В 1 ч. дня состоялось торжественное открытие нижнего этажа Эрмитажа (т. е. отделений классического востока и греческих и римских древностей). Краткое слово произнес С. Н. Тройницкий, затем выступил О. Ф. Вальдгауер, указавший на принципы, руководившие новым размещением коллекций (научный и музейно-технический в связи с характером зал Эрмитажа, с которым волей-неволей пришлось считаться). Указал на тяжелые условия, в которых протекала работа, и на энергию и самоотверженность работавших, как 3–4 человека передвигали статую пудов в 300 (!)[857].
В заключение выскочил Д. В. Айналов, чтобы «нарушить несправедливость» (его буквальное выражение), и отметил, что душою всего дела был Оскар Фердинандович Вальдгауер (аплодисменты). Народу было масса. Я, Д. И. Митрохин и Г. С. Верейский ходили вместе. Мы с Дм<итрием> Исид<оровичем> прошли в «Катнас», где Вл. К. Охочинский показал только что вышедшую в Москве книжечку с очаровательными экслибрисами (ксилографии) художника Кравченко (просят не смешивать с Ник<олаем> Ив<ановичем> Кравченко)[858]. Прошли в магазин б. Вольфа, где я и Д<митрий> Ис<идорович> купили «Новую книгу», № 2, и С. Репнина «Сказку о любви прекрасной королевы и верного принца», интересную тем, что иллюстрирована она Г. Нарбутом[859].
Получил «золотое обеспечение», известное под именем «золотого дождя» или… «бумажной росы»…
В Эрмитаже просмотрел все имеющиеся гравюры семьи Тьеполо (шк<аф> 26, портф<ель> 12). А. В. Суслов любезно мне сообщил, что на экслибрисе Аполлона Родзянко, мне неизвестного (а как оказалось вчера на заседании О<бщест>ва любителей художествен<ной> книги, он известен всем нашим коллекционерам как В. С. Савонько, А. А. Сиверс и Ю. А. Нелидов), — написано следующее четверостишие:
«Хозяин дружен с стариной,
А в старину умно живали
И книгой, лошадью, женой
Своих соседей не ссужали»[860].
Вечером был в Обществе любителей художественной книги, где демонстрировал свое собрание издательских знаков и сказал несколько слов «по поводу»[861]. Некоторые из присутствовавших сделали ценные указания относительно авторства некоторых знаков.
Д. И. Митрохин подарил мне оттиск своего нового экслибриса, сделанного им для В. Д. Замирайло с надписью по его орфографии.
Большое впечатление своим отвратительным тоном произвела сегодняшняя статья гр. В. П. Зубова по поводу перевозки в Эрмитаж античных скульптур из Павловска[862].
Фед<ор> Фед<орович> <Нотгафт> сообщил приятную весть — портрет г-жи Шимановской (рис. Б. М. Кустодиева), украденный с выставки «Мира искусства», уже найден. Вор принес его продавать Бурцеву, предупрежденному Шимановским. Бурцев задержал рисунок и просил зайти в 6 ч. к Ш. Тот, не подозревая подвоха, — явился. Ему было предложено добровольно, без всяких последствий, вернуть краденую вещь, но он оказался глупым и несговорчивым, потребовав 50 000 000. р. отступного, за что и попал… вместе с рисунком в Уголовный розыск. Ф. Ф. сегодня сообщит вечером эту весть Борису Михайловичу. Воображаю, как он будет доволен этим обстоятельством.
Придя в Эрмитаж, узнал грустную весть о том, что вчера умер от плеврита Алексей Алексеевич Счастнев, один из старейших (даже самый до сего времени) служащих Эрмитажа. Мир праху хорошего человека! Простудился он, работая по обивке шкафов в отделе древностей; служил в Эрмитаже еще при Трубецком, Всеволожском и Толстом и до сего времени. Выдержанный, деликатный и слишком мягкий, он был не на месте в качестве «вахтера» (вместо прежних гоф-фурьеров), так не мог сладить с шумной оравой служителей и «угодить» всем… Но труженик был самоотверженный, из числа тех, кто останется безымянным при постройке пирамид, но без которых и их бы не было… Летом с удочкой, вечерком, выходил на набережную и ловил рыбу…
Куся отнесла Б<орису> М<ихайлови>чу альбом, клише обложки для «Утренников» и оригиналы ее.
Заходил в «Катнас». Был на заседании к<омите>та О<бщест>ва поощрения художеств. Видел первый экземпляр альбома Г. С. Верейского (несброшюрованный). Чудесно получилось. Был на выставке «Индивидуалистов» — какая потрясающая бездарщина и безвкусие! Нарушают общий тон очень неплохие работы учеников К. С. Петрова-Водкина — Чупятова, Приселкова и Самохвалова. Работы Спандикова на этот раз довольно слабы[863].
Заходил на Постоянную выставку, где Н. Е. Добычина сообщила грустные вести по делу Оли: ее не хотят простить и амнистировать. Бедная, невинная страдалица за чьи-то чужие грехи! На выставке, из новостей, портрет лежащего человека А. Яковлева…
Дома писал объявления об открытии отделов Эрмитажа. Читал Marius Vachon «Jacques Callot»[864].
Сегодня именины Ю. Е. Кустодиевой. Заходил Д. А. Лутохин и принес корректуру моих статей о Кустодиеве и Замирайло. Ночью дежурил в Эрмитаже с Дж<емсом> А<льфредовичем> Шмидтом. Продержал корректуру статей, читал о J. Callot Meaume[865] и др. Болтали с Д. А. Шмидтом, вспоминали старое, эрмитажную старину. Времена Д. И. Толстого, покойного Якова Ивановича, затем революцию, октябрь, первое появление Ятманова и Мандельбаума, затем Флаксермана, Киммеля etc[866]… Как безумно далеко уже все это и как, в сущности, все это было недавно!
Из Эрмитажа прошел к Кустодиевым. Бор<ис> Мих<айлович> болен и лежит, температура повышена и болит глаз. Он только что закончил превосходнейшие иллюстрации (40) к рассказу Замятина для «Петрополиса»[867]. Рассказ я прочел вслух и смотрел попутно иллюстрации. Тема рискованная, и очень ловко автор лавирует на рискованной грани эротики. Иллюстрации задуманы в стиле старинных ксилографий (по приему), но трактовка форм очень независимая и свободная…
Я прочел Борису Мих<айловичу> мои статьи о нем и В. Д., которые ему понравились. Шутит по поводу статьи о нем: «Денисов в „Новостях“ назвал меня (в числе прочих членов „Мира искусства“) „оживленным покойником“, а вы придерживаетесь мудрого правила de mortuis aut bene aut nihil!{73} Не правда ли?»
