Утром пошел к Нотгафт — Верейскому[304] к условленному времени, т. е. к половине 12-го. Застал Ф. Ф. и Г. С. вставшими с постели. Пошли с Г. С. к Ершову. По дороге Г<еоргий> Сем<енович> вспоминал, что с Торговой, Английским и вообще этим районом у него всегда связываются самые яркие воспоминания его молодости. Первый приезд в СПб. в 1904 году[305]. Остановился у бабушки, которая жила на углу Английского пр. и Торговой. Это было время выставки «Мир искусства». Он ходил как в угаре, потрясенный. До этого он в Харькове по журналу уже был подготовлен к искусству Сомова, Бенуа, Добужинского… И тут воочию он увидел подлинники, да еще самые сильные. Он переживал какое-то неизъяснимое волнение; по вечерам долго не мог заснуть, а на следующий день снова шел на выставку. Сам пытался работать, подражая Добужинскому. Напротив был извозчичий двор, и ему все рисовалось, как бы он это сделал в «духе» Добужинского. Картины Сомова его потрясали изумительным свежим чувством природы, и теперь, глядя на них, он снова, хотя и не с таким энтузиазмом, переживает это чувство.
Второй раз — Петербург в 1909 году. Снова остановка у бабушки. Снова сильные переживания и чувства. Увлечение Еленой Николаевной[306]. Уходил из дома, когда бабушки не было дома, уходила по лавкам, хлопоты по хозяйству; возвращался поздно — когда бабушка уже спала. Почти не виделся с нею. Бабушка спрашивает: «Где был?» — «У Кареевых». — «Скажи, у Кареевых есть дочь?» — «Да… есть одна, но и сын тоже есть!..» Позже, когда приходилось бывать в этих краях, в нем всегда вставали эти воспоминания.
Пришли к Ершову. Он нас встретил в передней. Одет в свитере. Жена пела. Познакомились с женой (Акимова по сцене). Тут же бегает 5-летний карапуз — сын. Играет с деревянной пушкой. Иван Васильевич провел нас в кабинет. Рояль, стены в картинах. Ционглинский, Вахтер[307], сам хозяин… У стены, против окон, колоссальный портрет И<вана> В<асильеви>ча в «Зигфриде» работы Б. М. Кустодиева[308]. Молодое вдохновенное лицо, скалы… левая рука протянута вверх. Что-то вызывающее. Первоначально Б. М. предполагал изобразить сцену вызывания Фафнера, а затем ему представилось, что он призывает Брунгильду. Окончено, в сущности, только лицо, фигура — почти. Скалы, особенно первый план, недоделаны. Портрет очень «сильный», одно из удачных произведений молодого Б<ориса> Мих<айловича>, и Ершов молодой, полный сил и задора…
Ив<ан> Вас<ильевич> хочет просить Б<ориса> М<ихайлови>ча (будет у него в пятницу) закончить и несколько перекомпоновать портрет (скалы). Не совсем его удовлетворяет выражение рта, в котором он представляет больше восторженности. Непременно надо снять портрет в настоящем виде. Он уже история и по отношению к Кустодиеву и Ершову. Если Б. М. перепишет, это будет уже не тот Кустодиев и не тот Ершов. «Боже, как я был бы счастлив! Уж я бы постарался… побрился бы… Помолодел вот так!» (жест и мимика!)…
Портрет Рахманинова работы Ционглинского сочный, нервный, великолепен свет, дрожание его, масса «воздуху». И. В. мечтает продать его в Америку, где гремит сейчас слава Рахманинова и «советы его оплачиваются звонким металлом». Продать, как выход для приобретения средств для поездки за границу и жизни там. В Америке это имеет смысл. Продать здесь, в Третьяковку, — «Да, это тоже можно, но музей без средств, денег не может дать сколько действительно он стоит…»[309].
Работы самого И. В. Ершова. Его известный автопортрет[310], портрет Ционглинского[311]. Особенно хорош портрет его тестя — генерала[312]. Как сказал Г. С., в нем есть что-то французское. Прекрасны красочные соотношения, китель хаки, кресло красного дерева. Хорош и портрет тещи. Маленький этюд — жена у окна, настроение весны, очень схож и свеж по краскам[313]. Хорош неоконченный портрет брата Ционглинского[314]. И. В. показал и последние свои работы, один автопортрет en face положительно отличен. Другие слабее, какие-то беспокойные аккорды красок, холодные тона. «Вот куда я теперь пошел и почему так? Плохо, плохо! Ужасно! Но в этом автопортрете (полуоборотом к зрителю) я выразил всю глубину моих современных мук, моего падения (упадка) и страданий душевных… Не смотрите!» Перевернул задом.
Что-то беспокойное в нем… Страдания по ушедшей молодости и силе. Затаенное чувство уязвленного самолюбия… Ершов — создатель вагнеровского репертуара, Ершов — былой кумир… и теперь певец со «спавшим» голосом, с которым едва считаются…[315] Жестокая несправедливость к артисту!.. Г. С. мечтает своим альбомом восстановить справедливость; нельзя так «швыряться» талантами, которые завоевали себе право на вечную благодарность и уважение…[316]
«Мне жаль моего погубленного дарования (живописца)», — сказал И. В., и действительно, займись он живописью более систематично, из него, несомненно, выработался бы «недюжинный» художник…
Провел нас в другую комнату. Еще автопортрет по заказу оркестра Мариинского театра. Не закончен еще. Опять следы глубокой скорби…
Я просил у И. В. его автографа на снимке с него, который принес. Это его тронуло, но застало врасплох. Просил оставить, так как не хочет написать банальности. Сегодня он и жена участвуют в вагнеровском концерте в большой филармонии[317].
Все уговаривал нас с Г. С. посидеть. «Я неразговорчивый, но я так рад вам. Сегодняшний день — праздник для меня». Г. С. говорит (потом мне), что, м. б., он сегодня будет «в ударе», хорошо споет. Так приятно ему было доставить радость, подбодрить его.
Извинялся, что якобы «напрашивается» со своим портретом (кустодиевским). Я его разуверил — инициатива от нас, нам хочется иметь портрет в книге; хочется вдвойне как портрет Ершова и как ранняя работа Б<ориса> М<ихайлови>ча.
Грабарь просил продать Третьяковке его портрет кисти Ционглинского. «Но я не мог! Большая, огромная честь, но я не могу взять денег, и как ценить его?»[318]
Зашли в литографию Ильина. Г<еоргий> С<еменови>ч сдал последние листы своего альбома (фронтиспис и оглавление. Закончил вчера!)[319].Посмотрели еще не переведенные оригиналы; из них я еще не видал портрета Алекс<андра> Н<иколаевича> Бенуа. Один из лучших листов. Совершенно «серовского» порядка!..
Метранпаж обещал отпечатать 10 экземпляров забракованного портрета М. В. Добужинского. Я тоже получу оттиск, который будет большой редкостью…[320]
Г. С. подарил Ершову сделанный им портрет-рисунок. Воспользуется им отчасти для будущей литографии. Хочет сделать только другой поворот плеч; более характерный для Ершова.
Расставшись с Георг<ием> Семенович<ем>, прошел к маме. Боже! Какие страдания — жизнь этой проклятой зимы для такой глубокой старухи!.. Больная, живущая сверх силы… и еще дает уроки!![321]
Заходил в Общество. Получил от Н. Е. <Добычиной> гонорар, 3 миллиона рублей за плакат[322]. Виделся с Ив<аном> Мих<айловичем> <Степановым>, которого очень просил устроить съемку ершовского портрета. Ив<ан> Мих<айлович> показывал литографии Анны Петровны. Я далеко не обольщен ими. Ив<ан> Мих<айлович> ждет «нескольких вступительных слов» к альбому А. П. Остроумовой от Алекс<андра> Н<иколаевича> Бенуа. Некоторые листы ее положительно слабы, порой даже наивны, напр<имер> дым от буксиров на Неве{38}, вот так![323]
Заходил в «Petropolis», видел ксилографск<ие> доски 3 шт., за которые владелица просит 1 247 000 руб. (sic!). (Доски принадлежат М. Я. Чемберс.)
Вернувшись домой, получил очередное удовольствие — скалывал с Кусей лед с панели по Воскресенскому пр., «на урок» — 1 сажень.
Вместе с Г. С. Верейским был у Бориса Михайловича. Застал у него М. В. Добужинского, рассматривающего линографии Б<ориса> М<ихайлови>ча («Продавца шаров» он подарил по оттиску Г. С. и М<стиславу> В<алерианови>чу).
Мих<аил> Мих<айлович>: «Да, я вам должен рассказать про первое произведение Бориса, за которое ему пришлось претерпеть. Мать отодрала его руки, а нянька здорово выпорола. Нарисовал он у нас на заборе против окон…» — «Что же, что-нибудь фривольное?» — «Какое! Этого у нас не было, мы хулиганили, били стекла, но от всяких фривольностей были совсем свободны. Просто он изобразил дядину (крестного отца) собаку Полкана».
Рассказали с Г<еоргием> С<еменови>чем о вчерашнем визите к Ершову. Говорили про его импульсивность, артистичность натуры. Ершов, как выразился Алекс<андр> Н<иколаевич> Бенуа, не сумел использовать своих данных. Он, несомненно, лучший певец вагнеровского репертуара и мог бы, буде пожелал, завоевать себе европейское имя. Но он не сумел, и это, м. б., к прославлению его скромности.
Мих<аил> Мих<айлович> К<устод>иев как человек очень «практический»… не верит этим эксцентричностям, считая их кривлянием и ложью. Г. С. и все мы протестовали.
«Шаляпин очень не любит Ершова, — говорит Б<орис> М<ихайлови>ч, — он утверждает, что у него всего три-четыре жеста, и это весь арсенал его сценического мастерства. Называет его психопатом».
Мст<ислав> Валер<ианович> приводит одну мелочь: «Как-то встречаю Ершова. Он спрашивает, как поживаю. „Вот весна!..“» Он приходит внезапно в восторг, хлопает по плечу и восклицает: «Поэт! Посмотрите, как он это сказал! Поэт!»
Радлов и Добужинский[324] ушли из Академии; его ученики перешли к Петрову-Водкину, заявившему, что все, чему они учились в первое полугодие, — ерунда, все начнем, мол, снова, ставит геометрич<еские> фигуры. Юл<ия> Евстафьевна особенно огорчена, говорит, что Кира ежедневно идет в Академию с «истерикой».
Б<орис> М<ихайлови>ч определяет «живопись» Петрова-Водкина и других как «иллюстрацию к их теории». Они никогда не создадут ни школы, ни произведения, которое бы стало классическим. Живописи как таковой в их искусстве нет.
Борис Мих<айлович> все работает над «Купальщицей» (собр. Шимановского)[325].
Читали стихотворение Ел<ены> Ник<олаевны> Верейской, очень понравившееся Б<орису> М<ихайлови>чу. Советует его издать с маленькими портретами, вроде валлотоновской «Книги масок»[326]. Линографиями или деревяшками. Идея не пустая; Г. С. скромничает за жену — и совершенно напрасно. Вот этот экспромт, писанный Ел<еной> Ник<олаевной> ночью, во время бессонницы:
В тиши бессонной, долгой ночи
Друзей далеких вспоминаю.
И, в темноту вперяя очи,
Невольно рифмы подбираю…
Ночь длится. Бьют часы уныло.
Я чую: сна не даст усталость…
И захотелось в Питер милый
Послать бессонной ночи шалость.
У милого Нотгафта Феди
Походка — как ходят медведи,
Но выдержка — английской леди,
Сидящей на званом обеде.
Воинов, высокий Всева
Прям, правдив и чист, как дева,
Будь он прабабушка Ева, —
Пальцем бы не тронул древа.
Как Кустодиев Борис
Милой Волги верх и низ
(И купчиху как сюрприз)
Исполняет, — крикнем: «Бис!»
О Александр Бенуа!
Вы встали выше Делакруа.
Но причесаться у Делькроа
Вам уж нельзя! Il n’y de quoi.
(Ce sont Vos rimes, — passez les moi!){39}
А художник Жорж Верейский
Изучил и тип библейский,
И дворянский, и плебейский,
И лихой красноармейский,
Только прозы всей житейской
Не познал душой рассейской.
О, моя родная Воинова Киса!
Унесёмся вместе от щей и риса
В царство знойных красок, роз и кипариса,
К звонким струям моря, к запаху нарцисса!
У Добужинского Мстислава
Душа горячая, как лава!
Но тот, кого постигла слава,
Торжествен должен быть, как пава.
Наш Константин Андреич Сомов,
Волшебник красок и изломов,
Понаписал картинок-гномов
Для новоявленных grand’ hom’ов.
О Боткина Настасия!
Где Вы — там катавасия;
Но будь в «мужчинском» классе я, —
Моя Вы были б пассия[327].
Славный длинный Эрнестина,
Лёгок, точно балерина,
В танце бурен, как лавина,
Но зато в припадке сплина —
Как его уныла мина!
Нежнейший Дэзинька Бушен
Сердца всех дам хватает в плен;
Но для него все это — тлен:
Он любит лишь салат «romaine».
Узнала я лишь прошлым летом
О трио трогательном этом,
Горячей дружбою согретом
И увлечении балетом[328].
Не извиняюсь я заранее,
Что кое-где «bon ton» превысила,
Но ведь набросков содержание
Не от меня — от рифм зависело!
И коль в ответ тальон применится
(«зуб за зуб» — мщение еврейское),
То как обрадуется пленница,
Сидящая в глуши — Верейская!
Я списал эти стихи для Ю. Е. Кустодиевой.
