Э. К. Липгарта, скорее подражатель Пьеро ди Козимо[675].
47–48) Умбрийский художник круга Пинтуриккио.
Две доски, украшавшие некогда свадебные сундуки, — сюжеты, заимствованные из жизни Сципиона Африканского (из собр. Руссова — Галер<ея> и затем кладов<ая>Эрмитажа)[676].
49) Джованни Спанья, умбрийской школы (работал между 1516–1531 гг.). «Богоматерь со Св. Младенцем»[677].
50) Синибальдо Иби, умбрийской школы (работал между 1500–1550 гг.). «Богоматерь с благославляющим Cв. Младенцем» (атрибуция Э. К. Липгарта)[678].
51) Болонский мастер ХV в. круга Л. Косты. «Портрет неизвестной», очень жесткая и неприятная вещь[679].
52) Франческо Франча, болонской школы (1450–1517). «Богоматерь со Cв. Младенцем» (из собр. Ольденбургской)[680].
53) Его же — «Богоматерь со Cв. Младенцем и святыми Антонием Отшельником и Домиником». Чудесная картина, переданная в Эрмитаж из Аничковского дворца[681].
54) Неизвестный болоно-феррарский художник круга Франчи. «Богоматерь со Cв. Младенцем, св. Иоанном и св. Георгием». По мнению Э. К. Липгарта, ранняя (?) Франчи, пейзаж носит еще совсем феррарский характер[682].
55) Североитальянский художник начала ХVI в. «Портрет молодого человека». (А. Н. Бенуа относит его к болонской школе.)[683]
56) Бартоломео Виварини, венецианской школы (1432–1499). «Богоматерь со Св. Младенцем» — замечательная колористически и фактурно картина. (Будет воспроизведена в каталоге.)[684]
57) Марко Марциале, венецианск<ой> школы (работал между 1489–1507 гг.). «Плач над телом Христовым» — несомненная имитация Беллини[685].
58) Североитальянский художник конца ХV в. «Богоматерь со Св. Младенцем»[686].
59) Венецианский художник круга Винченцо Катены (†1531). «Богоматерь со Св. Младенцем и святыми Петром и Иеронимом». (Св. Иеро-ним как кардинал в перчатках.) (Перстень надевался поверх перчатки. (Э. К. Липгарт).)[687]
60) Неизвестный художник миланской школы круга А. Боргоньоне (1440/51–1523). «Благословляющий Спаситель»[688].
Заходил к В. К. Охочинскому — в магазин какая-то дама приносила книги, среди них — «История Донского казачества»[689], которую я условился купить за 500 тыс. руб. Я заходил в магазин к<нигоиздательст>ва «Мысль», где видел только что вышедшую книгу в издании «Petropolis» «Русские книжные знаки» (текст П. И. Нерадовского и А. К. Соколовского), выпускная цена 9 000 000 руб. (!)[690] Ю. В. Татищев, бывший в магазине со мной, обещал мне эту книгу как гонорар за сделанный мной для него ex libris. Издатель «Мысли» предлагал мне написать предисловие к книге о кн. знаках С. В. Чехонина[691].
Заходил в «Petropolis». Я. Н. Блох сообщил, что себестоимость книги об ex libris’ах обошлась в 600 000 руб. (?)
Заходил к В. К. Охочинскому, говорили о нашей книге[692]. Я был в ОПХ. На Постоянной выставке гвоздем, несомненно, является эскиз Н. Н. Ге к его «Распятию», (момент беседы Христа с разбойником)[693]. Очень хорош nature morte Авлас, pendant к прошлому, 3 рисунка М. Шагала, рисунки Бориса Григорьева и довольно большая его картина «Прогулка» (зима)[694]. «Степь» Павла Кузнецова; картина Н. Дормидонтова «Возвращение рыбаков (?)» очень интересная, хорош эффект освещения от фонаря.
Я купил «Историю донских казаков» Ригельмана, изд. 1846 (М.) за 500 тыс<яч> р. Купил также H. Delaborde, La gravure (500 т<ысяч> р.)[695].
У нас была В. И. Брюллова.
