В Эрмитаж приходил В. А. Щуко за материалами; ищет изображения Орфея с лирой для графической работы (марка какого-то издательства)[186]. В 3 часа был на заседании редакционного совещания журнала (собств<енно?> сборников) «Аквилон» на кв<артире> у Н. Э. Радлова. Я взял на себя написать статью о современном натюрморте[187].
Намечены большие статьи-обзоры художественных итогов с 1914 г. в России и за границей; о художественной школе, Е. Г. Лисенков взялся написать статью о Vernet, Raffet и пр., переданных в Эрмитаж из Аничковского дворца[188], И. И. Жарновский — о постановках Алекс<андра> Н<иколаевича> Бенуа[189].
Встретился с В. Д. Замирайло — он работает сейчас над заказными акварелями.
Какая основная линия журнала? Н. Э. Радлов: «БОХУХУ — борьба с художественным хулиганством»[190].
Заходил к Б. М. Кустодиеву, чтобы сообщить ему, что сеанса рисования с натурщицы завтра не может состояться, т. к. Алекс<андр> Н<иколаевич> Бенуа вследствие своей болезни не мог с нею условиться.
Б<ориса> М<ихайлови>ча я застал за иллюстрациями к «Штопальщику» Лескова, и все время при мне он работал.
Я рассказал ему о предложении мне написать этюд о современном nature morte’e. Б. М. считает n<ature> m<orte> прибежищем тех, у которых за душой ничего нет; у голландцев подход к n<ature> m<orte> был совсем другой, глубоко жизненный.
Б. М. передал мне характерный рассказ одного из учеников Школы Штиглица про Карева. К. советовал им сходить в Музей худож<ественной> культуры посмотреть на новые «искания» в живописи. Впрочем, предупреждал он, там все дрянь, достойны внимания лишь его вещи, в которых есть «достижения»[191]. Пикантнее всего то, что К<арев> является одним из основателей и устроителей М. Х. К.
Я вернулся в разговоре к некоторым пунктам нашей книги (гл. I и II). В Академии Б. М. был особенно близок со Стеллецким и И. Я. Билибиным. С которыми его особенно сближала любовь к России; у Стеллецкого — к старой Руси, у Б<ориса> М<ихайлови>ча — с уклоном в современность.
О характере нашего отношения к русскому. Мы всегда презирали свое родное, русское… «Нам неловко было сознаваться, что мы — русские. Это считается неприличным. И мы оттого „извиняемся“ и расшаркиваемся в том, что мы русские.
Правда, много было сделано для того, чтобы загадить слово „русский“. У нас в отношении к России, в любви к ней нет здоровой нормальной середины, так сказать, „тела“, а лишь помыслы. Ее можно выразить двумя формулами: „Я так люблю Россию, что покидаю ее“ (Ремизов) или „Я люблю Россию, а потому: `бей жидов`“ (С<оюз> р<усского> н<арода>) — обе одинаково гнусны и пагубны».
По вечерам Борис Михайлович работает над статуэтками из пластилина, затем они будут отлиты и раскрашены.
Б. М. жаловался мне, что вследствие нездоровья Золотаревского, который не может сейчас приходить к нему позировать для портрета, — он выбит из колеи.
Большая работа, требующая огромного напряжения сил, их концентрации, остановилась, и эту «пустоту» приходится заполнять работою над иллюстрациями, адресом Давыдову и т. под. случайными вещами.
Б. М. сказал, что у него сохранился альбом рисунков, исполненных им во время 1-го путешествия на Кавказ в 1894 г., когда ему было 16 лет; обещал мне показать его.
Встретился с К. С. Петровым-Водкиным, с которым условился посмотреть его работы nature morte для моей предстоящей статьи.
Передал П. И. Нерадовскому отношение Муз<ея> худ<ожественной> культуры к Б. М. Кустодиеву. Он отнесся «странно» — не знает (?), что делать, т. к. Музей ставит невозможные условия. Будто уже нельзя их еще и оспаривать!