Речь зашла о последней книжке С. Р. Эрнста «В. А. Серов». Сошлись единогласно на том, что все писания его об искусстве слишком пресны и бескровны: неинтересно. Бор<ис> Мих<айлович> спрашивает: «Что это — биография? — Нет! Критика? — Нет! — Разбор и анализ произведений? — Нет! — Что же тогда?». «А в стилистическом смысле!» «Язык странный, будто это перевод с другого языка, все что хотите, только не русский язык!». «А скука! Скука одолевает с самого начала. Идет обзор „периодов“ русского искусства, несколько трескучих фраз; дальше читаешь — ждешь сути, а ее нет, — мысль распылилась в пустоту… Затем целая страница, беспорядочный список имен (фамилии). Совершенно как поминания за здравие или за упокой: Иван, Екатерина, Екатерина, Николай, Мария, Сидор!..»
Г<еоргий> Сем<енович> отмечает, что читать уже потому неинтересно, что не найдешь ничего, кроме пересказа «своими словами» когда-то высказанных и известных мнений Бенуа… Об искусстве можно писать только одни книги — не скучные, а яркие, блещущие (Фромантен («Стар<ые> мастера»), Э. Бернар (о Сезанне)[329]. Б. М.: «Ищешь яркого слова, кратких определений, которые в нескольких словах передали бы суть произведения; а когда начинается длинное рассуждение, в котором тонет, м. б., иногда и меткое слово, то все гибнет. Такое писание никому не нужно».
Говорили о портрете, о человеческом лице. Б. М.: «К портрету м<огут> б<ыть> сотни „подходов“, и когда берешься за портрет, так трудно иногда охватить, какая из задач тебе сейчас нужнее, ближе, более подходит…» Г. С. говорит, что внутренно он больше тяготеет к подчеркиванию характерного, к карикатуре… Б. М.: «Я знаю, вас больше всего влечет к характерности в портрете».
Г. С. рассказал один случай. Он во время сеанса портрета З. Е. Серебряковой с Р. И. Нотгафт тоже присел и сделал довольно быстрый и удачный рисунок, который П. И. Нерадовский хотел купить для Русского музея, но кредитов, как водится, не было, и Р. И. с Г. С. подарили его музею[330]. Серебрякова, посмотрев на этот рисунок, стала им восторгаться «эрнстовскими» словами: «Чудно! Чудно!»… А затем, в отсутствии Г. С., сказала Рене Ивановне: «Господи! Он с вас сделал карикатуру!»
Сама З. Е. как бы боится подчеркнуть характерное, ей кажется, что оно граничит с грубым. Вот почему ее портреты схожи не до конца. В них есть что-то недосказанное, но какой она большой художник! С каким вкусом!
Георг<ий> Сем<енович> хвалил натюрморты и пейзажи О. Э. Браза, у которого черная краска играет роль цвета.
Проходим с Г. С. по Каменноостровскому{40} площ<адь>; он вспоминает, как они — группа художников вешали украшения 1 Мая по эскизам Б<ориса> М<ихайлови>ча. Попов влез на крышу одного из домов, перекинули канат, на котором взвился стяг с рабочим (его писал Г. С.), какой он показался маленький. Работать должны были ночью. Пришли в 2 часа. Рабочие не явились. Они спали где-то в дворницкой. Рано утром, когда появились рабочие — приступили к работе. Уже пошли процессии, а они все работали.
Б<орис> Мих<айлови>ч, говоря о портретах Серова, особенно восторгался позднейшими: «За портрет Касьянова или Гиршмана я отдал бы все ранние его портреты[331]. В них (Касьян<ов> и др.) характерное доведено до вершины. И, заметьте, заказчики были недовольны именно последними работами Серова, называя их „карикатурами“».
Б<орис> М<ихайлови>ч не любит «греческих» работ В. А. Серова «Навзикая», «Европа».
Утром зашел в Дом ученых. Постригся. Странно! Почему-то в последнее время не могу отделаться от дикой «привычки» смотреть на человеческие лица и представлять себе людей покойниками, воображать данное лицо с застывшими мышцами, заостренным носом… И притом в этом у меня нет никакого «надлома», «кошмара», а просто… любопытство, что ли; не знаю, как определить лучше.
Увязался к Георг<ию> Семеновичу, направляющему свои стопы к Кустодиеву и Д. И. Митрохину.
От Б<ориса> М<ихайлови>ча прошли к Д. И. Митрохину, застали maitre’a в стеганой ермолке и блаженной температуре 9 градусов. Посидели недолго. Г. С. пришел с задней мыслью выудить у Д. И. оттиск из книжки японских гравюр Хокусая из сбор<ника> Манга[332]. Книжка у него — дублет, из которой отдельные листы раздаются друзьям… Факт, несколько противоречащий или, лучше сказать, служащий легким исключением, скупости, свойственной милейшему Дм<итрию> Иси<дорови>чу. Г. С. повел свою тактику очень умело. Как бы невзначай подошел к книжной полке и стал пересматривать книги, а затем навел речь и на Манга.
Д. И. «расщедрился» — Г. С. дал один оттиск и мне тоже 4 отличных. Вечером, дома, подклеил их на ватман.
По дороге через лед к Кустодиевым. Разговор с Жоржем Верейским. «Если бы у меня был талант к писанию, очень бы мне хотелось написать несколько парадоксальный, в афористической форме этюд в защиту „дурного вкуса“. Иногда именно то, что мы называем „дурным вкусом“, свидетельствует, наоборот, об артистичности натуры, о ее вспышках, срывах, что ли? А эти люди, которые очень боятся нарушить хороший вкус, часто страшно пусты. Следуют лишь снобистской моде; и не потому они не делают gaf’ов{41} в смысле хорошего „вкуса“, что действительно обладают таковым, а скорей потому, что боятся обнаружить скверный. Это совсем как очень пуритански „порядочные“ и „честные“ люди, которые часто не потому только не делают скверных или предосудительных поступков, что подлинно чисты душой и не могут поступить иначе, — а лишь из боязни не быть безгрешными…»
Я, со своей стороны, сказал о своих параллельных мыслях по поводу дилетантизма. О высшем дилетантизме — не в том презрительном и унизительном смысле, который ему придается обычно, — как синониму бездарности и бездарности самоуверенной и невежественной, — а совершенно в другом, какой придают этому слову итальянцы. Дилетант, как глубоко талантливый человек, но разбрасывающийся, не способный ограничить себя узкой областью какого-нибудь одного искусства, его тесными рамками, а старающийся раздвинуть эти рамки. Человек слишком культурный, чтобы быть очень узким и ограниченным. Человек большого полета и возможностей. У него сыплются блестки мысли, таланта, он швыряет их пригоршнями, мало заботясь о том, кто их поднимет и огранит, — заставит сверкать по-новому. Именно такие дилетанты оплодотворяют творчество своей эпохи… Разве Бенуа не «дилетант» в таком благородном смысле? Разве он мог когда-нибудь себя ограничить, замкнуть только в рамки «техники» своего искусства, его волнует и музыка, и театр, и прочее[333]… И везде его мнения ярки, метки и, главное, очень плодотворны.
Жорж согласен со мной. Вся группа «Мира искусства», и притом лучшие ее представители, напр <имер> Добужинский (но не Сомов!), все дилетанты[334].
Утром получил письмо от В. К. Охочинского, приглашающего меня переговорить и условиться о моем участии в журнале «Среди коллекционеров»[335].
Д. И. Митрохин сказал, со слов А. С. Кагана, что мою книжонку о его ex libris’ax всюду расхваливают, даже в какой-то парижской газете[336]. А С. Н. Тройницкий сказал, что в казанском сборнике А. Ф. Мантеля есть статья Э. Голлербаха, в которой он хвалит мой nature morte и гравюры[337].
Получил от С. Н. Тройницкого (с его автографом) путеводитель по эрмитажному фарфору[338].
Борис Константинович <Веселовский>, спасибо ему, научил меня приготовлять клей (фотографический) по следующему рецепту. В горячей воде растворить декстрин, прибавить немного квасцов и белого мыла и чуть-чуть сахару. Для дезинфекции прибавить немного раствора Тимола на спирту или 12-процентного раствора карболовой кислоты.
Е. Г. Лисенков спрашивал С. П. Яремича о серебряном карандаше. С. П.: «Серебряным карандашом рисовали до начала 16 века все. На простой бумаге серебряным карандашом (и золотым) рисовать непосредственно нельзя (очень слабо выходит), поэтому бумага подготавливалась, особым образом грунтовалась мелом с краской»[339].
Ходил в Дом искусств, где познакомился лично с В. К. Охочинским, условился дать обзор и статьи для журнала «Среди коллекционеров». Я ему попенял на несообразности и явные гафы в петербургской хронике. Оказывается, сведения о портрете «Иосифа Лаховского, изображающего гр. Д. И. Толстого» сообщил Э. Ф. Голлербах[340].
Подарил мне № 1 «Среди коллекционеров», обещал достать комплект.
Г<еоргий> Сем<енович> про Митрохина: «Митрохин очень личен в своем искусстве; оно ограничено, может быть, не так уж значительно, но в его произведениях всегда есть свой почерк, ясная индивидуальность».
Я: «Да, мал его стакан, но пьет он из него сам» (так сказано и в моей книге о Д. И. М<итрохи>не).
Ночью дежурил в Эрмитаже. До 12 час. С. Н. Тройницкий, В. И. Ерыкалов и М. Д. Философов разбирали один из ящиков собрания гр. Строганова (ревакуированные из Москвы). В нем оказались среди прочих замечательные сасанидские блюда и серебряный кубок изумительной работы Бенвенуто Челлини[341].
У меня был С. А. Абрамов, которым условились повидаться и переговорить о некоторых исправлениях моей монографии о Д. И. Митрохине[342]; а вечером, часам к 8, я посетил его, где застал Д. И. Митрохина и худож-ника Левитского (с которым познакомился), последний скоро удалился. Уговорились, что я посмотрю ко вторнику свою статью и «подчищу» ее стилистически. От услуг в этом отношении самого С. А. Абрамова я уклонился. Также мы с Д. И. отвергли сокращения фактических данных биографического характера, указав на их ценность для грядущего. Ведь всякая фактическая сторона о жизни художников, вследствие нашего типично русского пренебрежения к фактам, почти всецело утрачена. Необходимо с этим всемерно бороться, чтобы и нас не упрекнули в безразличии к своим даровитым современникам.
Вечером занялся поправками своей статьи.
Исправил и переписал исправленное в монографии о Д. И. Митрохине.
Был в Эрмитаже. Г. С. рассказал, что в пятницу с И. В. Ершовым были у Б. М. Кустодиева и оба они рисовали портрет И. В. Ершова. Г. С. начал с него литографию[343]. Я в Доме ученых встретил Л. В. Шервуда. Он вылепил колоссальную группу из глины (2-х рабочих). Осталось ее отлить из цемента, но не хватает на оплату этой работы 6000 р. золотом (по курсу дня 800 000 000 р.). Хочет ехать в Москву хлопотать, если надо, то дойти до Ленина. Я выразил сомнения, чтобы сейчас стали тратить такие деньги на памятник[344].
Купил себе несколько гравюр и литографий, книгу J. Callot (в серии «Les artistes célèbres») «Ambrosiana» и каталог Берлинского издат<ельства> «Москва»[345]. Купил 3 пальмовых доски за 1 «лимон».
Получил письмо от Василия — зовет к себе в Тр<оице->Серг<иеву> лавру, поручает мне продать Шимановскому «Райки», «На смерть Врубеля» и акварель (пейзаж старый)[346]. Здоровье его плохо. Милый, бедный друг, очень мне хотелось бы повидать тебя!
В Эрмитаже, в галерее «истории живописи», выставлены на мольбертах картины из собрания кн. Кочубея.
1. «Женский портрет» — флорентийской школы XVI века.
2. Пьетро Перуджино — «Плач о Христе».
3. Св. Семейство (тондо) — мастерской Lorenzo di Credi.
4. «Се Человек!» — Luis Morales (1510–1586) исп<анской> шк<олы>.
5. «Спаситель мира» — Хуан Хуанес (ок. 1523–1579) исп<анской> шк<олы>.[347]
Купленная мною вчера гравюра является портретом «Maria Louisa de Tassis» кисти Ван Дейка[348].
Получил еще письмо от Вас<илия> Ив<ановича> Денисова. Засыпал меня совершенно «несбыточными» поручениями, вроде валенок, полушубка, меховых штанов, спирта, портвейна, мадеры, кофе мокко etc., etc. Совершенно как ребенок! Все, что он понаписал, стоит сотни «лимонов», а пожалуй, подберется и к «апельсину»[349].
Заходил к С. А. Абрамову, уезжающему сегодня в Москву, и сдал ему рукопись о Митрохине. Через месяц обещает книгу.
Георгий Семенов<ич> сегодня начинает портрет г-жи Рахлиной-Румянцевой; предшественники его неважные — Кравченко и Штемберг[350].
Египетский отдел переезжает опять в новое помещение — бывш<ий> зал бронз и библ<иотеку> античного отдела. Будет несравненно лучше. Буча, поднятая Стипом <Яремичем>, возымела свое благотворное действие. Бедные ассирийские рельефы наконец-то найдут себе достойное и хорошее в смысле освещения место, а не в проходных сенях. Сейчас они еще стоят там, грустно подпертые толстыми досками, имея «угрожающий» вид, в смысле возможности падения. Как-то раз там остановился и разговаривал с Алекс<андром> Ник<олаевичем> Бенуа и вдруг изобразил на лице ужас и отскочил со словами: «Боже! Где мы стоим?»[351]
Получил письмо от В. К. Охочинского, который кое-что устроил в смысле освобождения аукционов ОПХ от ужасного старикашки, ведение аукционов которым так ужасно понизило материальную удачу наших аукционов[352].
Сегодня вечером Г. С. Вер<ейский> идет к Борису Михайловичу.