Заходил в магазин к В. К. Охочинскому. Он предложил мне «сватать» картины мирискусников для продажи в Москву, Нижний Новгород и пр., рассказал любопытную историю. Ядро передвижников находится в Москве. Председатель группы в СПб., А. В. Маковский, представил президиуму в Москве Савицкого и Кучумова в члены Товарищества и, между прочим, сообщил об участии М. И. Курилко в качестве экспонента[696]. Ответ получился самый неожиданный. Савицкий — под сомнением (прошел большинством всего 2-х голосов) и не избран, Кучумов — забаллотирован, а Курилко — избран единогласно. В Питере — буря, Маковский снова пишет письмо и настаивает на Савицком и Кучумове. Курилко, который вовсе и не искал членства в Т<оварищест>ве, хочет отказаться от этой чести из-за создавшегося неловкого положения. В. К. описывал его 6 символических композиций, часть которых я упоминал уже выше. Новое произведение «Цена крови» (отрубленная голова на «Правде» и 2 пары рук. 1-я: одна на деньгах, другая с фотограф<ической> карточкой. 2-я: тянется к деньгам; в чернильнице отражение Адмиралтейства)[697].
Один американец хотел купить «Голод» Курилки на Передвижной, ему сказали, что картина «не продается», на что тот ответил, что таких вещей в мире нет, которые нельзя было бы купить (sic!). Тогда ему предложили обратиться к самому художнику, и М. И. спросил за «Голод» 150 000 долларов. Между прочим, В. К. обратил мое внимание, что трещины на стене в картине «Голод», если вглядеться, изображают чудовищ, пожирающих детей.
Бродили с В. Ф. Левинсон<ом>-Лессингом по книжным магазинам. Я и он купили по 1 экз. книги «Кооперация и искусство» со статьями Грабаря, Эфроса, Романова и друг.[698]
На засед<ании> Кр<асного> Кр<еста> пришел слишком рано и так был утомлен, что не в состоянии был снова идти.
Сегодня и завтра прием произведений на «Мир искусства» в Аничковском дворце[699].
Пролился «золотой дождь» на ученых[700]. Получилась сплошная юмористика. Гора родила мышь. Несколько месяцев работала комиссия, списки дважды рассматривались в Москве, и в результате самое неожиданное распределение и, главное, сумма выдачи совершенно невероятная — дай бог проехать раз на траме! Расценка по «мартовскому курсу» Нарком-фина (1 р. = 200 000 р.). За 4 месяца 1-й разряд (5 р. зол<отом>) получит 4 «лим<она»>, а высший (5-й разр<яд>) — 40 000 000 <рублей>, да еще вычеты в Кубу и «Объединенный совет»!
Для характеристики невероятного «хаоса» — список получивших по Эрмитажу (и в скобках некоторых посторонних, но знакомых лиц из музейного мира).
1-й разр<яд> (5 р. зол<отом>) (общ<ее> кол<ичество> 638 чел.)
Автономов, Бич, Гаршина-Энгельгардт, Доброклонский, Ернштедт, Левинсон-Лессинг, Прокопе-Вальтер, Углова (Талепоровский, Эвальд Б. В.).
2-й разр<яд> (7р. 50 коп. зол<отом>; общ<ее> кол<ичество>{64})
Бауэр, Боровка, Бушен, Вейсенбергер, Веселовский, Воинов, Гамалов-Чураев, Гесс, Головань, Жарновский, Крюгер, Кубе, Лисенков, Максимова, Мацулевич Л. А., Придик, Ракинт, Татищев, Тревер, Фасмер, Флиттнер, Эрнст и Яремич.
3-й разр<яд> (12 р. 50 коп. зол<отом>; общ<ее> кол<ичество> 459 чел.)
Орбели, Ретовский, Струве и Тройницкий.
4-й разр<яд> (25 р. зол<отом>; общ<ее> кол<ичество> 83 чел.)
Айналов и Вальдгауер.
5-й разр<яд> (50 руб. зол<отом>; общ<ее> кол<ичество> 26 чел.)
Бенуа.
Из посторонних во 2-ю группу попали, между прочим, Брюллов Б. П., Голлербах, Казнаков, Кверфельд, В. К. Лукомский, Нерадовский, Околович, Пунин, Сиверс, Щавинский, Щуко. В 3-ю — П. П. Вейнер.
И. М. Лазаревский прислал им<енной> экз<емпляр> «Собр<ание> Палей»[701]. Е. Г. Лисенков хочет продать за 12 м<иллионов> р. принадлежащий ему чудесной рисунок С. Ю. Судейкина (акв<арель>) к «Тщетной предосторожности» (старик)[702].