Г. С. сообщил, что Кока? Бенуа упал на лестнице своего дома и разбил себе нос; потерял много крови и впал в обморочное состояние. Опасались, что у него сломана кость, но оказалось, что повреждены только хрящи. По этому поводу Ст<епан> Петр<ович> отпустил одно из своих beaux mots{35}, что Кока совсем может сделаться Микеланджело[192].
Г. С. подарил мне 5 грав<юр> Berchem’a и 1 A. van de Velde.
В Эрмитаже был О. Э. Браз; смотрел Энгра (мужской портрет)[193]. Он оказался ему знаком, он куплен одним французом перед отъездом за границу, был сохранен в Швейцарской миссии и затем оттуда исчез.
Я условился с О. Э. относительно обозрения его nature morte’ов (для моей статьи).
Интересный разговор с О. Э. и Ст<епаном> Петр<овичем> о планах Внешторга в отношении предметов искусства[194]. Разница в подходе у нас и за границей. Там идут высоко вещи самого первоклассного, чисто музейного значения, у нас именно эти вещи идут за бесценок, а высоко стоит только «хлам». Поэтому расчеты Экспертной комиссии на заграничный рынок, по мнению Браза и Яремича, обречены на неудачу, из этого ничего выйти не может, так как люди, затевающие это дело, совсем незнакомы с характером антикварной торговли Запада[195].
О. Э. Браз, по примеру Б. М. Кустодиева, хочет подать заявление в Музей художественной культуры о выдаче ему его картин (nature morte), которые он уступил Музею уже в то время, когда они были запроданы частному лицу. Т. к. по сие время его картины не выставлены, он считает себя вправе потребовать их обратно и, во всяком случае, отпуска их для предстоящей выставки «23-х художников»[196].
Был на заседании Комитета О<бщест>ва поощрения художеств; видел новые оттиски литографий Г. С. Верейского, портреты П. Нерадовского и Б. М. Кустодиева — очень хороши во всех отношениях. Портрет А. П. Остроумовой-Лебедевой тоже очень удачен и хорошо переведен, зато портрет М. В. Добужинского требует значительной ретуши (какие-то досадные белые пятна, «провалы»)[197]. Ал. Н. Бенуа сдал для воспроизведения новый рисунок-виньетку: «Памятник Петру I в волнах» для «Медного всадника»[198].
На квартире Ф. Ф. Нотгафта в 1 ч. состоялось жюри выставки «23-х художников» (б<ывший> «Мир искусства»)[199]. Приняты вещи Щекатихиной, Конашевича[200].
С. Н. <Тройницкий> привез из Москвы известие об истории с частными собраниями в Третьяковской галерее. Грабарь выдал часть собраний. На это воспоследовал ему «выговор» от Троцкой и ее распоряжение сторожам Галереи (sic!) не выпускать картин из музея (за это, впрочем, ей влетело (?!)). В результате было написано всем владельцам с просьбой вернуть обратно их собрания, что и исполнено[201].
Из Москвы приехал фотограф Александров, который пробудет здесь полторы недели. Надо предупредить Б. М. Кустодиева о том, что он придет к нему снимать его картины.
Был В. К. Лавровский; приносил рисунки quasi Greuse (копия с эрмитажного «Паралитика»), английский портрет (девочка) ХVIII в., плохой француз ХVIII в., ваза круга Clodion’a[202].
В. К. очень желает иметь раскрашенный экземпляр литографии Б. М. Кустодиева «Купальщица»[203]. Он собирает работы всех современных граверов и хочет иметь все мои вещи, мы уговорились с ним, что я буду резать на линолеуме его портрет. Г. С. Верейский также согласился исполнить его портрет. В. К. хочет заказать В. Д. Замирайло ex libris эротического содержания; не знаю, возьмется ли за это В. Д.[204]?