Позже пришел Жорж Верейский и рассказал про то, как Любарский, у которого ушел печатник, бесповоротно погубил две лучших его работы — «Деревенский театр» и «Весна» (парочка около воды). У него в мастерской отвратительная атмосфера неприкрытой «лавочки». Сейчас вместе с художником Григорьевым (не Борисом!) стряпают отвратительную порнографию, не оправданную хоть бы искрою творчества и таланта[868].
Во время обеда пришла А. П. Остроумова-Лебедева с мужем.
Делал наброски с Куси, Тамочки. Читал — M. Vachon, «J. Callot».
Вчера у Бор<иса>Мих<айловича> видел прелестную картину К. А. Сомова — «Две девушки»[869]. Одна сидит на скамейке, другая у березы смотрит на фейерверк; белая ночь, сирень, пейзаж дивный.
Г<еоргий> Сем<енович> сегодня встретил Юл<ию> Евст<афьевну>, сообщившую ему, что Борису Михайловичу хуже, температура выше 38 градусов.
Сегодня я Советом Русского музея утвержден в должности помощника хранителя.
Г<еоргий> Сем<енович> сообщил, что его долгие хлопоты о разрешении рисовать И. В. Ершова в ролях наконец увенчались успехом — положены все резолюции, дело осталось за комиссаром, который потребовал в оплату костюмера и парикмахера по 6 000 000. за сеанс, итого — 60 «лимонов»[870]! Это не лучше результатов хлопот Стипа о разрешении рисовать на улицах (длится уже целый месяц); зависит от Политпросвета, как говорит Стип.
Был в заседании уполномоченных в Кубу.
Утром в Эрмитаже приводил в порядок выставленные в вертящейся витрине гравюры итальянской школы. В 1 ч. было совещание нашего отделения. Степан Петрович сделал 2 интересных сообщения. Во-первых, на днях у него на 1 ночь были 2 сюиты рисунков голландского художника Николая де Хоя, работавшего около 1590–1609 гг. По стилю своему — они вполне XVI век (Henri III). С одной стороны, С. П. усматривает в них большую связь с Блумартом, а с другой — его поражает близость их к Калло, по мнению С. П., рисунки де Хоя могли быть известны юному Калло и иметь на него большое влияние. Любопытно, что Nagler, а за ним и другие исследователи приписывают авторство этих рисунков (они гравированы в XVII в.{74}) другому одноименному художнику — Николаю де Хою, жившему значительно позже. Теперь, когда С. П. видел и детально рассмотрел эти рисунки, у него нет никаких сомнений, что автором их является именно Н. де Хой-старший.
К сожалению, теперь эти две сюиты (25 «л<имонов»>), предлагавшиеся Н. Г. Платеру за 100 «лимонов», уже ушли в папки какого-то коллекционера. Интересна одна деталь: под этими рисунками аллегорического содержания были двустишия, большинство их при монтировке в 40-х годах было срезано, но некоторые С. П. списал. В этих двустишиях С. П. также усматривает большую связь с обычаями помещать их у Калло[871].
Во-вторых, С. П. рассказал, что Н. Г. Платер недавно показывал ему свои «отбросы», и среди них С. П. обнаружил рисунок Huel. Он избражает Stromboli, сделан сепией. На нем имеется надпись по-немецки, говорящая об авторстве Huel и датирующая рисунок 1776 годом. Рисунок сделан на гладкой, английской, невержированной бумаге. С. П. полагает, что он, может быть, является повторением, сделанным самим Huel’ ем.
Заходил к В. К. Охочинскому, с которым распили натощак бутылку чудесного Лафита, и «веселыми ногами» пошел домой. По дороге заходили с В. К. к какому-то матросу, вселенному в особняк на Милл<ионной> улице (выходит на набережную). Смотрели шкафик Bull и превосходную барочную столовую (тем<ный> дуб). Квартира, конечно, превращена в свиной хлев, а мебель — продается!
К нам заходил Жорж Верейский, он начинает свои сеансы (портрет) здесь, на Захарьевской.
По-видимому, его альбому литографий «Ершов в ролях» не суждено увидеть свет. Для истории литографии это далеко не безразлично! Оказывается, после вчерашнего разговора с комиссаром он говорил с Ершовым и Ф. Ф. Нотгафтом. Ершов предлагал взять костюмы и парики под его ответственность. Г. С. пошел к комиссару, тот его встретил выразительным жестом — потирания пальцев и фразой: «Ну что, принесли?» (т. е. деньги вперед, 60 «лимонов»). Когда Г. С. ему сказал, что является ряд вопросов, как быть в тех случаях, когда сеанс не состоится, то комиссар ему определенно ответил — деньги на стол — 60 «лимонов». В случае пропуска сеанса он считается состоявшимся и деньги не возвращаются. На заявление Ершова возмутился, сказав, что он «не имел никаких оснований делать такие предложения». «Костюмы и парики выданы быть не могут»(!) (хотя оперы эти не идут!). Комментарии излишни.
Получил письмо от Н. И. Шестопалова, полние яду и горьких упреков судьбе[872].
Купил за 750 т. р. книгу — Les tableau de musee Royal a la Hage…, 1826[873].
Ходили с Жоржем Верейским получать американскую посылку. Потом к Нотгафтам пришла Куся, с ней вместе пошли в Эрмитаж и за пайком и возвратились домой.
Сегодня открывается Пушкинская выставка под названием «Пушкин и его современники» (по случаю 123<-ей> годовщины дня рождения поэта) на Миллионной, д. 22[874].
Ст<епан> Петрович передал мне свои заметки о рисунках Н. де Хоя, о которых вчера говорил на галерейском совещании.
Привожу их здесь в копии:
Les Calamites du genre Humaine (Nimbus Calamitum humani generis lapsi){75}. Suite de 21 dessins originaux par Nicol de Hoey + Wolfgang Kilian en a gravé 15, dont Fuessly page 557 me cite que 9 pièces. Nic. de Hoey peintre de la Cour Imper. à Vienne nè 1626 à Anvers † à Vienne 1710. Remarque de Mr Alexandre Benois: «Ces dessins sont sûrement pas du Nicolas de Hoey auquel on les attribue surtout a cause de ce que les gravures sont de W. Kilian, mais d’un autre artiste designé chez Wurzbach comme „Nicolas de Hoey II oder Dove, Maler, 1590 bis 1611 etc.“». На первом листе гравюры W. Kilian’a это и подчеркивается: Nicolaus de Hoey Belga inventor{76}.