Я заходил в магаз<ин> В. К. Охочинского. Какой-то гражданин приносил Четьи-Минеи, изданные при Алексее Михайловиче (большая редкость) в кож<аном> переплете, отличной сохранности. Просит за них 1500 руб. зол<отом> (что сейчас составляет 30–45 миллиардов р.!!!). Сомнительно найти сейчас покупателя у нас в России! Разве что такая книга (которая в России известна не более чем в 10 экземплярах) могла быть приобретена какой-нибудь государственной библиотекой в Европе или в Америке?![703]
Слышал, что русская миссия в Лондоне живет в шикарном коттедже и «шире», чем какое-либо другое посольство (Крас<ин?> — 2 %)[704].
С В. К. Охочинским прошлись до Мих<айловской> улицы, откуда я проехал к Б. М. Кустодиеву.
Борис Мих<айлович> начал новую картину «Сенокос» — широкие поля, копны сена, небо в плотных кучевых облаках; на первом плане под стогом сена спит раскинувшись девка (моделью послужила Ирина К<устодиева>, с которой Б. М. сделал хороший рисунок в альбоме)[705]. Все время, которое я провел у Б. М. (до сумерек), он работал над картиной. Работает чрезвычайно быстро и прямо намечает нужный тон. Все время отъезжает на своем кресле и смотрит, говорит, беседует, а сам — весь в картине; внезапно бросает разговор и быстро-быстро начинает прокладывать краску. Неожиданно вырастает весь terrin{65}, далекие кусты, даль, стог сена; облака меняют свои формы и тени. Б. М. говорит, что он любит закончить совершенно какую-нибудь часть картины, например небо, не трогая остального, затем также а la prima{66} написать остальное… Такую, довольно порядочную картину ар<шина> 1 ½ в кв<адрате>, он заканчивает иногда в 3–4 дня, совершенно. Б. М. иногда, написав композицию, счищает ее всю, пишет снова, опять счищает и т. д. Одна «Осень», что висит в мастерской (бульвар на Волге), явилась на этом полотне уже 9-й композицией, чего-чего только не было на ней!
Б. М. говорит, что в большинстве случаев он придерживается мудрого правила, высказанного кем-то из художников, писать сначала то, что хочешь, а затем удалять лишнее и оставлять только необходимое.
Б<ориса> М<ихайлови>ча никуда не тянет, хочется работать целыми днями, без отдыха, не хочется даже смотреть в окно: небо куда-то манит, будит воспоминания и дразнит. В душе теснятся образы, которые ищут воплощения.
Б. М. показал мне свое предпоследнее произведение, начало и середину которого я видел. Это — современный Питер: в центре — сломка дома, торчит труба на груде кирпичей и мусора, копошатся «граждане»[706]. Часть из них с остервенением валит веревками стену, один ломом долбит трубу, в куче мусора — горшок от ватерклозета, у ворот, которые ломаются, две бабы ругаются из-за доски. Перед ломкой — забор из старых вывесок, вдали виднеется Исаакий; немногие дымки вздымаются к туманному, мглистому небу. Мимо проходит четверо калек на костылях: у них всего три ноги на четверых, мужчина и женщина везут гроб. Улица в ухабах, а на первом плане очередь, уходящая за оба края картины. Как говорит Б. М. — «платоновская идея» очереди: все равно за чем и куда… Мешки за плечами, санки, сборная одежда — все атрибуты современного быта… Несмотря на нагромождения деталей, в сущности, совсем нет шаржа. Все это мы видели и видим, увы, слишком часто, постоянно и много!
На столике у Б. М. стоит деревянная статуя раб<оты> Коненкова «Анчутик», старик с козьими или коровьими ногами, древний русский бог. Эту статую Б<орису> М<ихайлови>чу подарил Шимановский, получивший ее от самого Коненкова[707].
Как всегда у С. Т. <Коненкова>, изумительно использован материал, говорящий сам за себя; очень тонко выражение лица, плоского, но очень энергичного.
Приходил к Б. М. д<окто>р Гизе, лечивший некогда Б<ориса> М<ихайлови>ча.
Б. М. сообщил мне, что в Москве образовалось общество художников, поэтов, писателей (??!), взявших себе кличку «ничевоки»[708], которая ясно говорит о «сумме идей» о<бщест>ва = 0. Они читают доклады, устраивают диспуты. Говорят приблизительно следующее: смотрите на нас — мы живы, здоровы, веселы и ничего не делаем, нам ничего не надо — это и есть искусство, другого искусства не надо. Б. М., конечно, возмущается!