Лавровский говорит, что у него имеется весь œuvre А. П. Остроумовой-Лебедевой; полнее, чем у нее самой (??!)[205].
Именины Куси. Утром ходил к Кустодиевым. Сообщил Бор<ису> Мих<айловичу> последние новости. Наметили с ним список тех произведений, которые необходимо теперь же поручить снять фотографу Александрову.
Приблизительно он выразился в такой форме:
I. У Б<ориса> М<ихайлови>ча на дому: Красавица, Девушка на Волге, Дамский портрет, Осень, На мосту, Матрос с девицей, Весна, Купцы, Наш дом, Лето, портрет Грабовской, Русская Венера (эскиз), портрет З. А. Г. (Гладковской) (рис.), Катерина из «Грозы», Стенька Разин и 17 рисунков из альбомов.
II. Русский музей: рис<унки> — 4 времени года, портрет матери художника, портрет Ирины К. (есть уже!), Портрет Ю. Е. с собакой.
III. На выставке: Шаляпин, Голубой домик (Ефим<ов>), Купальщица (Гордов), Зима (Сомов)[206], Лето (Махлин).
IV. У Ефимова: Купчиха с покупками.
V. У Замкова: Пасхальный стол, Гостиный двор.
VI. У Ф. Ф. Нотгафта: Праздник, Портрет Р. И. Н<отгафт> (в черном).
VII. У Махлина: Купчиха с зеркалом, Зима, Пикник[207].
Огромное наслаждение мне доставило рассматривание и выбор рисунков из альбомов Б<ориса> М<ихайлови>ча. Мы выбрали преимущественно premier pensée. Многие из них исполнены еще в больнице, когда Б. М. зарисовывал их массами, мысли теснили одна другую, и им, по его словам, одолела эскизомания. Многие из рисунков он теперь переоценивает, но многие до сих пор ему мыслятся как картина, которую он должен написать. Взяли также несколько рисунков с натуры (подготовительные для картин («Музыкант», «Кирилл на лыжах»). Очень интересен колоссальный «Спас» (из Романова-Борисоглебска). Мечта Б. М. написать картину «В церкви». Замечателен портрет купца в высокой шапке, задуманный почти как икона.
Характерно, что многие рисунки, начатые Б. М. в одном формате, затем им «надставляются», пропорции меняются в зависимости от композиции. И Б. М. говорит, что ловил себя на том, что в длинных альбомах ему хочется всегда сделать квадратный рисунок, а в квадратном — удлиненный (NB: аналогия с Verdier[208]). Какой-то своеобразный «протест», как говорил Б. М., против навязываемого фасона (формата).
На рабочем столе Б. М. стоят две его статуэтки из пластилина — «Купец» и «Купчиха» в шубах. Купец уже почти совсем закончен, а над купчихой Б. М. хочет еще поработать[209]. Статуэтки чрезвычайно любопытны по экспрессии и сделаны мастерски.
Разговор Б. М., Киры, Юлии Евст<афьевны> о занятиях Киры живописью. Б. М. считает, что ему необходимо копировать (в Эрмитаже, в Академии и пр.), что он считает копирование старых мастеров одним из самых коренных и необходимых приемов живописной учебы. Он вспоминает, как в Астрахани, у Власова, он писал много nature morte’ов, а в Академии, в классах, он 2 года писал портреты — или одни головы по грудь, или фигуры и полуфигуры одетые; натурщиков и натурщиц только рисовали. Впоследствии этот класс портрета был почему-то уничтожен, но Борис Михайлович считает его очень полезным, вводящим непосредственно в умение схватывать сходство и владеть масляными красками.
Борис Мих<айлович> закончил иллюстрации к «Штопальщику», но как раз вчера, когда этот рассказ Кастальский читал в их семейном кругу, Б. М. увидел, что сделал важную ошибку. По рассказу действие происходит на Святках, зимой; две иллюстрации придется переделать. Очень удалась Б. М. иллюстрация, изображающая Лапутина, сидящего на бульваре; она хороша по лаконизму средств. Для совершенства в изображении далей, задних планов, Б<орису> М<ихайлови>чу не хватает тонкого карандаша.