Был на «рождении» у Б. М. Кустодиева. Попал в половине седьмого к обеду. Были только свои, Мих<аил> Мих<айлович> и Екат<ерина> Мих<айловна>. Для торжественного случая я «подрепертился», т. е. надел жакет и «крахмал», кажется, 1-й раз за 4 года Революции, — это вызвало шуточные «восторги» присутствовавших. Борис Мих<айлович> был очень оживлен, весел, шутил — это его «хороший» день. Весь день у Б. М. поток поздравлений. Ф. Ф. Нотгафт преподнес сладкий торт с глазурной надписью «Аквилон», причем, поднося, произнес торжественное приветствие от лица издательства «Аквилон», выражая надежду о том, что сотрудничество Б. М. с издательством будет крепнуть и будет для него столь же сладко, как содержимое этой картонки (где лежит торт). Был Добужинский, подаривший свою фотолитографию и старые литографии, между прочим старых солдатиков для детей. Был художник И. И. Бродский с Озолиным (из Чека). Последний приехал поздравить Б. М. и познакомиться, преподнес 2 бутылки вина (белого и красного). Г. С. Вер<ейский> (был вчера) подарил ему «Бичевание Христа» из «Малых страстей» и Марса и Венеру Луки Лейд<енского>, Б. В. Элькан — ряд гравюр с Тициана (Lefévre), я — офорт Рембрандта «Авраам и Исаак»[353]. «Люблю праздники и подарки», — говорит Б. М. «Ты совсем как ребенок», — ласково упрекает Юлия Евстафьевна. Смеемся.
Конец обеда, распиваем вино (превосходное из погребов «Астории»). Тосты за всех присутствующих, начиная с новорожденного и кончая «биографом» его (мною). Ирина просит меня сказать туш (sic!) (вместо «спич»). «Сказал бы туш, да боюсь сказать чушь!» — отвечаю я. (Б. М.: «Браво! Браво! Вс<еволод> Вл<адимирович>!»)
Б. М. говорит, что сегодня Бродский произвел на него отвратительное впечатление. Деньги для него — всё. Когда зашла речь об издании русских типов Бор<иса> Мих<айловича> (оригиналы у Бродского)[354], то Бродский учел сейчас же то обстоятельство, что «нельзя ли, мол, и мне поживиться». Предложил «содрать» с них, т. е. с издательства, 25 % или 25 (?) экземпляров в его пользу как владельца. «Давайте разделим барыши пополам». Когда Б. М. стал ему разъяснять задачи издательства, его меценатство, то, по-видимому, Бродскому это было совершенно непонятно; как это могут люди не интересоваться деньгами? Да может ли это быть? «Неужели же вы думаете, — сказал Бор<ис> Мих<айлович>, — что за деньги все можно купить? Что у людей нет ничего выше, нежели нажива?» Спутник Бродского, Озолин, поддержал хозяина.
Перешли в мастерскую. Рассматривали подарки — гравюры. Б. М. восторгался ими как дитя! И — внос «десерта» — последняя работа Бориса Михайловича — его 1-й opus, рисованный на камне (сцена из «Грозы») «На обрыве». Восхитительно! Пока всего 3 оттиска — 1 темный и 2 светлых, один из последних он преподнес мне с трогательной и не без юмора надписью: с ….{42}
Б. М. передал мне, что он, Мст<ислав> Вал<ерианович> и Георг<ий> Сем<енович> решили исполнить целую серию (альбом) литографий на камне; хотят привлечь Замирайлу <sic!>.
Б. М. все жалуется на наших художников за то, что пропускают между пальцев и мимо глаз драгоценную действительность: «Я уж сколько упрекал Добужинского. Ведь от нашего времени, от Революции ничего не останется в иконографическом смысле. Обидно до слез! Художники утратили вкус к действительности. Буквально вот не в силах нарисовать просто сидящего человека» (указывает на меня)…
Ужин. Разъели Аквилоновский дар. Causerie{43}. Засиделись до погасания электричества (12 час.). Б. М. просил своих племянниц не звать его «дядя», а просто по имени. «Дядя! Представляется сейчас такой дядя с бородой!» — «А у тебя?» (Ю. Е.)
Я поплыл домой по ужасным лужам…
Ходили с детьми к Бурцеву[355]. Рылись в гравюрах и литографиях. Я отобрал бытовые сцены К. Трутовского, М. Башилова (илл<юстрации> к «Губернским очеркам» Щедрина) и пр. (200 тыс.) и альбом карикатур Степанова, карикатурный листок и целый альбом «Ералаш» (тоже за 200 тыс. р.)[356]. То, что себе выбрали ребята, Бурцев дал в виде приложения. Вечером у меня были А. А. Коровин и П. П. Барышников. Читал им письма Вас<илия> Ив<ановича>, показывал им акварели Вас<илия> Ив<ановича>, обменялся с П. П. Барышниковым рисунком В. И. Денисова на очень милую баталию ХVIII в. (тушь). Тьеполо, которого он приносил, — можно сказать только лежал около Тьеполо![357]
П. П. тщетно пытался «выудить» у меня Бориса Григорьева, «закинул удочку» на один рисунок Г. С. Верейского. Он надоумил меня получить от Бурцева его альбом рисунков (репрод<укций>) Бориса Григорьева[358].
Г. С. показывал мне начатую им литографию-портрет И. В. Ершова, пожалуй, она лучше, чем первый рисунок, намечен очень свободно и энергично[359]. Г. С. подарил мне превосходный лист Baroccio «Благовещение»[360].
По мнению С. П. Яремича, мое новое приобретение «Баталия» является отличным рисунком Казановы, а м. б., Нельсона[361]. Это прекрасный коллекционный номер, по его выражению.
Получил хорошее письмо от И. И. Лазаревского, приветствующего мое вступление в число сотрудников журнала «Среди коллекционеров», говорит о тех трудностях, которые приходится испытывать журналу при современных условиях[362].
Видел Г. С. Верейского; приехала Ел<ена> Ник<олаев>на. Сегодня приехал из Москвы С. Н. Тройницкий, привезший интересное сообщение, что в административном порядке сделано распоряжение о возвращении в Петербург собраний Академии художеств (Луначарский), но С. Н. предполагает возможность саботажа со стороны московских музейных кругов[363].
Был на заседании Ком<итета> О. П. Х. Получил от Н. Н. Чернягина 42 фотографических снимка (фот<ографа>Александрова), сделанных для моей книги[364]. Надо к среде представить список картин и рисунков Б. М., которые надо снять для литографии.
Весь день совершал в составе Правления дома обход квартир, составлял акт о ремонте и проч. развлечения.
Был в Эрмитаже. Г. С. Верейский подарил мне гравюру Матама с Абр<ахама> Блумарта[365] и портрет гравера … с порт<рета> Ван Дейка раб<оты>…{44}[366]
Навестил больного Ник<олая> Алек<сандровича> Сидорова. Он вспоминал 1-е марта 1880 года{45} (завтра 41 г.). Ему было тогда 17 лет. Была неделя Православия. В этот день они с матерью отправились в церковь Симеония на проповедь. Подходя к церкви, услышали 2 взрыва. С быстротой молнии разлетелась весть, что убили государя. Он покинул мать и побежал к месту убийства на Екатерининский канал. Царя уже увезли. Место было оцеплено солдатами Павловского полка. Публика собирала осколки кареты, стекол каретных фонарей и в бумажки окровавленный снег… Ник<олай> Алекс<андрович> тоже взял себе осколки кареты на память (потом они где-то затерялись)… Затем пошел на Дворцовую площадь, где толпился народ… в четвертом часу спустили до половины флагштока штандарт — знак смерти Александра II.
Н. А. вспоминал, что в кабинете Александра II стояло под стеклом серебряное дерево, на ветвях которого были повешены крошечные, с ноготь величиной, миниатюрные портреты всех детей Александра II; это дерево было поднесено последнему его детьми не то по случаю 25-летия его царствования, не то свадьбы… Говорили, что каждая миниатюра была заключена под алмаз.
Оно сохранялось в помещении А<лександра> II вплоть до Революции, уже во времена Временного правительства какой-то архитектор (в матросской форме!) получил разрешение копировать детали украшений зала. К нему на время работ был приставляем один из дворцовых служителей. Раз как-то этот архитектор уговорил служителя, что ему незачем, мол, торчать здесь все время, и услал его. Вскоре после этого была замечена пропажа всех миниатюр; была сорвана печать, поднят колпак и миниатюры похищены. Архитектор больше не являлся копировать. Было сделано распоряжение о его задержании, но, конечно, напрасно. Н. А. говорил об этом случае графу Д. И. Толстому, но тот выразил сомнение — ему этот субъект «внушал» доверие… (sic!) Он предположил, что миниатюры были похищены кем-нибудь из дворцовых служителей[367].
Я припоминаю, что в те дни этот «архитектор» появлялся и у нас в Эрмитаже, кажется в Комиссии по ремонту крыш и стеклянных «просветов» в больших залах.
День моего рождения. Мне стукнуло 42 года. Порядочно! Но, право, чувствую себя иногда мальчишкой; а ведь «бремя лет» уже немалое. Давно, давно не запомню такого счастливого дня рождения; семья и друзья так его скрасили!
Днем был Кира Кустодиев, принесший мне дивную темперу-акварель-карандаш «Зимнее гулянье» Б<ориса> М<ихайлови>ча[368]. В ней — весь Кустодиев. Она насыщена деталями его «бытовых фантазий» — бесконечные тройки, мчащиеся сани, продавцы шаров, торговцы, церкви. В ней — блеск его рисунков сочетался с радостной пестротой красок; все льется легко, свободно, непринужденно — без переработанности и «зализанности» многих его «законченных» картин.
Только мы успели закончить с Кусей стряпню (не обошлось без «перепалки»), как пришла Ел<ена> Ник<олаевна> Верейская, а вскоре за ней — Жорж. Куся в панике, с утра еще не одета. Легкая заминка, а затем обед вместе с ними. Г. С. принес в подарок № 4 «Меланхолию» Castiglione[369] (некогда подаренную ему С. П. Яремичем!) (накануне он мне дал Блумарта и Ван Дейка, а еще раньше Baroccio «Благовещение»). Еще последует № 5-й! Затопили печурку в комнате. Е. Н., которая себя плохо чувствовала, погрелась около нее, а Жорж рисовал меня тушью. Хороший рисунок! Мой альбом открывается тремя моими портретами, исполненными Жоржем. Поспел шоколад, а к нему подоспел и Ф. Ф. Нотгафт. Еще подарок — Лермонтов в издании П. Кончаловского[370]. Показывал им мои последние коллекционные приобретения. Болтали. Г. С., со слов Анненкова, сообщил о сведениях о зарубежных наших художниках. Так, Пуни, говорят, «близок к помешательству». Жалуется в письме к Бенуа (sic!) (жалоба «по начальству»), что парижский «Мир искусства» затравил его за «футуризм», особенно стараются С. Ю. Судейкин и Лукомский (?), только Яковлев и Шухаев его поддерживают[371]. (Ф. Ф.: «Да, Судейкин кого не взлюбит, может жестоко обидеть!») Когда упоминали в разговоре о Добычиной, Ф. Ф. «сердился», вспоминая, как некогда в доме Бенуа за произнесение ее имени и Лукомского брался штраф в 5 коп., — Ф. Ф. говорит, что и теперь надо бы применить эту меру, но увеличить штраф от 5 до 50 тыс. руб.! В доме Бенуа теперь на этот счет настроение изменилось круто в противоположную сторону (относительно Н. Е. Добычиной[372]). Tempora mutantur!{46}
Сегодня Стип не мог быть у меня, т. к. с Ал<ександром> Ник<олаевичем> еще раньше приглашены к Добычиной на какой-то еврейский праздник — она ведь серьезная еврейская шовинистка[373]. Вчера Стип мне пообещал быть, т. к. по нездоровью Бенуа Н. Е. хотела отложить празднование, но потом эта причина отпала, и они сегодня у нее. М. б., Стип будет у меня завтра!
Анненков, по словам Г. С., очень не любит Шапиро, протеже Ал. Н. Бенуа[374], особенно его возмущает, что он «всеми печенками» лезет в Русский музей. «Это все бы ничего, — говорит Ф. Ф., — но худо то, что от него уж очень скверно пахнет!» (потом и чесноком).
Когда все ушли, дети показали мне свои недоконченные подарки. Бедняги запоздали; сколько было по этому поводу волнений, огорчений и, кажется, даже… драк. Но зато их подарки оказались чуть ли не лучше всех… Вадя сделал целую книжку, где описал свое прошлогоднее пребывание в тюрьме[375]. Я давно мечтал, чтобы он записал этот замечательный случай в современном духе. И вот наконец он это сделал, да еще посвятил мне. А Тамуська тоже как нельзя лучше, попала в цель моих желаний, изготовив малюсенькую книжонку «Песни деревни» — т. е. те частушки, что она узнала прошлым летом в Череповецком уезде. (Еще подарили по 1 рисунку «за то, что опоздали», как сказала Тамара.)
Правда, я рад сегодняшнему дню, как мальчишка! (42-летний, только!)
Лишь Куся, противная (если не считать поцелуя!), ничего не подари-ла, а подарок должен был только состоять в том, чтобы попозировать Геор<гий> Семенов<ич> для рисунка в моем альбоме…
Еще Г. С. сообщал из письма художника Пуни: современные светила футуризма (Пикассо и др.) так работают, что по сравнению с ними наши Татлин и Малевич кажутся мертвецами[376] (я скажу, недоносками, которые умерли, не успев родиться!..)
Кира мне сказал, что последнее время Б. М. заканчивал его портрет (в бухарском халате с книгой), а сейчас будет писать портрет какой-то дамы. Сегодня также рождение Юлии Евстафьевны Кустодиевой.
Ник<олай> Алекс<андрович> Сидоров сказал, что будут реставрироваться картины Беллотто из Варшавы (гатчинские), которые по договору мы должны выдать Польше[377]. Конечно, полякам за это придется заплатить изрядную сумму.
В Картинной галерее Эрмитажа в настоящее время производятся следующие работы и намечены планы: произведен отбор всех картин по 4 категориям.
1) Картины для галереи (1-й сорт!).
2) Картины интересные в историко-художественном смысле (для Studiensammlung{47}).
3) Картины среднего достоинства, предназначающиеся для обмена на другие.
4) Картины, недостойные быть в музее.