В оригинале на картуше этого рисунка вместо латинского и немецкого заголовков — четверостишие:
Helas nous scavons bien quel Orion de maulx
A plus <il a plu des maux?> dessus le clef <le chef?> du Roy des Animaux
Depuis que l’Eternel nous denonca la guerre
Et que Satan sefert <se fist?> satrap de la Terre.
Ниже, на самой рамке «Croissance du monde»{77}, вместо этого на гравюре: «intus quot povis vides»{78}.
Рисунки состоят из 2 сюит: 1-ю в 15 листов грав<ировал> W. Killian, а вторая не гравирована и на титульном листе носит название «Speculum mundi» (по углам на знаменах в руках ангелов). Посредине наверху в рамке — четверостишие:
Mais quel auttre bont ô Sagesse profonde
Pouvois tu communer l’ornement de ce monde
Qu’en tieant du Chaos le mirouer de beauté
Sans qui mesme le beau semble estre sans beauté.{79}
Получил письмо от И. И. Лазаревского.
Г. С. Верейский показывал мне свою последнюю литографию (оригинал на corn-papires) — портрет К. А. Сомова для «Среди коллекционеров»[875].
Ф. Ф. Нотгафт был вчера у Кустодиевых. Б. М. лучше. Иллюстрации к рассказу Замятина, которые так понравились мне, Ф<едора> Ф<едорови>ча не особенно удовлетворяют, но внешность страниц (в рамках) ему кажется очень привлекательной[876].
Вчера было назначено собрание «Мира искусства» (но не состоялось). А. П. Остроумова возмущалась тем, что «золотого обеспечения» не дано Бразу, Серебряковой, Кругликовой, и тем, что Петров-Водкин, числящийся по Ш группе, получил почему-то вдвое больше (?!), вместо 40 млрд р. — 80.
Утром заходил ко мне Яша Каплан. В Эрмитаже я приводил в порядок листы в витрине французской школы.
К 4 часам прошел в Русский музей, где должно было состояться заседание Отдела технологии Р<оссийской> ак<адемии> истории мат<ериальной> культуры[877]. Доклад В. А. Щавинского о красках в древнерусской живописи (иконописи и фресках) и демонстрация реставрации икон Околовичем[878]. До доклада я беседовал с В. А. и делился с ним своими сведениями, почерпнутыми мною из моих уроков у Кислякова (из с<ела> Мстеры). Это его очень заинтересовало, т. к. он, исследовав вопрос по 30 первоисточникам, очень мало имел случаев обследовать все существующие и поныне навыки иконописцев, несомненно сохранившиеся от глубокой старины.
Я остался послушать доклад В. А., но, к сожалению, принужден был на самом интересном месте его оставить, т. к. надо было идти на заседание президиума О<бщест>ва любителей художественной книги.
В начале своего доклада В. А. Щавинский отметил исключительную особенность русской действительности в сфере искусства. У нас, в России, вопреки положению Ипполита Тэна, что каждой культуре соответствует свое искусство, одна культура (?) и два искусства, одно — загнанное в деревню, сохранившее все корни и традиции древности и при этом искусство подлинное, имеющее больших мастеров, обладающих изумительным техническим умением и огромным художественным чувством, и другое, блещущее в городах и находящееся в прямой связи с общеевропейским.
(Здесь меня несколько смущает положение — точно ли у нас одна культура? Не две ли? И притом до конца непримиренных и непримиримых. Не сказывается ли это и в процессе нашей революции?)
Далее Щ<авинский>, отмечая крупные успехи, достигнутые в изучении формальной стороны древнерусского искусства, указывает на то малое внимание, которое обращалось на материальную, техническую сторону его. А между тем она чрезвычайно важна для правильной постановки реставрации и консервации старых икон.
Щав<инский> отмечает только две более или менее крупные попытки осветить эти вопросы. Во-первых, Д. А. Ровинский, давая огромный материал по вопросу, остерегался и вполне основательно, делать какие-либо выводы, т. к. чувствовал еще незначительность и неполноту всех данных[879]. Затем, в 80-х годах, в «Журнале изящных искусств» писал по этому вопросу Агеев[880], пытаясь делать выводы, но их надо считать малоценными, т. к. на малом материале он строит слишком крупные положения. В результате — ряд очевидных ошибок, коренящихся на неправильном истолковании многих терминов.
Названия красок в древности были чрезвычайно разнообразны для одной и той же краски, причем имелась в виду не химическая сущность какого-либо вещества, а его цвет, оттенок. Так, например, индиго, краска очень древняя, известная человечеству уже около 2000 лет, имеет в древности около 10 названий: лулаки, хинти (по новогречески у афонских монахов), крутик (у русск<их> маст<еров> до ХVIII в.), лазорь, синь, кали, курь, кубовая краска и пр. И вот для правильного расшифрования всех этих названий надо знать применение и способы приготовления той или иной краски и тогда прийти к опреленному заключению. И вот крутик (индиго) Агеев производит от слова «крушина» и считает ее желтой (!) краской, и, между прочим, это неверное мнение укоренилось, и многие этим именем называют желтую краску. Или: книжнюю чернь (окись железа) Агеев называет сушеным виноградом (?!). Краску шпиклик он по созвучию считает инструментом (!?) шпателем и т. д.
Для изучения вопроса у нас имеется сейчас 30 первоисточников от XV–XIX вв. (русские); кроме того, необходимо иметь данные об эволюции техники темперы на Западе. (Ченино Ченнини, Леонардо да Винчи и проч.)
Белые краски: белила «стенные» и «иконные». Два разных вещества. Стен<ные> б<елила> — едкая известь, превращенная в углекислую (bianco di St. Giovanni). Итальянцы употребляли тертый мрамор, афонские монахи — тертые морские раковины; у нас в России совершенно оригинальное, нигде более не встречающееся вещество — тертая яичная скорлупа.
Бел<ая> иконная: основной — углекисл<ый> свинец, универсальная краска. Немецкие и гол<ландские> белила свинцовые привозились в Россию издавна. Затем русские научились производить и дома.
Красные краски: киноварь, сурик (минер<альная>), желез<ные>: мумия, червлень, толстик, вохра. Растит<ельные>: бакан, румянец.
Лайя.
Червлень — кермес из насекомого Coccus ilicis. Русские очень остроумно изобрели применять киноварь в стенописи, хотя на Западе (в Италии) он <кермес?> был противопоказан. Смешивали с пшеничным клеем — здесь предохраняющую роль играла клейковина зерна.
Coccus (для червленя) добывался в Зап<адном> крае, а нашими крестьянами в июне во время полевых работ — «сбор червца» (не в связи ли с этим промыслом название этого месяца «червень»?). Имелась русская «псковская червлень».