Б. М. показал мне 2 акв<арели> и 1 рис<унок> пером В. Д. Замирайло «Неистовый Роланд», «Амур тянет женщину к испанцу, поющему серенаду» и «Труба»[210]. Б. М. восторгался фантастикой и выдумкой В<иктора> Д<митриеви>ча, достигаемой очень реальными средствами, почему его «сны» так убедительны. В них очень веришь. В «Девушке с Амуром», например, весь рассказ и «психология» сразу понятны — испанец, поющий и играющий на гитаре, не смотрит на девушку, но в нем чувствуется уверенность, что она непременно к нему придет.
В «Трубе» так живо и ярко представлена тяга всех этих гадов на звуки трубы, испускаемых девушкою. Б. М. восторгался и колористическими приемами В. Д. Спокойный общий серый тон заставляет удивительно звучать немногие яркие пятна и сам приобретает какую-то перламутровость. Много все-таки общего с Врубелем, но при этом все замирайловское, очень типичное и ярко-индивидуальное.
Б. М. очень заинтересован результатом обсуждения завтра в cовещании Худож<ественного> отдела Русского музея его случая с Муз<еем> худож<ественной> культуры (требования заплатить за портрет Грабаря «по современному курсу»)[211].
Б. М. сказал, что в Русском музее имеется около 40 его рисунков. Надо будет мне все их пересмотреть[212].
Разговор о выборе репродукций для нашей книги. Юл<ия> Евст<афьевна>: «Что же ты все купцов да купцов — надо воспроизвести и другое; ты ведь много писал и рисовал крестьян!» — «Ну нет, надоели мне мужики!»
Просматриваем рисунки. Листы пипифакса; на них кроки. Иногда долго приходится сидеть в ватерклозете, коротая время и рисуя, — и вот результаты.
Был на заседании Полиграфич<еского>факультета Академии художеств, где декан П. А. Шиллинговский объявил о трагическом положении Академии; по всей вероятности, придется ликвидировать дело из-за отказа в кредитах; все же большинство профессоров высказались за необходимость не покидать своих постов, дабы сохранить любимое дело и родную Академию. Проф. Эвальд предложил перейти на «самоснабжение» и войти в объединение со Школой Общества поощрения художеств. В комиссию по объединению вошли П. А. Шиллинговский, Эвальд, Сахаров и я — первое заседание состоится в пятницу в 11 ½ часов. Идея такова: воспользоваться литографскими станками и камнями ОПХ, дабы развить «свое» дело, вокруг которого могли бы сгруппироваться ученики как Академии, так и Училища ОПХ[213].
Видел 3<-й> № «Печать и революция», где есть большая статья В. Я. Адарюкова о гравере Павлове с многочисленными оттисками гравюр[214].
Был у Кустодиевых. Зашел узнать о результатах визита фотографа Александрова. Б. М. дал ему для съемки на дому рисунки, а завтра он будет снимать картины. Б. М. закончил рисунок — портрет Ирины и тоже дал снять.
Б. М. заинтересовало решение Русс<кого>музея довести до сведения Кристи (зав. Акад<емическим> центром) о «предложении» Музея худ<ожественной> культуры купить портрет Грабаря «по современному курсу» (см. выше).
Сообщил Б. М., что он может делать 8 литографий для нашей книги, что будут 5 новых трехцветок. Это все его очень утешило. Вообще настроение его упавшее; работает над статуэткой Купчихи, но без подъема. Снова им овладела тяга к линолеуму, и ввиду отсрочки выставки он хочет награвировать свою «Купчиху с зеркалом», рисунок для которой он недавно сделал с Аннушки.