Идут полным ходом работы по расширению карт<инной> галереи в сторону Зимнего дворца (во 2-й запасной половине). Причем в первую очередь устраивается выставка французского искусства. Так как холод в помещении мешает закончить работу в данный момент, то решено устраивать отдельные «цикловые» выставки на площадке главной лестницы. Намечены следующие циклы: 1) итальянские примитивы, 2) голландский архитектурный пейзаж, 3) портрет XVIII века, 4) фламандские nature morte’ы, 5) голландский портрет и т. д.[378]
Пока что выставляются на мольбертах (в зале «Истории живописи») наиболее выдающиеся картины, которые досадно держать «под спудом». Так, например, сейчас выставлены 5 картин из собрания Кочубея, о которых я уже записал выше.
Большая работа начинается на этих днях (?) — перевеска картин в Галерее[379]. Сначала, по «техническим» соображениям, думали не трогать галереи вплоть до устройства выставки во 2-й запасной половине, но сейчас решено, не дожидаясь этого, произвести перевеску по частям. Особенно не удовлетворяет развеска нидерландской и голландской школ; работы начнутся с Шатрового зала.
Сегодня Институт истории искусств (Зубовский) торжественно справляет свое десятилетие (Е. Г. <Лисенков>[380] говорит, что, собственно говоря, одиннадцатилетие!)[381]. Я получил повестку, получила ее и Ольга (!). Будет речь В. Н. Ракинта, ученого секретаря И<нститу>та, — краткий отчет о деятельности Инст<итута> и речь проф. Гвоздева «Оперно-балетные постановки ХVII века во Франции по рисункам и гравюрам эпохи».
Обещание С. П. Яремича быть у меня сегодня вечером, к сожалению, лишает меня возможности присутствовать на этом торжестве.
Из Эрмитажа прошел к Борису Михайловичу. Как всегда, застал его за работой. Пишет «Волгу» (композиция 1-й картины его альбома)[382]. Открыл «секрет» этой картины. Ю. Е. уезжает в Москву дня на 4, и вот на покрытие расходов по этому «кутежу» Б. М. хочет дать ей эту картину для продажи в Москве. Мы с Ю. Е. не советуем — картина эта подлинная ценность, а пачка советских бумажных денег, право, ничто!
Недавно был у Б. М. художник Анненков с женой, заходил познакомиться и сделал предложение написать портрет его (Анненкова) жены. Б. М. удивился такому предложению «модного» портретиста и со своей стороны выдвинул такого рода комбинацию: Б. М. пишет m-me Анненкову, а Анненков — портрет Юлии Евстафьевны. На том и порешили!
Говорили о дружеском альбоме литографий, который задумало трио: Кустодиев, Верейский и Добужинский. Мст<ислав> Вал<ерианович> уже сделал nature morte, букет цветов и копию с эрмитажной картины Пуссена «Танкред и Эрминия» — последнюю литографию, по словам Г. С., он сделал изумительно по мастерству: весь камень ровно прокрыл литографской краской, а затем процарапывал, чудесно распределив пятна света и тени. Две остальные также полны вкуса и остроумия приемов. Бор<ис> Мих<айлович> хвалит Мст<ислава> Вал<ериановича> за пользование новыми способами, — старые литографии восхитительны, но ведь надо двигаться вперед.
Сам Бор<ис> Мих<айлович> пока наметил три, одну уже сделанную («Гроза»), над которой еще поработает, и, кроме того, сделает кошку Кити с ее котятами, «Девочку с чашкой» (Шостакович) и Ирину. (2 камня уже доставлены Борису Михайловичу вчера.) Вчера у него был и печатник, с которым он беседовал. Очень бы ему хотелось на практике изучить процесс перевода, печатания и проч.
Георг<ий> Сем<енович>, который вчера с превеликим трудом сволок домой камень, хочет сделать на нем вид парка с прудом.
Б. М. проектирует коллективный фронтиспис. М. В. делает геральдическое древо; на нем Г. С. рисует портреты участников альбома[383].
Очевидно, издательство{48} очень выгодное дело; издатели забегали с предложениями, так к Б. М. приходят то один, то другой. «Госиздат» заказал обложку к произвед<ениям> Пушкина[384], была представительница еврейского типа от изд<ательст>ва «Мысль» тоже с заказом, но Б. М. сплавил ее под благовидным предлогом[385].
Аквилоновский альбом типов, сделанных Б<орисом> М<ихайлови>чем, подвигается вперед[386]. Александров их сфотогорафировал, но, по-видимому, серия не полна; Ф. Ф. предполагает, что 5 из листов Бродский (которому они все принадлежат) продал. Оказывается, Бродский их копирует и продает. Золотаревский полагает, что он их и подписывает за Бориса Мих<айловича>, выдавая за подлинники. За И. И. Бродским водятся такие «художества», — со всех сторон слышишь об этом[387].
Какие теперь цены на картины? Говорят, Добычина продала на днях Сомова за 150 «лимонов»; автор получил 100, а 50 она положила в свой карман[388].
Любопытно, говорит Б. М., как в молодости нас в живописи привлекает все бравурное, яркое и сложное и чем старше становишься, тем бо-лее и более ценишь покой и безмятежность, даже бедность и простоту и видишь, что именно в нем, в покое, есть что-то вечное. Когда берешь в целом, напр<имер>, скульптуру, то как-то внутренне, для себя, выделяешь одну-две вещи как нечто особо типичное именно для скульптуры. То же в живописи. Например, «Венера» Джорджоне… Она как-то особенно трогает Б. М., именно своим покоем…
Мое определение искусства Б. М. как «бытовая фантазия» очень ему понравилось. Ведь он действительно фантазер, и большой, но корни его фантазии на земле, в русском быте. Это какой-то «идеальный быт».
По просьбе Юл<ии> Евст<афьевны> стриг Бориса Мих<айловича> (это теперь еще одна из моих специальностей). Волосы мягкие, как у младенца. «У него и усы такие же мягкие», — говорит Ю. Е. «А ты почем это знаешь?» — замечает Б. М. …
Видел законченный портрет Киры в бух<арском> халате. Б. М. закончил лицо и кое-что из деталей и подарил его Кире. Портрет очень удачен. Б. М. хочет и его поместить в нашей книге.
Б. М. все побаивается насчет цветных репродукций. Просил меня узнать, ручается ли издательство исполнить в месячный срок клише с его последней «Осени» и «маленького» Шаляпина. В Русском музее надо снять: 4 рисунка «Времена года», в галерее — портрет матери и Юл<ии> Евст<афьевны> с собакой (почему-то и он и она не любят этого портрета, а он, по-моему, очень типичен для раннего Кустодиева).
Хорошо бы снять его скульптурный портрет М. В. Добужинского, женский бюст (собств<енно> полуфигуру) и Киру на лошади (очень хорошая группа)[389].
Б. М. пишет свою «Волгу» на очень гладком холсте (которого не любит) на масляном грунте, на бальзаме. Небо закатное со снопами расходящихся лучей. «Люблю закат — эти последние лучи солнца на горизонте уводят куда-то вдаль. Люблю и грозу. Грозовое небо. Купол церкви перед окнами. Ярко-синий. Как он меняется от освещения. Иногда сливается, почти, с небом, а во время грозы, на фоне темных свинцовых облаков он сделался светло-сиреневым, почти в одну силу с белыми стенами; это меня вдохновило на рисунок к „Грозе“» (будет в нашей книге).
Не отказали себе в удовольствии перемыть косточки «быту». Вспоминали роскошные и такие прекрасные своей наружностью цветные воздушные шары — целые гроздья их у торговцев; красные — синие, иногда шар в шаре, то в форме цеппелинов («колбасы»), иногда с петухами накрашенными… Надувающиеся свистульки.
Шар улетел — зеваки смотрят за ним, когда скроется из глаз. Шары вывешивали за форточку. Где все это? А гипсовые домики! С цветными окошечками и огоньком внутри. На голове у разносчиков на лотках картонные карусели, картонные же корабли…
Иллюминация, плошки (такая картина задумана).
Точильщики — прочная порода людей; до сих пор сохранились. Они, оказывается, бродят и в Швеции, и в Норвегии, наши ярославцы, зарабатывают великолепно и не думают возвращаться домой. Оценили комфорт и чистоту… Научились говорить по-шведски.
Бор<ис> Мих<айлович> показал мне старый свой эскиз к картине «Пасха» (христосуются три пары), в светлых, радостных тонах — голубых, палевых, пронизано все радостью и ликованием. Этюд долго висел в мастерской, но Б. М. убрал его «от соблазна» — очень уж многие его выпрашивали. Б. М. мечтает о такой большой картине (размером с «Девушку на Волге»), у него и эскиз (на деревянной дощечке) уже разграфлен на квадраты[390].
«Мечтаю о картине „Пасха“, хочу передать само чувство Пасхи без анекдота, катанья яиц т. д. Еще, кроме этой, задуманной почти как фрес-ка, мыслилась другая композиция: большая белая колокольня, люди маленькие…»
«Ах эти заказы, просьбы, не хватает мужества от них отказаться, а они так мешают главному — замыслам, которые надо осуществить. Хочется написать что-нибудь в густых, темных тонах — „В церкви“ (рисунок — „Большой Спас“ будет в нашей книге), вероятно, все же подготовлю к выставке, а еще „Спящая и домовой“, но хотелось бы сделать в большом размере…»[391]
«Сегодня видел чудесный сон… Город. Будто я стою и передо мной сказочная, но вполне реальная картина: какие-то очаровательные, полуразрушенные деревянные дома, старинные, с колоннами; а там, дальше, в гору — город с массой церквей; в руках альбом — зарисовываю, но, к несчастью, не успел дорисовать, проснулся…»
«У меня своя „теория сна“. Это не сны, а на самом деле… Во время сна от человека что-то отделяется, какая-то часть его существа нечто „астральное“ и уносится куда-то в другую действительность, не менее реальную, чем та, что днем, в бодрствовании… И даже возвращается снова туда же, где была; я видел этот город уже, я бывал в нем, и бывал во сне… Это не сон, а настоящая действительность…»
«Никто еще не дал „стихии Волги“ ее мощи; да, у Левитана есть много хорошего, но это не Волга до конца, не во всю силу… Например, Венеция — как много ее воспевали живописцы, например тот же Каналетто или Гварди, но это все лишь портреты Венеции, и лишь Тернер в своих акварелях (а за ним, пожалуй, и Цим) дал настоящую стихию Венеции»[392].
Пообедали… С непривычки Бор<ису> Мих<айлови>чу стало холодно голове после стрижки. Надел белый вязаный колпак. «Он, знаете, исторический. Этот колпак вязан моей матушкой, ему много лет. После ванны нам, детям, надевали его, чтобы не застудить голову, и мы его очень любили, заворачивали края, делали „шлемы“…»
Степ<ан> Петр<ович> надул — не пришел.
Б. М. просил узнать у М. В. и Д. И. Каргиных относительно фото-графии (очень хорошей) с его портрета Вас<илия> Вас<илия> Матэ[393]. Необходимо дать в нашей книге!
Оказывается, что корректура статьи С. Глаголя о Кустодиеве, которую А. М. Бродский (издатель) считает погибшей или безнадежно утраченной, находится у Б<ориса> М<ихайлови>ча; она была ему прислана на просмотр; он хотел сделать в ней кое-какие исправления, но смерть С. Глаголя все это изменила. Корректурный экземпляр так и остался у Б<ориса> М<ихайлови>ча и может быть пущен в ход. Только Б. М. куда-то его засунул. Поищет и даст мне прочесть[394].
Видел у Б<ориса> М<ихайлови>ча альбом «Старая Москва» Аполлин<ария> Васнецова (литографии, некоторые в красках)[395]. Типично для А. Васнецова, но по технике грубо. Говорят, что литографии его сделаны на ватмане, пропитанном крахмалом. Самодельная korn-papier.
«Dann der aller edelst Sinn der Menschen ist Sehen» Durer nach Pacioli{49}[396]
Присутствовавшие на торжестве 10-летия Института истории искусств рассказывали о своих впечатлениях. Были приветствия. Зубов торжественно возглашал: «Слово предоставляется Академии наук!» — выходит акад<емик> Карпинский. «Слово предоставляется Росс<ийской> акад<емии> истории материальной культуры!» — приветствует Фармаковский, потом вышел С. П. Яремич — от Совета Эрмитажа, а на следующие два вызова — Русского музея и Академии художеств… никто не вышел (sic!).
Я., Г. С. и Бор<ис> Конст<антинович> <Веселовский> говорили о рисунках Дюрера… исполненных на загрунтованной бумаге… В наше время Г. Доре, по словам Б. К., работал тоже на грунтованной бумаге, он пользовался обыкновенными однотонными обоями. В обойную краску входит мордан (?), одною из существенных частей которого является мышьяк[397].
Нумизматические отделение выступило (по предложению Н. П. Бауера) с «сомнительным», чтобы не сказать более, предложением передать в гравюрное отделение… их собрание ассигнаций, кредитных билетов и пр. как произведений графики.
Заходил в магазин В. К. Охочинского на углу Невского и Морской[398]. Получил от него № 2-й «Среди коллекционеров», каталог гельсингфорсского «Атенеума» и купил «Шемякин суд»[399]. В. К. Охочинский затеял свое издательство[400]. Предположено, в первую очередь издать ряд маленьких книжек (вроде моей о митрохинских кн<ижных> знаках) о книжных знаках художников группы «Мир искусства» — Сомова, Алекс<андра> Бенуа, Добужинского, Лансере, А. П. Остроумовой (!) и С. В. Чехонина (!)… Я выразил В. К. свое удивление, что у них будет осуществляться эта серия, когда она же намечена «Petropolis»’ом и им мне заказаны уже 2 последние книжки. Это его встревожило, причем он относительно А<нны> П<етров>ны сказал, что она предоставила это право лично ему. А Чехонин будто бы возмутился (!), что «Petropolis» издает книжку о его ex libris’ах без его согласия. Черт знает, какая путаница!