Бакан — краска дорогая. Немецкий бакан был дорог. Исходный материал — сандал. В России употреблялась особо обработанная яичная скорлупа. Румянец платчатый.
Желтые краски: вохра грецкая, немецкая, копорская, слезуха коломенская.
Рашкиль — сернистый мышьяк (Rauschgelb).
Сурьма — стибиат свинца (неаполитанская желтая).
Щав<инский> объясняет происхождение и связь названий красок с немецкими сношениями, с Ганзой с ХI века.
Блягиль — глет.
Вясирь.
Шишьгель{80} из крушины сем<ейства> Rhamnaceae — очень распростр<аненное> в России растение. Вообще русская природа богата желтыми пигментами. Крушина лонская (лонская — от «лонеть» — прошлогодняя). Крушина особенно хороша выдержанная — дает лучшие сорта краски. Агеев неправильно истолковывает слово «лонская» как «лионская», предполагая вывоз крушины из Лиона, тогда когда и речи о том быть не может (да незачем было вывозить из-за границы, когда крушина в России есть «под каждым забором»).
Желть — органического происхождения — употреблялась для подражания золоту в книгах. Поталь (?) — имитация золота (желчь медведя, щучья).
Варзия <нрзб>
Зеленые краски — мало только медные.
1) ярь (веницейская, турская)
2) празелень.
При приготовлении красок у нас заменяли очень остроумно уксусную кислоту (у нас неизвестную) — молочной, брали кислое молоко и мед (казеин).
Ярь слегка синеватая. Для получения более желтых оттенков брали шафран. Леонардо да Винчи тоже пользовался шафраном и соком алоэ. Празелень — (зеленая земля, кипрская и веронская земли) глауконит. В России найден недавно лишь в Копорье. В древнее время приготовляли из моченого гороха с медью.
Синие краски (выражение «писать крутечно»).
Ультрамарин ляпис-лазурь (торг<овые> снош<ения> с Персией через Астрахань).
Берлинская лазурь в XVII веке. Лазорь — индиго (крутик).
Багор (фиолетовая) — пурпур. Кошениль морская. Русские древ<ние> авторы знали происхождение пурпура.
Здесь мне пришлось уйти на засед<ание> президиума наш<его> О<бщест>ва. Забежав затем на несколько минут, застал опыты с медными соединениями (зелен<ые> краски). Щав<инский> доказывал, что действие аммиака далеко не безразлично; он растворяет не только олифу, но и связующее вещество (желток) и действует химически на пигменты. Из зеленой краски делает синюю в одном случае, в другом — желтую. Дальше — прения. Кудрявцев указывает, что для «предохранения» икон при реставрации московские реставраторы употребляют очень слабый раствор аммиака и тотчас же смывают его маковым маслом. На это Щав<инский> ответил, что, конечно, маковое масло «предохраняет» и предупреждает реакцию аммиака. Но затем выступил Белавенец и рассказывал об опытых над красками (рисунки знамен), и так же там действовали аммиаком, те же были результаты, но реакция протекала быстро, в несколько минут. Пробовали применять маковое масло, и что же? Реакция удлинялась до полугода, а смесь аммиака с маковым маслом делала эту реакцию еще более продолжительной!
Было заседание О<бщест>ва любителей художественной книги. Утвердили редакцию устава. М. В. Добужинский внес предложение устроить выставку детских книг (гл<авным> обр<азом> ХIХ века) из коллекции Алекс<андра> Н<иколаевича> Бенуа и его собственной. В следующую пятницу М. В. принесет часть книг для обозрения[881].
Домой шел с Митрохиным, говорили о Русском музее. Хотим устроить ряд научных собеседований в нашем отделении. Д. И. сейчас рисует виды современного Питера[882].
В Эрмитаже смотрел гравюры Калло. Была панихида по Алексее Алексеевиче Счастнове. Заходил к Нотгафту с Жоржем и взял свою долю муки, а затем вместе с Ж. пошел домой (он рисует портрет на Захарьевской).
Рассказал С. П. про вчерашний доклад Щавинского — он очень рад, что не был; удручает сама речь Щ<авинского> — по его словам: «Щавинский говорит, что лошадь пердит».
Рисовал детей и Кусю.
Ходили в сад Русского музея. По дороге встретили Г. С. Вер<ейского> и пошли вместе с ним. Рассказывал ребятам о Калло и показывал его произведения.
Начал читать монографию о Abraham Bosse[883].
Получил письмо от С. А. Лопашова[884]. Просит прислать ему рисунки в красках Вас<илия> Ив<ановича> Денисова к сказкам «Рыбак и рыбка» и «Фомка-богатырь» (для издательства «Созвездие»), и дальше фраза: «Издательство намерено выпустить эти сказки в память умершего 1 мая этого года Вас. Ив.»[885].
Эта весть потрясла все мое существо. Милый, бедный мой Василий! Сколькими светлыми минутами моей жизни я обязан тебе. Да будет память о тебе жива во мне до моей гробовой доски. Тебе я обязан тем огнем искусства и красоты, который ты возжег во мне; да и только ли этим я обязан тебе!
Второе, грустное известие принес Г. С. Верейский: сегодня утром заходила Юл<ия> Евст<афьевна> (к Нотгафту) и сообщила, что Б<орису> М<ихайлови>чу очень плохо, температура доходит до 40. Доктора не могут еще определить, что такое у него — не то кишечное, не то почки. Он сам все опасается, что у него отек легких (!). Завтра пойду навестить его.
Г. С. (а затем и Алекс<андр> Ник<олаевич> Бенуа) рассказал интересную историю, имевшую место в субботу в Об<щест>ве друзей старого Пет<ербур>га[886]. Обсуждался вопрос о перенесении античных скульптур из Павловска в Эрмитаж. Было «честь-честью», но вот выступил П. П. Вейнер и сказал, что-то вроде того, что он находит неприличным факт обращения Талепоровского к Павл<овскому> исполкому после того, когда это решено уже столь авторитетным органом, как Совет Эрмитажа. Тогда В. П. Зубов заявляет, что он, как член партии, не может допустить, чтобы так говорилось непочтительно о власти. Тут не выдержал и вспылил Алекс<андр> Ник<олаевич> Бенуа, раскричался, застучал кулаком и заявил, что здесь «пахнет Чека», выбежал из заседания и даже впопыхах надел чужое пальто. Дальше произошел уже примирительный обмен «разъяснениями», после которых Зубов заявил, что считает себя удовлетворенным и инцидент — исчерпанным. «Это меня не касается», — заметил П. П. В<ейне>р[887].
Вечером — заседание прав<ления> дома, а затем «коммунальное» срезание сирени в нашем садике.