Сидит Б. М. грустный, задумчивый; зябнет, за пазухой у него спят трое котят и славно его греют. Надоели 4 стены… Грусть о своей горькой доле… надоела даже работа, эпизодическая, навязанная («Штопальщик» Лескова). Чтение тоже не удовлетворяет, хочется чего-то «острого», но все кажется пресным.
Позвали к обеду. Блины из американской муки, присланной Ф. И. Шаляпиным. За обедом беседа. Вспоминали о детстве, о няне, как они ловили тараканов, наклеивали на них кружки бумаги, на них бумажные гуси с трепещущими крылышками. Капали горячий воск и с таким аппендиксом пускали. Тараканы как угорелые разбегались, — самих не видно, а всюду гуси, махающие крылышками… Еще изделия леденцов. Бумажные коробочки, вода и сахар. Подогревали на свете — чудные леденцы!
Успех Ф. И. Шаляпина в Америке небывалый. Знал он успехи, но такого не видывал. Американцы говорят, что после того, чтó дает Ш<аляпин>, вся их драматургия идет насмарку (особенно восторгает «Борис Годунов»)[215]. 1 ½ месяца он проболел и за каждый выход должен был заплатить «неустойки» на наши деньги около 150 миллионов рублей; в общем составилась сумма свыше миллиарда (sic!).
Я подарил Б. М. и Кире оттиски с моего Коненкова[216].
Рассматривали оттиск портрета Б. М., испол<ненный> Верейским (литография)[217]. Все Кустодиевы недовольны им. Б. М. анализировал рисунок Г<еоргия> С<еменови>ча: «Он берет прежде всего маску, а контуры формы случайно найдены, получается словно в самоваре отражения; отдельные формы не слиты… Нет артистичности, плавности в линиях, а какое-то ученичество». М<ожет> б<ыть>, Б. М. попал в самое больное место и очень тонко формулировал слабую сторону рисунка Г. С., которая мною как бы интуитивно чувствовалась, но осознать ее не мог.
В Эрмитаже просмотрел т.т. VIII, IХ и Х рисунков Дрезденской галереи (Рембрандт, голландцы ХVII в., французы, англичане и немцы ХVIII в.)[218].
Заходил к Г. С. Вер<ейскому>, который подарил мне пробный оттиск портрета Б. М. Кустодиева. Я застал Г. С. за рассматриванием гравюр Луки Лейденского, «на сон грядущий», т. к. он намеревался лечь спать после ночного дежурства в Эрмитаже. У Ф. Ф. сегодня заседание «Мира искусства» (23-х) по вопросу об отсрочке выставки на более теплое время. Я снес на жюри свои гравюры (Денисов, Кузмин и Коненков).
Г. С. показал мне законченным 2-й портрет Кареева (на желтой бумаге, карандаш с мелом; в профиль). Он мне нравится больше, чем первый (en face); гораздо свободнее и шире[219]. Г. С. просил меня снести в Комит<ет> попул<яризации> худ<ожественных> изд<аний> новый свой рисунок — литографию, профильный портрет К. А. Сомова (очень хорош)[220].
В Комитете видел С. П. Яремича, который рассказал о кошмарном снятии древних бесценных риз (в лом) с икон в Симоновом монастыре[221]. Для нескольких фунтов серебра погублены дивные произведения искусства! Что может утешить? Ничто! Миллионы голодных, даже сотни все равно этим не накормишь!
Получил письмо от бедного Н. И. Шестопалова из Москвы, умоляет устроить его в Питере по его специальности (искусство), измучился от скитаний[222].
Был у Б. М. Кустодиева.
Заседание у секрет<аря> Полиграф<ического> факультета Вас<илия> Алекс<андровича> Сахарова о развитии литографской мастерской в контакте со школой ОПХ. Решено образовать артель художников-печатников[223]. Члены-учредители: П. А. Шиллинговский, В. А. Сахаров, В. В. Эвальд, М. И. Курилко и я.