Кроме того, В. К. еще издает марки фарфора… Я подал ему мысль, которую уж давно пропагандирую, издать книжку об издательских знаках — ими никто не интересуется, других собирателей, кроме себя самого, — не знаю и думаю, что выход в свет такой книжки положил бы основание более серьезному изучению этой небольшой, но уже достаточно определившейся и у нас, в России, области искусства книги[401]. В. К. уцепился в эту идею всеми когтями и тут же предложил мне писать текст — материалом послужит мое скромное собрание, которое я условился показать ему в понедельник.
Ночью дежурил в Эрмитаже с Н. П. Бауером и Г. И. Боровкой. Ник<олай> Павлов<ич> рассказывал, какой беспорядок внесла эвакуация в монеты. А. К. Марков начал было укладывать монеты, вынимая их из коробочек и заворачивая в бумагу рядами. Предстоит колоссальная работа их раскладки, которая, по скромному подсчету, должна затянуться лет на 10 (sic!)…
Г. И. Боровка поверял мне свои планы об устройстве в б. помещении Арсенала южнорусских (греческих и скифских) древностей. Оказывается, чтобы разместить собрание по-новому, т. е. выделяя отдельные клады, а не декоративно-эстетические, как раньше, потребуется не менее 5 лет. Г. И. считает необходимым поездку за границу и изучение западноевропейских музеев и пр.[402]
Утром в Эрмитаж явилась комиссия по изъятию для продажи «Внешторга» ценностей из Эрмитажа[403], от нас С. Н. Тройницкий, М. Д. Философов. Участвует Кверфельд, представ<ители> Рабкрина и Главмузея. В Казанском и на Сенной регистрация протекает со скандалами, на Сенной, говорят, особенным буйством отличаются бабы и мальчишки-папиросники.
Вчера и сегодня рисовал обложку (2 варианта) для своей книги об издательских знаках. Сидел дома. Прочел Лескова: «Некрещеный поп».
Провел дома. Писал первое «Письмо из Петрограда» для журнала «Среди коллекционеров»[404].
С. М. Зарудный, увидавший у меня № 1 «Среди коллекционеров», заинтересовался статьей А. Эфроса «Апология Бенуа» и прочел ее.
«Не особенно люблю я, — сказал он, — когда пишут о живых художниках. Это, м. б., правда, но всегда только отчасти и всегда не вся. Портрет становится похож со смертью оригинала».
Г. С. Верейский принес показать мне 2 пробных оттиска со своей 1-й работы непосредственно на литографском камне «Парк» (Аллея с прудом). Вышло изумительно сочно, бархатисто. 1-й opus Жоржа великолепен![405] Сейчас он весь горит от нетерпения продолжать дальше свои опыты; наметил следующие листы: «Репетиция в деревенском театре», «Вид из окна у Кареевых В. О.», «Н. И. Кареев за чтением» (в 2 камня), «Intérieur» (с Елен<ой> Никол<аевной>), «Звездная ночь» (Смоленск<ая> губ.)[406]. Весь так и горит желанием работать на камне, хорошо представляет, что какой техникой сделать. В работе частенько справляется с лучшими образцами и особенно со своим «божеством» Домье.
Забыл в свое время записать: Б. М. рассказал, что тот эскиз, который он подарил мне[407], был им задуман так: на первом плане, как рама, огромные ворота, из них выезжает богатый выезд, ворота открывает дворник, раскланивается, а там, за воротами, «широкая Масленица» — тройки мчатся по всем направлениям — вверх, вниз, мимо… идет разный праздничный люд…
Рассматривая карточку Рене Ивановны в Альпах[408], С. М. Зарудный удивлялся Федору Федоровичу, что он, немец, не желает покидать Питера. Такой питерский (или российский) патриотизм немца его трогает и изумляет. На это Г. С. открыл совершенно невероятную вещь. Оказывается, что Ф. Ф. бывал не раз за границей — в России, кроме Петербурга, не был ни в одном городе (!!), даже в Москве[409].
По этому поводу С. М. вспоминал знакомого ему секретаря суда в Полтаве. Человек он был уже не молодой, среднего образования, но сам выучился по-французски и даже выписывал французскую газету, интересуясь всеми новостями зап<адно>европ<ейской> культуры, изобретениями и пр. И вот этот самый секретарь не только прожил весь свой век безвыездно в Полтаве, но даже когда через Полтаву прошла железная дорога, то он ни разу не был на вокзале (хотя ходу до него было что-то около 1 версты) и только издали видел поезд.
Г<еоргий> Сем<енович> сообщил еще более «потрясающие» сведения об известном профессоре-классике Гельвихе. Он прожил в Питере не покидая, в буквальном смысле, Васильевского острова в течение 20 лет, т. е. не переходя мостов. Когда был проведен трамвай, которого он очень боялся, то он стал и на Васильевском острове выбирать себе путь только по тем линиям, где не мчалась ненавистная ему машина… Много времени прогулкою ему служила… лестница его дома, которую он мерил шагами вверх и вниз, по нескольку раз.
Много анекдотически парадоксального про Гельвиха рассказывал Лев Платонович Карсавин. Так, например, он ел тараканов и мух… и нахваливал своим знакомым.
И такому чудаку теперь приходится volens-nolens{50} ходить за пайком в Дом ученых.
Заходил в магазин к В. К. Охочинскому — окончательно договорились о моей книге об издательских знаках, к которой я немедленно приступаю.
Сообщил, что Госиздат разрабатывает Устав о частных издательствах[410]. В проекте могут браться за дело только кооперативные товарищества, тресты с капиталом не менее 4 миллиардов.
Получил письмо от Н. И. Шестопалова, как он, бедняга, рвется к родным берегам Невы!
М. В. Добужинский сделал иллюстрации (фотолитографии) для «Тупейного художника» Н. С. Лескова[411].
И. В. Ершов сказал Г. С. Верейскому, что он не любит аэропланов. «Нет, человеку не дано летать! Он должен нести и чувствовать на себе тяжесть земли».
В Эрмитаже С. М. Зарудный читал Вадин рассказ «В тюрьме» и восторгался им, и как документом, и как прямо литературным произведением[412]. Шутил, что надо перевести на англ<ийский>язык и послать Ллойд Джорджу.
Я, Георг<ий> Семенович, Д. Д. Бушен ходили по приглашению Т. Н. Ушаковой смотреть рембрандтовскую «Данаю», чтобы решить вопрос об источнике света в этой картине (sic!). Возник этот вопрос в семинаре Д. А. Шмидта (Инст<итут> истории искусств) после доклада Паппе о Рембрандте[413].
Боже, какие бесполезные и затемняющие гениальную ясность гения Рембрандта изыскания! От того, под острым или тупым углом падает свет на лоб Данаи, тупые лбы некоторых «пытливых» зрителей не просветлеют. Г. С. совершенно прав, говоря, что к Рембрандту (да и к нему ли одному?) нельзя предъявлять каких-то предвзятых требований о закономерности света. Кто знал и чувствовал свет лучше его? Он-то не считался с действительностью (он — реальнейший из реалистов!). У него было такое чувство света и такая свобода в распоряжении им, что остается только преклониться перед силою его гения. Никакие Вёльфлины ничего тут не объяснят!
Г. С. много высказал ценнейших замечаний о вреде такого подхода к искусству, Kunstgelehrter’ству{51}. Свойство ума объяснить, «притянуть за уши» доказательства, а то, что противоречит удобным и заманчивым выводам, сознательно или бессознательно «обегается». Остается «рама без содержимого или это содержимое подгоняется к раме». Лучше даже эстетический подход — там существо все же остается, м. б., замусоренное, но все же нетронутое (содержание без исторической рамы, я бы сказал, продолжая образ Г<еоргия> С<еменови>ча).
Вчера Верейские были у Б<ориса> М<ихайлови>ча. Б. М. исполнил отличную обложку для Госиздата к русским сказкам, собранным А. С. Пушкиным[414].
Г. С. показывал 1-й оттиск оглавления к его альбому портретов художников[415]. Отлично вышло.
Заходил в магазин В. К. Охочинского; передал путеводитель по фарфору С. Н. Тройницкого.
Заходил на Постоянную выставку «Художник», открытую на углу Невского и Морской в Елисеевском доме. Делами ворочают Бродский, Вещилов, Агабабов, Неймарк и пр[416].
Очень много хорошего, но разбавленного стряпней Беляшиных, Конст<антина>Маковского (слабые его вещи), самого Бродского, Горбатова, Вещилова, Колесникова e tutti quanti{52}.
Отмечу следующие произведения Б. М. Кустодиева:
1). Эскиз к картине «Гроза», 1920 г. (масло) (купец с купчихой у ворот).
2). Варвара, 1920, акв<арель> (костюм).
3). На Волге, 1917, (м<асло>), (вечер, 4 женские фигуры на фоне волж ского вечернего пейзажа).
4). Монастырь (пастель).
5). Зима (поле и лыжники), (м<асло>), 1907 г.
6). «Смерть Пазухина» — небольшая очаровательная акварель. 1917 г.[417]
Превосходные картины Н. К. Рериха:
1). Большая композиция «Три радости»[418].
2). Эскиз декорации внутренности замка.
Алекс<андра> Н. Бенуа:
1). Бретань, акв<арель> с темп<ерой>.
2). Версаль (темп<ера>).
3–10). 8 театральных костюмов.
Бориса Григорьева:
«Поэт» — красиво по краскам, но абсурдно по замыслу (темп<ера>).
«Похороны» (темп<ера>) — очень хорошая вещь.
«Обрыв» (!!??).
«Погребение Христа»[419].
Есть отличные работы С. Ю. Судейкина:
Панно для «Привала комедиантов»[420].
Театральный костюм.
«В парке».
Ранний К. С. Петров-Водкин — «Африка»[421].
«Комната» Крымова.
Несколько отличных К. Коровиных.
Ранний этюд Малявина.
Туржанский, Петровичев, Жуковский. Хороши некоторые вещи Бродского (лодки), 1 пейзаж Д. Д. Бурлюка (реального периода)[422].
Очень свеж и виртуозен пейзаж И. И. Левитана, исполненный тушью.
Есть и «старики» — красивый nature morte испанской школы ХVII в. И особенно Дюпре (пейзаж). Маленькая картинка Брейгеля и близко не лежала около него!
На выставке познакомился с Вещиловым и Бродским, уговаривали меня дать заметку в «Правду» и «Красную»[423] — отговорился недосугом.
Заходил в Общество поощрения художеств. Ив<ан> Мих<айлович> и Ник<олай> Ник<олаевич>[424] передали мне еще 13 снимков с картин Бор<иса> Мих<айловича> Кустодиева, великолепно снято!
Из Общества пошел в заседание уполномоченных в Доме ученых.
Вечером забегал к Н. А. Сидорову, который наклеил мой этюд («Саблино») и рамочку для него. Писал Художественное письмо в журнал «Среди коллекционеров».
НАЧАЛО ВЕСНЫ!
(но мороз 10°–7°!!)
Был в Эрмитаже, оттуда прошел в ОПХ. Отнес на Постоянную выставку[425] свой этюд «Саблино» (луг). Оценили его в 10 «лимонов».
Осмотрел выставку. Многое достойно внимания. Очень хорошо делает Н. Е. <Добычина>, что «дает ход» молодым силам; все работы молодых дышат какою-то новою силой, несмотря на черты подражания, конечно понятные в молодежи. Так, например, nature morte Зверева и улица Павлова явно навеяны Н. Альтманом. Соколов в своих рисунках «Испания» (?; человек с гитарой), «В кафе» слишком припахивает Кузьмой (кстати сказать, рисунки эти частями совершенно великолепны: лица, композиция линий, выдержанность очень легкой фактуры и пр.). Более самостоятелен он в отличном рисунке (пейзаж). Заметно выделяется своим nature morte’ом В. Д. Авлас (книга, лук, стакан, стекл. пузырек, бумага), исполнивший его замечательно, выдержанно в смысле тона (красивые рыжеватые коричневатые тона) и фактуры. Обращает внимание графика Е. Хигера (на этой выставке «китайщина»), красивая по выдумке и раскраске, но сильно «пастишированная», на предыдущей выставке были другие его графические работы, выдававшие крайнюю его заимствованность (тут встретишь и античную вазовую живопись и «Д. И. Митрохина», etc.). Более интересны очень острые и тонко сделанные типы галицинских евреев (опять-таки очень не без Бориса Григорьева, Н. Альтмана, вместе взятых) и портрет дамы-еврейки.
Шапиро (протежируемый Алекс<андром> Никол<аевичем> Бенуа) выставлял: Еврея (рис<унок> углем), «Портрет А. Н. Бенуа» (голова больше натур<альной> величины), «Флейтиста» и автопортрет. Все это интересно по тону, но не ново по деформации натуры… В ней есть что-то жутко еврейское. (Очень свеж и энергичен рис<унок> тушью Дормидонтова «Городской вид».)[426]
Юр<ий> Павл<ович> Анненков выставлял «Портрет Макс<има> Горького», Уэллса, прекрасный портрет Мотылевой (москвичка), «Бретань» (масло), портрет А. М. Эфроса (с папироской) — портреты Анненкова очень остры по характеристике, форма отчеканена изумительно, и все это как молнией пронизано какими-то жуткими изломами, изломами души, живущей в эпоху Величайшей из Революций[427]. Превосходен Анненков в своих обобщениях и «пропусках», которые говорят, это какие-то «звучащие интервалы». Тут же на выставке познакомился с самим Юрием Павловичем. Разговорились. Он производит очень милое впечатление.
Разговор зашел о сделанных им издательских знаках, и вот что он сообщил мне:
1. Изд<ательство> «Алконост» (светлая), СПб.
2. Изд<ательство> «Алконост» (темная), первый раз появилась на книге А. Блока «Двенадцать», для которой была специально сделана в характере иллюстраций. Затем она удержалась вообще как марка издательства[428].
3. Изд<ательство> «Всемирная литература» — сделано 2 варианта (был очень строгий конкурс знаков) — принят один, а из 2-го сделан ex libris того же издательства[429].