Сегодня — день заседаний (боже, когда же им конец?!). Утром в Эрмитаже (общее собр<ание>, выборы месткома, в который чуть было не попал я, но, к счастью, удалось отвертеться). Затем со Стипом пошли в Русский музей — здесь было боевое крещение — я попал сразу на 2 заседания, одно общее (выборы делегатов в конференцию при Сорабисе) и другое — Художественного отдела. Последнее затянулось на 3 часа. Много «вермишели»; наиболее интересным было сообщение о прибытии 5 ящиков с иконами Кирилловского Ферапонтова монастыря (из Череповца)[888]. Вчера было решено чествовать в особом заседании Н. П. Лихачева по поводу юбилея его ученой деятельности[889]. Оказывается, что на официальном чествовании Лихачева в Акад<емии> ист<ории> мат<ериальной> культуры в воскресенье Русский музей оскандалился — не было адреса и Сычеву пришлось выступать экспромтом. Из музея мы с Дм<итрием> Ис<идоровичем> и Ст<епаном> Петр<овичем> отправились вместе на Марсово поле, расстались со Ст<епаном> Петр<овичем>, а я затем пошел к Борису Михайловичу. (Между прочим, сегодня исполнилось 17 лет Ирине Кустодиевой.) Сегодня ему несколько лучше, а вчера было совсем плохо, так что доктора находили у него даже признаки тифа. Разразилась гроза. Вечером пришел Ф. Ф. Нотгафт. Он несколько детальнее рассказал про инцидент Зубов — Бенуа — Вейнер. Вейнер, не отказываясь обсуждать вопрос о перевозе статуй принципиально, выразил мнение о неприличности факта жалобы в Исполком на увоз статуй, раз этот вопрос был решен в высокоавторитетной комиссии с представителями Эрмитажа. Эта фраза и вызвала дикую выходку Зубова, заявившего, что он, как член партии, не может допустить таких выражений по адресу органов власти[890]. Тут уже вспылил и оставил собрание Ал. Н. Бенуа. Затем Зубову было разъяснено, что слово «неприлично» отнюдь не может быть отнесено по адресу Павловского исполкома, а является направленным к действиям администрации Павл<овского> дворца-музея (Талепоровского)…
Ф. Ф. рассказал, что представители торговой делегации, приехавшие из Германии, уезжают «несолоно хлебавши» домой с тем же пароходом. Они хотели съездить в Москву и выхлопотали себе вагон, два дня их продержали на путях Н<иколаевской> ж<елезной> д<ороги> и за двое суток подали счет на 12 млрд (!!). Тем сказка и кончилась…
Идя домой, ¾ часа не мог пройти через Литейный. Вели четыре огромнейших толпы под эскортом пеших и конных войск. Толпа, около 2500 человек, была арестована у здания Дворянского собрания, где проходит суд над «церковниками» (митрополитом и пр.)[891]…
Утром был в Эрмитаже. Затем в 1 час. прошел в Русский музей, где помогал Дм<итрию> Исид<орови>чу по устройству выставки Е. И. Нарбута[892]. Я закантовал и заделал в рамки 9 рисунков Нарбута, из которых несколько только что при мне, принесенных С. К. Исаковым и принадлежащих {81}
П. Д. Эттингер прислал Д. И. Митрохину пачку проспектов заграничных изданий[893]; из них видно, какое огромное множество художественных книг сейчас выходит в Германии и как дешево. Мы совершенно не можем конкурировать с заграницей. Как развито сейчас книжное искусство (графика).
Вечером рисовал Кусю.
Пришел Г. С. Верейский со своего сеанса портрета. Побеседовали и покейфовали, а затем я и Куся пошли его проводить, доведя до самого дома. Назад пошли по Неве, чудный теплый вечер, тихая Нева в закатных красках. По дороге, у Летнего сада, встретили В. Д. Замирайло. Он жалел, что ему не удалось зайти ко мне перед тем, как я написал мою о нем статью.
Увидел Кусю на фоне Невы и пришел в восторг от великолепного фона для портрета…
В Русском музее перенес весь выставочный материал (Нарбут) в новое помещение. Затем пришел Д. И. Митрохин, с которым распределили материал по комнатам. Пришла Куся, с которой сходили за пайком в Кубу.
П. И. Нерадовский рассказывал о своем разговоре с Алекс<андром> Н<иколаевичем> Бенуа по поводу предположения Русского музея устроить выставку его произведений. А<лександр> Ник<олаевич> искренно испугался, говорит: что это? Погребение заживо? Потом обсуждали вопрос спокойнее, но все же Ал<ександр> Ник<олаевич> говорит, что очень не любит и боится скопления своих вещей[894]. С удовольствием смотрит других в большом количестве, но свои работы в массе его пугают, беспокоят.
В Эрмитаже Г. С. Верейский начал раскладывать Рембрандта из собр. Ровинского[895]. В остальном отделение приведено в порядок и в воскресенье его можно будет открыть. Пришла Куся, с которой вместе чудно прогулялись, заходили в «Катнас» и несколько книжных магазинов. Прошлись по Гостиному двору и облизывались на всякие сласти. Вышла книга Н. Евреинова «Нестеров» в изд<ательстве> «Третья Стража». Весь облик (текст, иллюстрации и формат) издан Бутковской[896]. Очевидно, книжка была до революции совсем готова, но затем залежалась и теперь (ц<ена> 3 500 000 р.) узурпирована. Затем в изд<ательстве> «Парфенон» о Леонардо да Винчи под редакцией А. Л. Волынского (600 000 р.), Беляева «Глазунов» с литографиями Г. С. Верейского[897] и № 2 «Утренников».
Пошел в Русский музей на заседание О<бщест>ва любителей художественной книги. Меня проводила Куся, подождавшая до конца заседания в саду Р<усского>м<узея>. М. В. Добужинский принес партию детских книг (старых), среди них есть очаровательные образцы. П. Е. Рейнбот рассказал нам историю своего ареста и освобождения, полную потрясающих драматических моментов и такой жуткой «пинкертоновщины», что перед ней бледнеют всякие выдумки изобретательного Конан Дойля[898].
Домой возвращались с Д. И. Митрохиным, а затем зашли к Д. А. Лутохину, с которым интересно побеседовали, — он дал мне только что вышедшую книжку «Утренников» и 3 номера «Экономиста»[899]. Просил для следующего номера написать о Борисе Григорьеве, Александре Яковлеве, некролог о В. И. Денисове и отзывы о новых книгах по искусству[900].
Передал мне письмо Бориса Григорьева к нему в качестве материала. Привожу его целиком:
Paris, 6/V, 922
11, rue des Sablons (XVI)
Дорогой друг!