Возмущается и Анненковым, который, ища популярности, выступал с каким-то номером в цирке(!)[709].
«Как хотелось бы писать картины не красками, а единым напряжением воли!» (Б. М. К<устоди>ев).
Б. М. рассказал свой сон, который видел сегодня. Будто он стоял у окна и обладал какой-то сверхъестественной силой, исходившей из его рук. Он будто бы направлял свою руку к какому-нибудь отдаленному предмету, и тот загорался (дом и пр.), еще будто бы у него в руках был деревянный брусок, заостренный вроде карандаша, и его-то он и наводил на <предметы?>, эту зажигающую на расстоянии силу он чувствовал именно в кисти руки.
Кира и Ирина ушли, мы втроем остались. Сумерки. Беседа. Борис Михайлович посвистывал, подражая соловью, канарейке, иволге, писку цыпленка — замечательно виртуозно. Вспоминал, как он приводил в необычайное волнение курицу, подражая писку заблудившегося цыпленка. Наседка бросала цыплят и начинала метаться, искать «воображаемого цыпленка». А то поздно ночью, возвращаясь с Ю. Е. верхом через заснувшие деревни, Б. М. начинал лаять тонким собачьим лаем и поднимал, к неудовольствию Ю. Е., всех деревенских псов.
Б. М. вспоминал, как однажды, ранней весной, ему пришлось наблюдать обучение песни молодых соловьев старыми. Он приехал со Стеллецким, поселились против Кинешмы, на другом берегу Волги. И вот ясно слышали, как молодой соловей начинал петь, умея делать 2–3 колена; старый продолжал 4-е, 5-е и т. д. Молодой снова запевал сначала на новом колене, «срывался» и снова запевал…
Вспоминали грозы. Когда Б. М. юношей жил в Гатчине в доме конвойного казака, сдававшего на лето свой дом, однажды, во время дождя, они сидели на оттоманке, устланной коврами, вдруг к окну довольно медленно придвинулся светящийся фосфорическим блеском шар, залетел в куст сирени и там, неожиданно, разрядился оглушительным ударом. Ощущение невероятно жуткое.
Ю. Е. и Б. М. вспоминали грозу в Швейцарии, когда они попали в центр грозовой тучи. Трудно описать это ощущение ужаса.
Будучи на Кавказе около Батума, Б. М. со своим зятем ехали в огромном лесу (папоротники в рост человека, лопухи — как зонтики, древесные грибы невероятной величины), неожиданно разразилась страшнейшая гроза. Они слезли с лошадей и стали под могучую ель или пихту. Мгновенно тропинки превратились в потоки. Переждав грозу, тронулись в обратный путь. Лес представлял необычайное зрелище бурелома: приходилось перелезать через могучие стволы, объезжать сваленных вековых великанов…
Еще гроза в Италии, около Милана, когда гроза неслась вместе с поездом.
Борис Мих<айлович> очень любит Уэллса, просил меня принести ему «Машину времени», «Невидимого», «После дождика в четверг» и Честертона — «Тот, который был четвергом».
Смотрели мое собрание литографий. Б. М. восторгался многими листами. Особенно его пленяет Гаварни и Энгр (одалиска).
Электричество зажглось поздно, в 11 ч., и я пошел домой. Шел теплый весенний дождь, темнота, шлепанье по лужам…
Предполагаемая прогулка за город не удалась — дождь зарядил беспросветный.
Тамсины именины; я и Вадя подарили ей гравюры и картинки, Куся — сочинения Гончарова.
Я и Куся сходили к П. П. Барышникову. Он продал своего Малявина (рис<унок> бабы) за 15 мил<лионов> р<ублей>. Продает свои рисунки: В. А. Серова костюм к «Юдифи» и портрет генерала Безобразова (?){67} за 30 мил<лионов> р. оба, Коровина, декор<ативный> эскиз (м<асло>) за 40 м<иллионов> Борисова-Мусатова — деталь «Реквиема» за 75 м<иллионов> р. (Шимановский предлагал ему 50 м<иллионов> р.) и пейзаж Б. Григорьева из цикла «Расея» (темп<ера>) за 35 м<иллионов> р.[710]
А. А. Коровин еще не получил, но на днях получит свое собрание фарфоров.
Вечером писал статью для майского номера «Среди коллекционеров». Читал В. Хвощинского «Тосканские художники» и П. Муратова, т. 1, «Образы Италии», главу о Сиене[711].