4. Для выходящей скоро «Книги о коммунисте» в Госиздате Ю. П. сделана новая марка Госиздата специально для этой книги, т. к. Анненков не пожелал ставить на своей книге антихудожественный знак Госиздата[430].
5. Госуд<арственное> музыкальное издат<ельство> (в Москве) — на днях должна выйти сюита Артура Лурье «Верлен» с рисунками Ю. П. Анненкова[431]. Для этой книги Ю. П. исполнил опять-таки специальный знак Гос<ударственного> муз<ыкального> издательства. Вообще его занимает задача выпускать такие специальные знаки издательства для одной только книги.
Юр<ий> Павл<ович> был настолько любезен, что обещал мне достать оттиски со всех своих издат. знаков и приглашал к себе.
Однако я, кажется, увлекся в сторону. Еще на выставке: «Кавказ» Ник<олая> Ив<ановича> Кульбина (техника разложения тонов)[432].
У Бориса Григорьева «Двор» (с телегой и лошадью) не совсем обычен для него по приему и какая-то «Восточная фантазия»[433].
Б. М. Кустодиева — его «Сундучник» и два эскиза к пьесе Неверова «Бабы» (1921 г.)[434].
II акт — больная в кровати слева, справа идет старуха с ковшом, на столе лампа.
III акт — старик с ведром идет посреди избы, слева на лежанке больная старуха.
Изумительна по «феерии» красок картина Б. Анисфельда — море, прибой и фигуры купающихся, на первом плане — белые брызги (очень значительная для Анисфельда вещь)[435].
Стеллецкого — костюм мужчины (в обычном «иконном» стиле).
У Ал<ександра> Ник<олаевича> Бенуа выставлена отличная акварель — деревенский пейзаж; слева на пригорке фигуры барышни и немного поодаль молодого человека.
М. В. Добужинский — пейзаж (река). Акв<арель> несколько сухая и скучноватая и «Усадьба», широкий двор, газон слева, в глубине барский дом с колоннами, экипаж.
А. П. Остроумова-Лебедева выставила ксилографию Ростра и Биржа (овал)[436] и 2 пейзажа парк (?) (акв<арель>).
Большую пикантность придает выставке академический этюд В. А. Серова — мех<овой> ковер с головой лисы 1880 г. — внизу сертификат И. Е. Репина и А. Ф. Серовой <у Воинова, очевидно, описка: О. Ф. Серовой. Сост.>[437].
Литография-портрет И. А. Всеволожского[438] (справился о цене, желая пополнить мою скромную коллекцию из 2 литогр<афий> Серова, и отскочил как ошпаренный… 10 «лимонов»!).
Замечателен рисунок М. А. Врубеля (куплен Шимановским), гениальный по блеску движения, фактуре и просто гениальный всем своим «существом» — вариант иллюстрации к «Демону» («Несется конь быстрее лани»). Конь без всадника, бумага обрезана неправильно, как на многих рисунках Врубеля. Подлинность его несомненна, слишком он говорит за себя[439]. Он был собств<енностью> Ваулина и год тому назад был без подписи — сейчас на нем находится фальшивая подпись мастера. Как будто рисунок нуждается в ней! Все же лучше, чем наоборот!
По свед<ениям> Н. Е. <Добычиной>, из наиболее значительных вещей на выставке прошли 2 Сомова, Сапунов, Борисов-Мусатов, портрет П. Д. Боборыкина работы Браза[440].
Клод Лоррен, рисунок «Дерево», очень близок к мастеру, но пейзаж на заднем плане пририсован в ХVIII веке.
Еще забыл! Недурна картина Гауша «Фейерверк в Венеции» (гондолы, вид на Пьяцетту и Дворец дожей)[441] и nature morte Н. Альтмана № 2 (под Альтманом № 1).
NB: рис. Менцеля и 3 рис. Львова (2 пейз<ажа> жен<ская> фиг<ура>).
Из Поощрения шли вместе с Анненковым, говорили о Кустодиеве, от которого он в восторге. Поражается силою его фиксации образов, приписывая ее отчасти его «прикованностью» к одному месту. Нас осаждают, нависают жерновом на шее все новые и новые впечатления, не давая сроку осесть прежним. У Б. М. все осело уж прочно, и он разыгрывает свои вариации более свободно.
«Быт Кустодиева — это вся Россия от Рюрика до наших дней. Совершенно не важно, что он пишет купчих 40-х годов. Они также мыслятся и в XVII в., и как современные нам или уходящими в совсем „седую“ старину. Основа одна, и у Кустодиева это поразительно осознанно и обоснованно!»
Согласен вполне с этим!
Завернул по пути в «Petropolis». Уловил новые марки:
1) Изд<ательство> «Эрато», СПб., худ<ожник>?[442]
2) Изд<ательство> АСК — (Абр<ама> Саулов<ича> Кагана), СПб.[443].
3) Изд<ательство> «Неопалимая купина» (раб<оты> худ<ожника> Александра Божерянова. «Лесок» М. А. Кузмина, 1922 г.)[444].
4) Изд<ательство> «Наука и школа», СПб. № 2. Овал горизонтально, внутри вязью: Н и Ш; кругом надпись — «Наука и школа»[445].
Вечером с Вадей и Тамарой пошли к Кустодиевым. Застали у Б. М. скульптора Троупянского. Ю. Е. еще в Москве. Принес Б<орису> М<ихайлови>чу показать снимки с его картин и рисунков, сделанные Александровым, он остался ими очень удовлетворенным, действительно сделаны первоклассно. Ф. Ф. Нотгафт говорит, что некоторые из них производят впечатление фотографий с натуры, на что Б. М. отвечает, что это — похвала для него; значит, в его картинах много правды. Ведь портреты многих великих старых мастеров производят в репродукции то же впечатление.
Б. М. показывал мне начатый им великолепнейший рисунок — портрет какой-то дамы, лежащей в позе à la m-me Récamier (по шутливому сравнению Б<ориса> М<ихайлови>ча)[446]. Сегодня им исполнена новая литография на камне с его альб<омного> рисунка «Гроза». Чудесно!
Показывал также начатый портрет брата его, Мих<аила> Мих<айловича> (подцвеченный карандаш), и обложку сказок, собр<анных> Пушкиным: «О попе Остолопе и о работнике его Балде»[447]… «Каким вам, Вс<еволод> Вл<адимирович>, представляется Балда?» — «Мне — несколько помоложе, пожалуй, безбородым; здоровый детина с глупой физиономией». — «Нет, а я думаю, что он должен быть постарше и умнее, как он ловко провел чертей, молодому бы так не догадаться». Во всяком случае, рисунок отличный, мне очень нравится по экономии и обдуманности штриха, легкости (нет черноты — все штрихи, настоящий рисунок) и по композиции, и по замыслу. Затем Б. М. за эти дни сделал вариант для «Штопальщика» (вешают вывеску m-re tallieur Leponton — зима, а не лето, как было сделано у Б. М. раньше).
Б. М. показывал № берлинского журнала «Жар-птица», что-то среднее между «Лукоморьем» и «Столицей и усадьбой»[448], воспроизведена картина Б. М. Кустодиева (в красках) «Гулянье в Москве» (собств<енность> М. А. Гинзбурга в Москве). Я никогда не видел оригинала, очень красив — широкое снежное поле, вдали на горе Москва, поле покрыто фигурами гуляющих, тройками и пр.[449] Кроме этого, в журнале много воспроизведений с картин, рис. и скульптур русских художников. Много Н. К. Рериха, есть Б. Григорьев, С. Судейкин, Архипенко и др.[450] На журнале 2 знака издательства «Русское искусство» (Берлин). 1) Раб<ота> худ<ожника> Бориса Гроссера — Ангел, летящий над художеств<енными> сокровищами, церкви виднеются, в левой руке у него книга, в правой — цветок. 2) — изображение «Жар-птицы» с девичьей головой (в квадрате).
Детям моим показывал китайские куклы (4 фиг<уры>) — дивно, оч<ень> тонко и выразительно сделанное китайское семейство; богатые купцы: отец, мать, ребенок и нянька. Головы резаны из плотного дерева. Куклы одеты в костюмы с мельчайшими подробностями, сделанными по-китайски, «взаправду»…
Пили чай, к которому были поданы домашние «жаворонки», спеченные по случаю начала весны… Вышли по форме скорее похожи на рыб!..
Почти перед нашим уходом пришел Гамильтон (влад<елец> литографии), принес оттиски литогр<афий> Б<ориса> М<ихайлови>ча и Г<еоргия>Сем<еновича>. Предлагает и мне камень. Очень хочется попытать свои силы в литографии[451].
Было экстренное заседание Комитета О<бщест>ва поощрения художеств для выслушания сообщения Г. М. Португалова о ходе ходатайства О<бщест>ва в Петросовете по делам о сложении налогов и отмене стеснительных правил аукционов[452]. Докладчик не явился, и заседание неожиданно вылилось в беседу с дочерью И. Е. Репина Верой Ильиничной. До чего похожа на отца! И наружностью, и манерою говорить. С. П. сказал, что ему все «казалось, будто он слушает бритого Илью Ефимовича». Речь шла об издании «Воспоминаний» Репина Комитетом. Воспоминания эти должны были выйти под редакцией Корнея Чуковского, который, как оказывается, многое сократил (восторги и похвалы И. Е.) и даже кое-что переставил. Начало автобиографии он даже выкинул, находя его «неинтересным», а между тем там содержались такие, например, сведения, как его воспоминания о том, как 7-летним мальчиком он очень хорошо вырезал лошадки из бумаги, наклеивал на окна и прохожие останавливались, любовались и хвалили маленького художника. Описывается его болезнь, как заострился носик, разговоры о том, как Ильюша будет в гробу лежать… Затем описание поездки в Питер в Академию и пр. В. И. рассказала сложные перипетии с изданием этой книги; «прогар» 2-х издателей, выход в свет 2-й части воспоминаний (2000 экз. номинала) «Бурлаки» (всего с детством есть 7 частей, стр. 600 текста). Сделано много иллюстраций (рисунки к «Бурлакам») и автопортрет 17 лет в 4 краски (все экземпляры распрод<аны>, автопортрет куда-то исчез); а самый текст (подлинник исчез!) а есть полный текст, набранный в типогр<афии> Маркса, находящийся у Ирецкого в Доме литераторов[453].
Комитет тут же составил письмо И<лье> Е<фимови>чу, которое В. И. завтра отправит ему в Куоккала, с предложением издать его «Воспоминания» полностью по имеющемуся единственному экземпляру. Сама она уезжает после 1 апр<еля> к отцу, где будет лично говорить об этом. Создается впечатление, что около этих «Воспоминаний» возник определенный спекулятивный план, из издания выхвачен кусок без начала, без конца, состряпана книга и по-видимому запродана в Москву, где цены на книги несравненно выше петербургских. Сам И. Е. получил за это какой-то грош — 990 финских марок.
В. И. говорила, что имеет письмо от И. Е., где он говорит о выставке, устроенной им и сыном Юрием; особенным успехом пользовались портреты Юрия Репина с отца[454].
Я и Н. Н. Чернягин переписали в двух экземплярах письмо Комитета И<лье> Е<фимови>чу, причем мне пришлось употребить большие усилия писать по старой орфографии.
В Витебской губернии, в имении{53} живет другая дочь И. Е., в доме, построенном по рис<унку> самого Репина[455].
Идя домой, в окне книжного магазина уловил новые издат<ельские> знаки, которых у меня нет:
1. Изд<ательство> «Арион» (М<осква>). (Журнал «Жизнь искусства»)[456].
2. Знак для издания городов Кнебеля (Ростов, Углич и т. д.) с девизом «что город — то норов», помещен на обертке, спереди раб<оты> Е. Лансере[457].
3. Изд<ательство> «Общества б. политкаторжан и ссыльно-поселенцев»[458].
4, 5. «Колос» — 2 марки: а) на книге Витязева «Биография П. Л. Лаврова» и б) на Собр<ании> соч<инений> П. Л. Лаврова — «Социальная революция и задачи нравственности — старые вопросы»[459].
6. АСК (Абр<ам> Саул<ович> Каган), СПб. на «Гаврилиаде» Пушкина[460].
Дежурил в Доме ученых. Вечером было общее собрание жильцов дома.
В Эрмитаже беседовали. К слову, С. М. З<арудный> рассказал об одном из первых «коллекционных номеров» Вас<илия> Андр<еевича> Верещагина. Они с ним были где-то в гостинице в Витебске и там увидели большой старинный светильник (семисвечник, по-видимому еврейский). В. А. им заинтересовался и купил, хотя сам не знал для чего.
Злоба дня — «добровольное» вступление в союз[461]. Ал. Н. <Бенуа> поставил вопрос, как быть? «Когда это стояло на почве принудительности, — сказал он, — я подписал, потому что я — раб, а раз раб, то дол-жен делать все, что заставляют; но когда мне предоставляют выбор, то бить себя по морде ну никак не могу…» Гам<алов>-Чур<аев> говорит: «в единении сила», «но какое же единение, какая же сила?» «А вы, голубчики, умоляю вас (объятие со мной) подпишите, пожертвуйте собой!..» Стип наотрез отказался. С. М.: «Если бы я был настоящим римским сенатором, то я уже давно должен был бы броситься на меч, но я этого не сделал… и теперь подпишу все что угодно… Это нужно для наших служителей, а т. к. для меня это безразлично, то я подпишу» (лист в канцелярии)…
Г. С. Верейский принес пробный оттиски портретов А. Н. Бенуа, О. Э. Браза и К. А. Сомова и фронтиспис своего альбома. Все переведено изумительно хорошо. Замечательно удачен вышел портрет Рахлиной-Румянцевой (по сцене — Бараш). Вместе с ним были у Бурцева, но ничего интересного для себя не нашли.
В понедельник званы к Верейским.
Закончил и переписал 1-е письмо из Петербурга в журнал «Среди коллекционеров»[462].
Начал писать книгу об издательских знаках: написал вступление и составил план (3 главы: I — о издательском знаке, II — о коллекционировании издат<ельских> знаков, III — задачи исследования издательских знаков и заключение).