Спасибо Вам за письмо, что вспомнили. И я никогда не забываю о родине. Всеми силами готов идти Вам навстречу. Прилагаю мой портрет, также кое-что из фотографий с моих работ. Боюсь только, что все это не дойдет до Вас. Заказные письма из Франции не принимают еще. Но кое-что Вы смогли бы найти и в России. Много моих картин и рисунков находится у Исаака Израил<евича> Бродского (художника). Обратитесь к нему. Думаю, найдете общих знакомых, у кого есть мои книги «Intimité» и «Расея»[901].
К сожалению, мне очень трудно рассказать Вам о моих взглядах на искусство и еще труднее о самом себе. Если бы Вам удалось узнать кое-что от моих учеников в Москве (1-е свобод<ные> Государств<енные> художеств<енные> мастерские на Рождественке[902]), это было бы лучше. Скажу только, что в рисунке по-прежнему верю в линию как форму. В живописи есть новые достижения. Портрет для меня очень важен. Я — реалист, испытавший на себе все измы и сейчас вне всяких теорий и исканий преследую, как окончательное достижение, выявления. В портрете — это еще яснее сказывается. Тут еще и другая цель: сорвать маску и показать сокровенное. Таковы мои последние работы с: Шестова, английского епископа Wedgwood, герцогини Лейхтенбергской, Габби, Шапиро, Ашхен Меликовой, Моисси, F. Gatfaünd, А. Сергеевой, апаша, комиссара, революционера и все работы из цикла «Люди» и «Лики России»[903]. К сожалению, не могу Вам прислать европейских журналов и книг, мне посвященных. Могу лишь указать какие: Wieland (Berlin, Munchen,1920), Rasseja (Berlin, 1921, Efron Verlag), Russische, Erotic (Munchen, 1921), Die Dame (Berlin, 1921), Art et Decoration (Paris, 1921), Art et Decoration (New Jork), etc…
…{82} упомянуть еще портреты наиболее, пожалуй, сильные: Брешковской (бабушки революции), портреты сына моего берлинский и парижский, оба автопортрета и портреты Мейерхольда и Шаляпина[904] (у Федора Ивановича есть фотографии с моего портрета, очень удачные, попросите у него от моего имени и передайте ему мой поцелуй. Если бы Ф. И. мог мне прислать одну из фотографий в Париж, у меня нет ни одной? У Всеволода Эм<ильевича> Мейерхольда тоже есть фотография чудесная, он Вам ее даст для воспроизведения, передайте и ему мой поцелуй. Замятин Евг<ений> Ив<анович> мог бы Вам многое сказать касательно меня, передайте ему наш привет и, если сможете, миллион поцелуев, от каждого из нас, а нас трое. Получил ли он мое письмо?
Думаю, что мы с Вами еще спишемся, если только я сам скоро приеду в Петербург, куда давно тянет. Дай Вам Бог сил и здоровья. Сейчас везде плохо, но дома всегда лучше, — Вы же дома. Привет всем, кто меня знает. Вы правы — я русский, русский и люблю только Россию![905] И ничего нет у меня общего, как пишете, ни с Ропсом, ни с одним французом или немцем.
Крепко жму Вашу руку и жалею, что незнаком с Вами, кто задумал так широко: о «Молодой России». Спасибо, что и меня не забыли. Ваш Б. Г.
P. S. Я, Яковлев, Судейкин и А. Бенуа сделаны членами Salon d’Automne’a.
Я, Яковлев, Судейкин и Шухаев приобретены в Люксембургский музей[906].
Были в Русском музее: я, Д. И. <Митрохин> и П. И. <Нерадовский> составили записку с протестом против отобрания Польшей (по договору) б. библиотеки Станислава Августа, входящей сейчас в состав библ<иотеки> Академии художеств (основной фонд гравюр). Собрание Ст<анислава> Авг<уста> было приобретено от племянника С. А. Понятовского, входило несколько времени в состав библ<иотеки> Варш<авского> университета и затем около 90 лет уже находится в Ак<адемии> худ<ожеств>[907].
Говорили о статье Н. Н. Пунина о «Мире искусства»[908]. П. И. рассказывал, как много он говорил с Пуниным еще в бытность его в иконописном отделении[909] о том колоссальном влиянии, которое имело о<бщест>во «Мир искусства» на сдвиг художественного и культурного сознания поколения рус. живописцев. Я сообщил свои факты, почерпнутые из бесед с Бор<исом> М<ихайлови>чем. Между прочим, Петр Иванов<ич> сообщил мне фамилию того японского художника, про которого мне говорил Бор<ис> Мих<айлович> и который «пропагандировал» родное искус-ство среди своих академических товарищей; его звали Идо. П. И. особенно помнит одну гравюру — японец с фонарем, стоящий на черепахе[910].
С Д. И. Митрохиным прошли на выставку «Мира искусства». Видел Ф. Ф. Нотгафта, передал ему экз<емпляр> «Утренников» — очень одобрительно отозвался о моих статьях о Кустодиеве и о Замирайло. Передал мне приглашение Б. О. Харитона (ред<актор> «Литературных записок»[911]) написать ряд статей для «Лит<ературных> зап<исок>» о новых книгах по искусству и о новых художественных книгах. Я прочел пресловутое письмо Корнея Чуковского к Алекс<ею> Н<иколаевича>Толстому[912] и статью Пунина о «Мире искусства»; первая пахнет доносом, вторая — просто ахинея и бездарная жвачка ничего не выражающих общих мест.
По дороге заходил в книжные магазины, видел две новые тетради литографий Владимира Соколова «Старая Москва» (за 4 милл<иона> р.) и «Уголки Сергиева Посада» (М., 1922), а также альбом Юона «Россия» (литогр<афии>). Работы Соколова не лишены приятности, но не всюду ровны и четки, а Юон — определенная гадость[913].
Утром я, идя домой, заходил в «Petropolis», видел 2 альбома офортов Калло и его школы. Дорогие: сюита персонажей ит<альянской> комедии и маленькие «Мучения св. апостолов»[914], остальное — отчаянные contrefacons{83} и подделки. Общая стоимость 125 «лимонов». Все листы носят знак коллекции (*){84}.
(Книга «Международные проблемы etc…». М., 1922, изд<ательство> «Берег», 2 издательских знака раб<оты> худож<ника> Л. С.[915])
Заходил в Дом литераторов, познакомился с Борисом Осиповичем Харитоном, с которым условился написать ряд статей о художественной стороне современных книг[916].