Заходила Ежинька[463]. Получено письмо от Оли, ее отпускали в город погулять, но это ее только расстроило, пишет, что никогда больше не выйдет[464].
Говорил с Ник<олаем> Петров<ичем> Лихачевым о предполагаемой мною книге об издательских знаках. Его эта идея привела в восторг: «Да ведь это совсем не разработанный вопрос, специальных исследований об издат. и типографских марках нет, а между тем это материал огромного научного и художественного значения. Гутенберг и Фуст имели уже свою марку[465]. Затем, ксилографские книги украшались орнаментированными знаками типографий. Особенное развитие обычай ставить марки на издаваемых книгах получил во Франции в ХVI веке. Обилие издат<ельских> знаков в конце ХVI века, и позже он распространился в Германии… Вам необходимо расширить понятие „издательский знак“ и включить сюда знаки типографий, которые чаще всего являлись и издательствами».
Я спросил Н. П. об источниках. Таковые ему неизвестны; он советовал посмотреть книгу Рувейра «Познания, необходимые для библиофила» в 10 томах, сочинение довольно сумбурное[466], но там могут найтись эти сведения (есть в Публич<ной> библ<иотеке> и у П. П. Вейнера. Посмотреть литературу об Эльзевирах[467]).
Из русских старых знаков Н. П. указал на знак изданий Н. И. Новикова: две буквы «Н. Н.». Академ<ии> наук: «ИАН» в овале и ключ (в 1860-х годах на некоторых изданиях).
Разговор с Лихачевым еще более укрепил меня в решении не откладывать своей книги и убедил в том, насколько она сейчас нужна, сейчас, когда издательства растут и вянут как грибы, когда марки появляются десятками в месяц. Какой подсобный материал для истории издательств, которой, по словам того же Н. П. Лихачева, тоже не существует. Какие горизонты!
Хотел было уходить из Эрмитажа, но встретил Жоржа, шедшего из литографии Ильина, где сегодня переведены на камень и отпечатаны первые оттиски последнего листа его альбома: Яремич, Митрохин, Добужинский и Серебрякова. Благодаря наблюдению и непосредственно сделанным самим Верейским поправкам, они являются уже и окончательными. Все удались превосходно — жаль только, что З. Е. Серебрякова не совсем удалась ему. Он хочет «убрать» ей плечи, тогда, несомненно, портрет выиграет, т. к. плечи вышли широковаты; а эти оттиски будут редчайшими — их 2, если не считать еще двух макулатурных, сделанных на запечатанной текстом бумаге, которые Жорж подарил мне. (Они к тому же напечатаны один на другом, так что, например, Яремич приходится на Митрохине, а Серебрякова на Добужинском.)[468]
Заходил к В. К. Охочинскому, которому сдал свою статью (1-е письмо из СПб.) для «Среди коллекционеров»[469].
Вечером с Кусей пошли к Верейским, куда были званы. От Мраморного дворца брели по рыхлому и настовому снегу к Бирже, чудный закат, огненный диск солнца в алом тумане… Тает. Жорж нездоров: температура 38 градусов, но бодрится. Показал готовую литографию на камне «Звездная ночь». Сделано очень тонко. Подарил мне пробные оттиски с портрета Алекс<андра> Н<иколаевича> Бенуа и фронтисписа своего альбома. Пришел Ф. Ф. Нотгафт, принес последнюю новость — 1-й экземпляр стихотворений Н. А. Некрасова с литографиями Б. М. Кустодиева. Вышло очаровательно (только форзацная бумага Лео и особенно рамка около виньетки на обложке вызывает некоторые возражения). Сегодня в заседании 13 издательств книга выдержала их «экспертизу» и признана безупречной и лучшей книгой «Аквилона» (каковой, по-моему, и является!)[470]. Только цена вызвала некоторую долю скептицизма (1 200 000 руб.!). Между прочим, Ф. Ф. сообщил интересную для меня новость. Витязев (изд<ательство> «Колос») тоже затевает книгу об издательских знаках (sic!)[471], что ему, вероятно, подсказало мое циркулярное письмо, полученное им; характерно, что оно осталось без ответа (!).
Пришли затем еще С. П. Яремич, А. Н. Бенуа, Черкесовы, Бушен с А. С. Боткиной, Сомов с сестрой, Добужинский, Эрнст и Серебрякова.
Г<еоргию> С<еменови>чу «Среди коллекционеров» заказал литогр<афированный> портрет К. А. Сомова[472].
Рассматривали книгу Кустодиева и литографии Жоржа… За столом оживление внесли воспоминания о старой вербе. Вспоминали всякие шары. Шары в шаре Алекс<андр> Ник<олаевич> Бенуа назвал «вредным новшеством», — «тогда уже мы вступили на опасный путь, приведший нас к революции».
С моим соседом слева (К. А. Сомовым) говорили о невероятном слухе будто жив С. А. У. (?)[473].
С. П. <Яремич> передал приглашение Госиздата писать книги по искусству листов на 5 по 8 мил<лионов> за лист. Я отказался.
Утром в Эрмитаже ко мне пришла от издательства «Мысль» Елизавета Лазаревна Овсянникова (сама является издательницей «Неопалимая купина») с предложением писать книгу о кн<ижных> и издат<ельских> знаках С. В. Чехонина[474]; сообщил ей об аналогичном предложении «Petropolis»’a? Пока решили до переговоров с «Петрополисом» обождать.
Е. Л. Овсянникова любезно сообщила мне список издат<ельских> и кн<ижных> знаков, исполненных С. В. Чехониным[475]:
I. Издательские марки
1. «Революционная мысль»[476]
2. «Светозар»[477]
3. «Колос»[478]
4. «Время»[479]
5. Изд<ательство> Гржебина[480]
6. Бутковской[481]
7. Общ<ина> Св. Евгении Кр<асного> К<рес>та[482]
8. Балт<ийский> морск<ой> транспорт[483]
9. «Шиповник» в книге А. Бенуа «История живописи»[484]
10. Отдел охраны памятников искусства и старины[485]
11. Отдел ИЗО[486]
12. Марка 1-й Государственной выставки картин (каталог)[487]
13. Московский Художественный театр, в книгоиздат<ельстве> «Све тозар» маска Праклинитская (??!)[488]
14. «Петербург»[489]
15. «Фелана»[490]
16. «Арион»[491]
17. «Сирена» (Воронеж)[492]
18. «Книгопечатник» (Москва)[493]
19. «Библиофил»[494]
II. Ex libris
1. Рафалович
2. Серговского
3. Мухина
4. Лазаревского
5. Таубер
6. История Византийской империи. Издан<ие> (??!!) Брокгауза
7. А. Т. Орга
8. Котельникова
9. Соколовской (1921 г.)
10. Щеголева
11. Автора (автолитография)
12. Витязева (1922)[495]
Е. Л. Овсянникова сообщила мне, что только что вышла в свет в изд<ательстве> «Госиздат» книга «Руслан и Людмила» А. С. Пушкина с иллюстрациями Б. М. Кустодиева (никогда я их не видал!), но издано ужасающе, на отвратительной газетной бумаге с отвратительно отпечатанными оттисками (кляксы вместо иллюстраций)[496]. Удивительно, зачем затевать издания с привлечением таких крупных сил, как Б. М., а затем давать макулатуру?!
Заходил в магазин к В. К. Охоч<инскому>, получил аванс в 3 «лим<она»> (за «Среди коллекц<ионеров>»). В. К. сообщил, что вышла книга Анисимова «Русский худ<ожественный> переплет», роскошно изданная[497]. Но цена кусается!
(М<онография> «Царское Село» Бенуа в марокене[498] — 25 «лимонов».)
Пошел в Дом ученых, получил очередную получку продуктов: муку (4 ф<унта>), изюму (4), 2 ф<унта> сах<арного> песку, ухлопал на это 1 200 000 р.!
Оттуда прошел к Кустодиевым, попутчиком у меня был Дм<итрий> Ис<идорович> Митрохин. Говорил о своей книге (об издат<ельских> знаках), он совсем в восторге от этой затеи. Он сделал недавно марку для Старка (изд-во{54})[499], сказал мне, что у Алекс<андра> Н<иколаевича> Бенуа есть книга L’arte della stampa или L’art de l’imprimerie de Venise, где много есть издат<ельских> марок. Еще есть книга в Русск<ом> музее (автора он не помнит!) Marques d’imprimеurs (?) (из собр. Гагарина); обещал достать для прочтения[500].
Бориса Мих<айловича> застал за сеансом, рисует портрет г-жи{55}, начало которого я видел прошлый раз. Уже почти закончил, в ногах у нее собачка породы King Carles. Для удержания ее в позе модель держит Рябчика (котенка), на которого собака воззрилась. Портрет чисто энгровской силы, по чеканке рисунка и форм. Изумительная вещь![501]
Я видел нарисованный на камне 2-й opus Б<ориса> М<ихайлови>ча «Гроза» (его альбомного рисунка). Ему первые оттиски испортили, перетравили и вообще черт знает что сделали. Б. М. сейчас снова его поправил и усилил. Но шлифовка слишком грубая, не допускающая тонких нюансов бархатистого серого тона, да и карандаш очень, по-видимому, мягок, что не дает возможности Б. М. достичь той тонкости, которой бы хотелось.
Обедали. После обеда произвели с Б. М. огромную работу, разобрали все фотогр<афические> отпечатки, кое-что добавили из его альбома фотографий, разложили все на полу по группам: портреты, картины, скульптуры, рисунки, театр… Выбор очень хорош и еще будет сделано несколько снимков (в Русск<ом> музее, на дому).
В Русск<ом> музее:
4 времени года (рис<унки>)
Портрет матери
Портрет Ю. Е. К. с собакой
Портрет Добужинского
Портрет Нарбута
На дому:
Послушница, зажигающая свечу
Портрет Киры Кус<тодиева>[502]
Б. М. подарил мне пробный оттиск opus’a 2-го «Гроза» в 1 état (литогр<афия> на камне)[503].
Я принес Б<орису> М<ихайлови>чу альбом Oeuvre Charlet от Б. К. Веселовского, который хочет получить от Б<ориса> М<ихайлови>ча его альбом с 1-м раскрашенным оттиском. Мы с Б. М. детально его рассмотрели, и сделка состоялась. Б. М. восторгался работами Charlet[504]. Говорит, что его утомил и раздражает штриховой рисунок, графика, сведенная к плоскости, хочется формы выпуклости, живописности, скульптурности (светотени). И даже плохие вещи его трогают, если они носят в себе этот элемент.
«Если бы Рембрандт знал литографию, какие бы потрясающие произведения мы бы имели!» Да, это верно!
Портрет Барка Б. М. сделал очень быстро, в 10 дней[505].
У Б. М. — коробка леденцов Berin. Оказывается, ее ему принесла его сегодняшняя модель. Прошлый раз, когда он курил во время работы, она спросила, любит ли он курить во время работы? «Да, теперь, когда работаю, то больше курю, а раньше — никогда. Раньше во время работы около меня всегда стояла коробка конфект, и я непрерывно отправлял их к себе в рот, а теперь…»
И вот в результате коробка конфект, которую всю сегодня и разъели.
Мы отобрали для монографии 23 снимка, принадлежащие Б<орису> М<ихайлови>чу Кустодиеву, которые он предоставляет издательству на время:
1). В. Э. Мейерхольд (ск<ульптура>), 2). «В детском домике», 3). «Гроза», IV д<ействие>, 4). «Гроза», I д<ействие>, 5). «Гроза», II д<ействие>, 6). «Гроза», III д<ействие>, 7). Портрет Н. И. Зеленской, 8). Портрет графа Сольского, 9). Репетиция дягилевских балетов, 10). Модель, 11). Портрет гр. С. Ю. Витте, 12). Бюст Ф. Сологуба, 13). Бюст М. В. Добужинского, 14). С жемчугом, 15). Портрет артиста В. В. Лужского, 16). Осень (овал), 17). Портрет И. Э. Грабаря, 18). Купчиха на балконе, 19). Бюст артиста И. В. Ершова, 20). Портрет А. П. Варфоломеева, 21). Портрет А. Д. Романовой, 22). Сатир и нимфа (ск<ульптура>), 23). Статуэтка (ск<ульптура>)[506].
Б. М. просил передать поскорее издательству, чтобы сделали клише.
Борис Михайлович пришел в восторг от собранных Тамусей «Песен деревни»; загорелся мыслью сделать ко всем иллюстрации и виньетки и издать. Хочет предложить Ф. Ф. Нотгафту издать (!!) в «Аквилоне»[507]. Завтра будет об этом говорить с ним. Предисловие хочет оставить Тамарочкино, с некоторой редакцией конечно. Когда я это дома сказал Тамаре, то, конечно, ее это взволновало в высшей степени.
Бронзовый бюст Николая II раб<оты> Б. М., находится за границей (в Лейпциге), куда послан на выставку[508].
За обедом Б. М. вспоминал с Мих<аилом> Мих<айловичем> рыбную ловлю в Астрахани, за кладбищем, когда они ходили вместе ловить рыбу. «Помнишь, как я нагружал тебя арбузом или дыней, а сам брал что-нибудь полегче и отправлялись в поход?» (Б. М.)
Борис Михайлович показывал мне серию порнографических цветных гравюр японских (принадл<ежит> Золотаревскому). Новейшего производства. Как ни отвратительна развратная фантазия — выполнение превосходное. Традиции стариков все еще сохраняются. И здесь на первом плане забота о красоте. Но «психологически» очень холодно, нет и следа стихийности и пафоса Утамаро.
Занимался в Эрмитаже (Голицынская библиотека, шк<аф> 88)[509] по издательским знакам, есть чрезвычайно интересные. Заношу их на листки.
Приходила С. А. Кареева и принесла записку от Жоржа; он, бедный, заболел, сидят без денег, и Ел<ена> Ник<олаевна>, которая должна уехать завтра, пока не имеет на дорогу ни копейки. А жалованья не платят.