Вечером прочел книгу В. Лобанова «1905 год в русской живописи»(изд<ательство> Гржебина, М., 1922), данную мне на отзыв Б. О. Харитоном. Пустая, бессодержательная книга. Такой чудесный материал и так неиспользован! По существу, нет ничего, ряд спорных и априорных утверждений о том, что художники не умели или не хотели замечать революции и пр. Центральной фигурой у автора рисуется С. В. Иванов с его довольно посредственными произведениями и совершенно не отмечена роль петербургской группы (журналов «Зритель», «Жупел» и др.)[917]. Задача как бы сужена самим заглавием… «в русской живописи» (почему не в искусстве), но и в этих рамках не исчерпана.
Сделал 3 рисунка с Куси.
Дежурил в Картинной галерее Эрмитажа. Сегодня открылось наше гравюрное отделение. Г. С. Верейский великолепно подобрал серию листов Рембрандта, выставил также Геркулеса Зегерса и Рогмана[918]. Я получил письмо от профессора А. А. Сидорова, приславшего мне два своих ксилографических ex libris’a: один для музея книги, другой — для библиотеки Н. Орлова. Рекомендует мне свою слушательницу Каптереву и сообщает о подготовленной им к печати большой книге «Рисунки старых мастеров в России»[919].
Беседовали с С. Н. Тройницким; он надеется, что ему удастся отстоять гравюрный кабинет Академии художеств от польских притязаний. С ним вместе едет и Александр Н<иколаевич> Бенуа. С. Н. считает только что вышедший альбом портретов Г. С. Верейского «самым значительным» из всех литографских альбомов последнего времени[920]. Помимо художественной ценности, он ему кажется чрезвычайно крупным явлением, как памятник иконографический и «бытовой».
К Г. С. Верейскому обратился Э. Ф. Голлербах с просьбой дать сведения о себе и предоставить свои работы для его статьи в «Жар-птице»[921]. Ф. Ф. <Нотгафт> советует не давать для воспроизведения литографий, а дать рисунки, т. к. находит, что литографии не следует воспроизводить другими способами.
Из Эрмитажа вместе с Жоржем прошли к Б<орису> М<ихайлови>чу. Ему лучше и он сидит в кресле, но самочувствие его удрученное и болезненно-раздраженное, о работе даже думает с отвращением, сидит у окна с биноклем и возмущается проходящими рожами. Вся Россия ему представляется в галифе, френче со звериноподобной физиономией, которую он «не приемлет никак». Я снес ему фотографию с Пуссена и № 2 «Утренников». Говорили о последних новостях. Между прочим, К. Чуковский, нашкодив, старается «обелить» себя и пишет унизительные извиняющиеся письма Волынскому и другим. Б. М. рассказал, что, по словам Ермакова, роль Чуковского около Репина в Куоккала была весьма противная: низкопоклонство, подхалимничанье, чтобы выудить несколько рисунков и сделать себе на Репине карьеру[922].
Произошла сцена болезненного раздражения Б. М. на дочь, вызванная его ужасным нервным состоянием. Я ушел, причем Юлия Евстафьевна проводила меня почти до Троицкого моста.
Получил от Г. С. Верейского ксилографию Больдрини с Тициана «Самсон и Далила» (а ему отдал Пиранези «Isola Tiberina»)[923].
Вечером писал статью для «Литературных записок» о последних литографических изданиях[924].
В Эрмитаже с Жоржем рассматривали некоторые офорты Callot, так как соблазняемся купить из собрания «Petropolis»’a сюиту «I Balli <di Sfessania>» и мучения Апостолов.
Пошли с ним в Русский музей, где я с Д<митрием> Ис<идоровичем> <Митрохиным> разбирали материал для выставки Нарбута и наметили 5 вещей для съемки и помещения в каталог выставки.
Заходил в «Petropolis» — детальное рассмотрение офортов Callot меня разочаровало — почти все копии (идущие за оригиналы!) и цены кусательные!
Вернувшись домой, почувствовал себя столь разбитым, что прилег и крепко проспал до 11 часов.
Писал статью о литографских изданиях последнего времени.
Читал G. Seailles — «Ватто»[925].
В Русском музее вместе с Ф. Ф. Нотгафтом планировали в турникетах репродукции произведений Г. Нарбута. Затем я попал на заседание Совета художественного отдела, а вечером в очередное заседание уполномоченных в Кубу. Вернувшись домой, писал статью о литографиях для «Литературных записок».
С Эрн<естом> Карл<овичем> Липгартом говорили о поездке С. Н. Тр<ойницкого> и Ал<ександра> Ник<олаевича> Бенуа в Москву для отстаивания в Польской согласительной комиссии собрания гравюр Академии художеств[926]. По этому поводу Эрн<ест> Карлович коснулся грустного мартиролога этого собрания. В Париже много лет назад он был знаком с маленьким русским художником, пенсионером Академии, неким Малышевым, сыном академического натурщика. У этого Малышева были первоклассные рисунки знаменитых мастеров, как, напр<имер>, Буше, Альдегревера и др. Оказывается, что г.г. профессора Академии настолько бесцеремонно обращались с собранием рисунков Академии и настолько недооценивали (!) их значения, что раздавали (!) их за услуги академическим натурщикам. Таким путем и к Малышеву попали эти чудные листы! Э. К. полагает, что не много хорошего осталось из собрания Станислава Августа Понятовского.
Я занимался рисунками Калло; сделал несколько прорисей.
Вечером закончил статью о «Художественной литографии в современных изданиях» и написал рецензию на книгу В. Лобанова «1905 год в русской живописи» (для «Литературных записок»)[927].
Был в Русском музее, работал вместе с Ф. Ф. Нотгафтом по устройству выставки произведений Нарбута. Туда заходил Я. М. Каплан, показавший только что им приобретенный альбом литографий (ранних), где есть чудесные листы Гаварни, Девериа, Буальи, Адама и других мастеров. Был и Н. Е. Лансере, приносивший несколько гравюр, которые хочет ликвидировать, меня он соблазнил одним листиком O. Borgiani (из «Библии Рафаэля»).
Георг<ий> Сем<енович> Верейский рассказывал об экзамене, который он устроил для своих слушателей Академии художеств[928]. Не экзамен, а сплошная юмористика (если не было б так грустно!). Никто, что называется, ни «в зуб толкнуть», да и правда сказать — русских руководств никаких, а иностранными языками никто из них не владеет; к тому же регулярно посещали лекции всего 4 человека. Особенно эффектен был ответ одного студента (старосты курса). На вопрос Г. С. перечислить наиболее значительных мастеров гравюры ХV века в Германии он сказал: «Шопенгауэр» (вместо Шонгауэра!).
Был в заседании О<бщест>ва любителей художественной книги — выбрали 7 новых членов. П. Е. Рейнбот принес много новых детских книг[929]. Вечером начал статью для «Среди коллекционеров» (о «Мире искусства»). Читал Г. Сеайля «Ватто».
Утром был в Р<усском>музее и работал по устройству выставки Нарбута с Д. И. Митрохиным. Заходил к П. И. Нерадовскому, который начертил мне несколько планов имеющихся квартир. Затем пришла Куся. С нею прошлись в «Катнас», выпили кофе с пирожными в кафе «Уют»[930], а затем пошли вместе с В. К. Охочинским в О<бщество> п<оощрения> художеств. Яша Каплан показывал моды последнего времени (майские). Есть замечательные рисовальщики не без русского влияния (Бакста, Б. Григорьева и пр).
Дома награвировал маленькую ксилографию «Куся читает книгу», и сделал 1-й оттиск[931].
Отправил письмо Лазаревскому. Читал «Ватто» (кончил).
Весь день провел дома. Рисовал Вадю (1 рисунок) и Кусю (9 рисунков).
Сегодня закрылась выставка «Мира искусства». Прочел биографию кардинала Ришелье.
Печатал новую гравюру.
В пятницу 23.VI обворован Юсуповский музей, выкрадены 3 картины: Панини, Франческини и Карл Ван Лоо, и более 100 миниатюр, табакерки и проч.[932] И немудрено: охраны никакой, а вся эта мелочь была слишком открыта и заманчиво выставлена. Ерыкалова предупреждали и советовали припрятать вещи этого порядка, но он все отмахивался знаменитым русским «авось» и «ничего».
В Эрмитаже работал над рисунками Callot. Приехал Алекс<андр> Н<иколаевич> Бенуа из Москвы, рассказывал про битвы из-за Академического собрания в Польской комиссии; положение не особенно твердое, — слабое место русской стороны в том, что ссылки на «мировое» значение этих (академических) собраний парируются поляками в том смысле, что, мол, академ<ические> собрания в целом распылены, раскиданы и потому странно говорить о их неприкосновенности… Этот пункт совершенно неожиданно дал Петербургу большой козырь в отношении ускорения возврата в Питер Кушелевской галереи[933]. Полякам было указано, что собрания находится в Москве случайно (эвакуация) и их возврат решен в положительном смысле. Тут Алекс<андр> Ник<олаевич> «спровоцировал» И. Э. Грабаря — «Вероятно, И. Э. может подтвердить это?» Грабарь: «Да, да!» С. Н. должен как раз сегодня быть у Н. И. Троцкой и говорить о снятии Кушелевских картин со стен Румянцевского музея, их упаковке и отправке в СПб. …
Заходил к В. К. Охочинскому, с которым прошлись по Невскому, заходя в книжные магазины. Я зашел на выставку «Мира искусства», а оттуда брел по Невскому, Литейному, Бассейной и Надеждинской, заходя во все книжные магазины. Не имея ни копейки, щелкал зубами на хорошие книги.
Вышла «Новая русская книга», № 4, изд<ательство> Ладыжникова (Берлин)[934]. В магазине Дома литераторов (на Литейном) видел книгу Ж. Г. Вибера «Научные сведения по живописи» (600 000 р.)[935]. В магазине «конфискованных» книг (б. Сытина)[936] встретил знакомого приказчика от Вольфа — помнит отца. Говорит, что Вольф теперь в Висбадене издательствует и сюда не собирается.
Просматривал книгу Кравченко «Ex libris»: ксилографии изумительные, но цена! 2 500 000 р. за малюсенькую книжонку![937]
Зашел в Дом литераторов и получил от Б. О. Харитона только что вышедший 2-й № «Литературных записок». Не знаю, где будет печататься № 3, т. к. 5-я Гос. типография закрылась.
Заходил к Д. А. Лутохину, но не застал дома.
Ночью дежурил в Эрмитаже с П. П. Дервизом. Вечером туда заходили С. П. Яремич, Г. С. Верейский и М. Д. Философов. М. Д. рассказывал подробности о краже в Юсуповском музее. Украдено художественных предметов всего 133 и, кроме того, срезано сукно с биллиарда, унесены биллиардные шары и пр. Очень много пропало хороших миниатюр, главным образом французских ХVII — ХVIII вв. и табакерок. Но табакерки у Юсуповых были сравнительно худшего качества. Вырезаны 3 картины: Панини, Франческини и К. Ван Лоо.
После дежурства чувствовал себя усталым и никуда не пошел. Весь день рисовал с наслаждением, моделью мне служила Куся. Сделал довольно много рисунков, некоторые из них удались.
Вечером заходил Д. А. Лутохин, заплативший мне в счет гонорара 5 000 000 р.
Весь день рисовал и сделал ряд довольно удачных рисунков. Вечером в нашем доме разыгралась кровавая драма. В одну из квартир забежал преследуемый милиционерами пьяный субъект, оказавшийся коммунистом. Его «осадил» целый отряд, он отстреливался и ранил одного милиционера в руку. Затем начался обстрел квартиры, после которого он сдался.
В 12-м часу, выглянув из окна, увидел Ст<епана> Петр<ови>ча Яремича, направлявшего стопы домой; зазвал его к себе; посидели поболтали, он находится в постоянной панике: придя домой, найти квартиру свою разграбленной. Показал мне свое последнее приобретение (за 1 млн р.) — альбомный рисунок, акварель начала ХIХ века (вероятно, Мартынова) и рисунок an trait{85} «Каин» (Сапожникова?). Прочел «Лампады незажженные» Анны Марр (чепуха!).
Был в Русском музее. Д. И. в смятении: дан «боевой приказ» открыть выставку к воскресенью. Я подклеил много листов для турникета и подобрал остальные. Началась навеска оригиналов. В саду начал рисунок, который мне помешал закончить дождь… Д. И. просил меня «написать страничку» о Нарбуте к открытию выставки, но мне, ей-богу, нет времени![938]
Вечером писал журналы заседаний правл<ения> дома и О<бщест>ва любит<елей> худож<ественной> книги.
Рисовал Кусю.
Начал читать A. Valabregue «Abraham Bosse»[939].
Был в Эрмитаже. Показывал Картинную галерею американцам во главе с профессором Гольдером. Вместе с нами сначала ходил С. Н. Тройницкий, а затем С. М. Зарудный. Заходил в «Катнас»; В. К. Охочинский ликвидировал там свое дело[940]. Вечером был в заседании О<бщест>ва любителей художественной книги. М. В. Добужинский доставил новую партию детских книг. Домой шел с Яшей Капланом.
Вечером писал статью для «Среди коллекционеров». Читал об Abraham Bosse.