Заходил в магаз<ин> к В. К. Охочинскому. Он мне сообщил, что получен{56} № 3–4 «Жар-птицы». Там, между прочим, имеется статья под таким приблизительно заглавием: «От Серова до Сорина»[510] (!!?) Докатились!
Вл<адимир> К<онстантинович> сообщил ряд интереснейших сведений о заграничных художниках. Большим успехом, прямо-таки гремящим, пользуется Сорин, сделавшийся в Париже модным портретистом[511]. «Нет отбоя» от заказов. Американские миллиардерши платят баснословные цены за его портреты. Из старых знаменитостей процветает, конечно, Бакст[512]. Борис Григорьев — профессор в Берлине, его искусству посвящаются книги, он сотрудничает с Коганом (издатель «Жар-птицы»)[513]. Выдающимся успехом может похвастаться Г. Лукомский. Приехав во Францию с Ханенками, он первое время в Ницце бедствовал; во всяком случае, ему приходилось туговато. Тогда он устроил 1-ю свою выставку «Киевщина», имевшую колоссальный успех: все было распродано. Тогда он подготовил и осуществил 2-ю: «Старый Париж». Успех этой выставки превзошел все ожидания — парижане (будто бы) посходили от нее «с ума». В предисловии к каталогу какой-то француз написал, что только русские поняли Францию, самый дух ее, как не смог ни один француз. Это Алекс<андр> Ник<олаевич> Бенуа — Версаль и Г. Лукомский (sic!) — Париж. (Все выставки Лукомского увековечены иллюстрированными каталогами-памятками.) Коган пригласил Г. Лукомского художественным редактором «Жар-птицы» для редактирования отдельных № №. Он приезжает из Парижа в Берлин. Но хочет от этого отказаться, т. к. Коган явно склоняется к типу «Солнца России». Сейчас Лукомский в Ницце устраивает выставку в пользу русских эмигрантов; тема: «Старая русская усадьба». Страшно тоскует по родине и рвется приехать в СПб[514]. Брат его, имеющий визу в Берлин, боится с ним разъехаться[515].
С. Маковский в Праге, тоже мечтает вернуться на Родину. В. А. Верещагин — в Варшаве[516]. Про него ходил довольно фантастический слух, будто он приглашен хранителем в Лувр (??), но это, конечно, чепуха. Отличным успехом пользуется С. Ю. Судейкин (театр) и Н. Гончарова (тоже)[517]. За границей же Е. Лансере и И. Я. Билибин (в Каире) — последний, по слухам, чем-то себя скомпрометировал еще на юге России[518].
Художественная жизнь за границей кипит как в котле, достаточно сказать, что за прошлый год в одном Берлине было свыше 100 худ. выставок разных художественных групп (!). Была и выставка Шагала, Пуни… Н. К. Рериха «где-то видели проездом»[519].
Был на Постоянной выставке в Общ<естве> п<оощрения> худож<еств>. Состав ее отличный, но продажа вопреки этому плохая, опять какой-то затор с «денежными знаками».
Каталог приблизительно такой:
С. Ю. Судейкин — композиция к постановке «Торжество держав» и 1 акв<арельный> костюм (балерина)[520].
Б. Григорьев. 3 темперы: «Ловля бабочки», загадочная картина «Собирание грибов»[521], что ли, и «Ложа». Как пусто: большую белую бабочку ловит какая-то толстая, нелепая старуха, у которой глаза вылезли на лоб (в буквальном смысле!). «А не смешно!» — как сказал бывший здесь Кузьма Петр<ов>-Водк<ин>. Что же касается второй картины, то ее трудно объяснить и просто понять. Что делают эти несколько женских фигур с корзинками, неизвестно?! Еще 2 его рисунка: голова мальчика и сидящая девочка. Темпера «Ложа» — никакой композиции. Какие-то измордованные физиономии.
Ю. Черкесов — 2 nature morte (акв<арель>) технично сделаны, смесь Б. Григорьева, футуризма и А. Бенуа. Хороши краски: звучные, сильные.
Н. Дормидонтов (б<ывший> уч<еник> Петрова-Водкина, сейчас «татлинист» (К. С. П.<етров->В<одкин>!) — две отличные туши (пейзажи).
Павлов{57} очень красивый пейзаж (синее с коричневым).
Хигер (брат того, что был на прошлой выставке)[522]. Графика и этюд с натуры. У этого как-то больше «лица», но и то веет чем-то знакомым.
К. С. Петров-Водкин. 1) Портрет мальчика (и стол — на нем графин, пробка стекл. От него (очень хорошо сделана) свеча, яблоки)[523] и 2) Букет на красной скатерти — очень хороший.
А. Б. Лаховский. Фонтанка и Ростра у Биржи.
М. А. Врубель — рисунок (без подписи) — Скрипач и женский профиль, очень эскизно.
С. В. Чехонин — 2 графики — Портрет Ленина и открытка с портретом М. Горького[524] и Пейзаж (масло) зеленый и туманный.
Крымов — маленький этюд с натуры из-под ворот (какого-то монастыря) и «закат» (пейзаж с домом и фигурами).
К. А. Коровин — отличный пейзаж — река (1909, серовского периода) в хороших традициях.
Павел Кузнецов. 1) Бухарский этюд, 2) Большое дерево и 3) Графика из серии, как я называю, «недоношенных младенцев» (темп<ера>). Все три очень типично для него и хороши[525].
Е. Лансере — акв<арель> с Кавк<азского> фронта[526].
В. А. Серов — вар<иант> рис<унка> «Квартет»[527].
Алекс<андр> Бенуа — красив<ый> «Версаль» большой.
Н. К. Рерих — 3 костюма.
Б. М. Кустодиев — «Вечер» (Франция) (1913 г.) (м<асло>) Картина совершенно неожиданная, странно «французистая»[528]. Какой-то Ван Гог! Я не узнал. Но также не узнали и М. В. Добуж<инский> и К. С. Петр<ов>-Водкин. Пожалуй, только небо выдает (м. б. сделано позже? Надо узнать). Изображено поле (цветник, несколько фигур работают по сбору цветов, на первом плане фигура идущего почти на зрителя рабочего в синей блузе). Справа, в отдалении, костры. Закат, тень спустилась, но еще светло, небо желтое.
З. Е. Серебрякова представлена сильно. Отличная пастель — портрет дочери. Темп<ера> — Крестьянка, тоже Спящая крестьянка. Большой рисунок (фигуры работающих девушек) и очарователен акт сангиной (2 женские фигуры)[529].
Шухаев. Этюд (олень и лань) сангина и на задворках… мои «Гиацинты»[530] (трудно было хуже и невыгоднее повесить и погубить картину!).
Н. Г. Платер устроил Алекс<андру> Н<иколаевичу> Бенуа покупку рисунка Менцеля.
Заходил в «Petropolis», говорил с Я. Н. Блохом о книгах моих, об ex libris’ах Остроумовой-Лебедевой и Чехонина. Он стоит на той точке зрения, что с момента продажи худ<ожественных> про<изведений> художник уже не имеет права распоряжаться им ни в каком виде, а только владелец, потому и на издание книги кн<ижных> знаков определенных владельцев, если те разрешили их издать «Petropolis»’у, художник, в сущности, повлиять в смысле запрещения не может. Все же он просил меня переговорить с Чехониным.
Мст<ислав> Валер<ианович> Добужинский очень мил и внимателен, уже передал мне сведения о сделанных им знаках издательств и театральных, о чем говорили с ним в субботу.
Зн<аки> издательств и изданий
1 и 2 — «Кружок люб<ителей> русск<их> изящн<ых> изданий»[531].
3. «Шиповник»[532]
4. «Оры»[533]
5. «Грядущий день»[534]
6. «Юргенсон»[535]
7. «Сойкин»[536]
8. «Конц<ерты> Кусевицкого»[537]
9. «Стр<анствующий> энтузиаст»[538]
10. «Колос»[539]
11. «Начала»[540]
12. «Petropolis»[541]
13. «Аквилон»[542]
14. «Эпоха»[543]
15. «Дом искусств»[544]
Разные знаки
1. Бюро Добычиной[545]
2. «Новая художественная мастерская»[546]
3. «Бродячая собака» (в то же время и издат<ельский> знак — на книге «Карсавина»)[547]
4. «Привал комедиантов»[548]
5. «Театр марионеток»[549]
6. «Театр трагедии»[550]
7. «Еврейский камерный театр»[551]
8. «Театр художественной драмы»[552]
9. «Странствующий энтузиаст» (1922 г.)[553]
издат<ельская> марка
10. «Путник»[554]
Я. Н. Блох указывал, что список чехонинских ex libris’ов, переданный мне вчера Овсянниковой, неполон (добавил на стр. 171-й!). Спрашивал, делает ли Б. М. Куст<одиев> иллюстрации для книги Замятина.
Б. Имп<ераторский> фарфоровый завод влачит жалкое существование — почти смерть его. Не получая средств, завод перешел на «самоснабжение», делает фарфор, изоляторы для электричества и т. п. Управляющий таким огромным делом инженер получает гроши, какие-то 22 миллиона в месяц[555]. Мастера-специалисты в букв<альном> смысле вымерли. Остались 2–3. Из последних работ можно указать 2 фигурки Кузнецова: «Буржуйка» — барышня, торгующая домашними вещами и{58}. Художественное их качество, говорят, весьма невысокое[556].
В. К. Охочинский сообщил мне, что многие, если не большинство, артисты заделались «меценатами», антикварами и «знатоками».
В их магазине я видел Ю. В. Корвин-Круковского, обсуждавшего технику какой-то акварели, приписываемой не то Петрову или Попову (?)… (какому!). Вл<адимир> К<онстантинович> говорит, что они производят довольно отврат<ительное> впечатление развязной самоуверенности и самомнения (а Стип сказал, когда я ему это рассказал, что именно у них-то и можно за бесценок купить хорошую вещь). Особенно развязен артист Ксендзовский (оперетта).
Бюро «Художник» (Бродский и К°) объединяется с бюро «Аполлон»[557] и намерены образовать антикварно-художественный «трест», поглотив все мелкие антикварные магазины. Пай 20 «лимонов». Участвуют многие артисты Гос<ударственных> театров и между другими… Монахов.
Вспомнил: Б. М. Кустодиев последний раз рассказывал мне, что Ф. И. Шаляпин, играя в карты (винт) и поссорившись со своим партнером, сказал ему: «Вы смотрите в карты, словно лошадь на аптеку». Тот не остался у него в долгу и ответил чем-то эквивалентным, на что Шаляпин обиделся, найдя это… слишком «фамильярным» (sic!).
Quod licet Jovi, non licet bovi!{59}
Занимался в Эрмитаже (Голицынская библиотека) по издат<ельским> и полиграфским знакам. Много ценных данных по библиографии вопроса получил сегодня от Е. Г. Лисенкова, Я. М. Каплана и В. Ф. Левинсон-Лессинга.
С. П. Яремич подарил мне изданную М<осковсrим> сов<етом> р<абочих> и к<рестьянских> деп<утатов> книгу Эрес «Врубель», № 5 из серии «Кому пролетариат ставит памятники»[558]. По этому поводу С. П. сказал: «Они замечательно ставят памятник Врубелю, а он был ярый антисемит, но этого, конечно, не знают».
Стип считает несправедливым, что Сорина почему-то снобы низко оценивают, «ей богу, он нисколько не ниже Бакста».
Была у нас мама. Читала письмо от Оли[559]. Сплошной вопль: «Боже, верни меня домой».
Заходил А. А. Коровин сказать, что со мной хочет познакомиться художник К. А. Соколов; я назначил быть ему у меня завтра. В субботу он меня приглашает к себе, у них образуется какой-то кружок (борьбы (!) с традициями «Мира искусства» (sic!), в нем, между прочим, участвует художник Шапиро. (Шапиро, борющийся с Бенуа, когда стольким ему обязан!). А. А. рассказывал, что у Соколова много превосходных работ (рисунков). А. А. у него прибрел несколько рисунков.
В Эрмитаже застал в нашем отделении А. Н. Бенуа, Стипа, Серг<ея> Митр<офановича> <Зарудного> и Эрнста рассматривающими увраж, посвященный Виндзору; затем стали смотреть огромнейший глоссарий на пергаменте, и Алекс<андр> Ник<олаевич> во весь голос запел какие-то дух<овные> стихи по-латыни…
Стип (отрывок из разговора): «Замечательный человек был поп Семэн. Дурак ужасный, но иногда вдруг его что-то осенит, и он изречет. Раз, во время какого-то обеда, он „дельно“ заметил: „Вот говорят Дон Жуан, а ведь совсем неправильно, надо говорить Дон Хуян!“ На эту тираду подвыпивший поручик меланхолически заметил: „Дон Хуян, пошел к хуям!“ Тут были и дамы, и девицы… Можно себе представить эффект. Такая „милая“ малороссийская провинциальная картинка.
Тот же поп Семэн считал деньги священной вещью и пересчитывал их, конечно засучив рукава своей рясы до плеч…»
На заседание Совета Академии не мог попасть.
Ждал визита Соколова, но напрасно. Пошел к Павлу Евг<еньевичу> Рейнботу, с которым познакомился днем. Говорили с ним об издании «Кавказского пленника» Пушкина, иллюстрированного ст<арыми>лубками (4 красочных)[560]. Мне предлагает «создать книгу», т. е. художественную сторону: обложку, заглавный лист, концовку и пр., подобрать шрифт и т. под. Обсуждали это принципиально и по существу. Он показал мне интереснейшую серию лубков и «лубочных» литографий; между про-чим, показал любопытный перевод «Капитанской дочки» на японский язык. Его знакомый японец писал ему затем, что он и в Токио не нашел этого издания, любопытны иллюстрации… Гринев, напр<имер>, изображен в смокинге. Екатерина в косынке 60–70-х годов с турнюром, и все в таком роде[561].
Интересно было бы такую штуку издать.
Взял для занятий книгу Silvestre «Marques typographiques» (Paris, 1853)[562].