В. А. Сахаров показывал серию очень интересных акварелей П. А. Шиллинговского, иллюстрирующих современный революционный Петроград[224].
М. И. Курилко в среду едет на охоту за 17-пудовым медведем; описывал обстановку и характер охоты на медведя и как он в прошлом году убил 9-пудового «мишку». Медведь, которого поручено убить М. И., уже раз был поднят из берлоги, одному «промазавшему» охотнику он снял скальп, другому голову, а третьего измял так, что он до сих пор борется со смертью. М<ихаилу> Ив<анови>чу никогда еще в жизни не приходилось сражаться с таким чудовищем.
Г. С. опять рисует портрет дирижера Купера.
Был в заседании Комитета О<бщества> п<оощрения> худ<ожеств>. В Комитете сообщили слух, что Шимановский купил у С. Т. Коненкова его статуи; а с другой стороны, что С. Т. уехал за границу (?)[225].
Ф. Ф. Нотгафт делился своими впечатлениями от выступления А. Дункан; впечатление отвратительное, за исключением кистей рук у ней «ничего не осталось», — остальное весьма неаппетитно. Ф. Ф. это напомнило «подарки» французов русским ученым, — «на тебi небоже, що менi негоже». Определенно, А. Дункан уже не может с такими данными выступать за границей, и здесь для нее последнее прибежище. А<лександр> Ник<олаевич> Бенуа определил ее как «конченного человека»; вспоминал, что впервые он ее видел в СПб. в 1904 г., а в 1903-м услыхал о ней от Л. С. Бакста, который был от нее в восторге, прислал А<лександру> Н<иколаеви>чу афиши и восторженное письмо с описанием ее танцев[226].
В. П. Полянский приносил небольшой эскиз масляными красками, изображающий птицу Сирин; подпись Врубеля (якобы «Врубель абрамцевского периода»), ничего общего с М. А. этюд не имеет, что подтвердили и П. И. Нерадовский и Алекс<андр> Н<иколаевич> Бенуа; последнему эта вещь кого-то очень напоминает, но он не мог припомнить.
Комитет решил отдать Постоянную выставку в заведование Н. Е. Добычиной[227], адвокатами которой выступили Ал<ександр> Ник<олаевич> <Бенуа>, Степ<ан> Петр<ович> <Яремич> и отчасти Петр Ив<анович> <Нерадовский> и Ив<ан> Мих<айлович> <Степанов>, антагонистом был Ф. Ф. <Нотгафт> и «скептиком» А. А. Ильин. Действительно, ее обещания несколько «фантастичны», и налоги-то она все заплатит, и на свой счет отремонтирует все и еще платить с выручки Обществу станет…
Н. Е. Добычина заказала мне афишу и надписи для Постоянной выставки.
Выставка (23-х) «М<ира> иск<усства>» отложена до апреля[228].
Я купил на аукционе две ксилографии А. Дюрера, одну из серии «Больших страстей» (?), а другую (1511 г.) Св. семейство со святыми, заплатил 250 тыс. р.[229]
Вечером у меня были П. П. Барышников[230] и А. А. Коровин, которым я показывал рисунки. А. А. просил моего совета — брать ли ему свое собрание из Русского музея; я советовал ему повременить, принимая во внимание препятствие в Третьяковской галерее[231].
Им очень понравились рисунки Г. С. Верейского и они выразили желание приобрести у него его рисунки.
Вечером до 2 ч. ночи компоновал виньетку для плаката Постоянной выставки.
Утром заходили ко мне А. А. Коровин и Антон Борисович Шимановский[232] (с которым я здесь и познакомился), смотрели у меня картины, и А. Б. интересовался главным образом произведениями Василия Ивановича Денисова[233]. Хочет приобрести «Райки» (осень), рис<унок> «На смерть Врубеля» и акварель (пейзаж с кораблями) раннюю. Хотел было приобрести «Осень», что Вас<илий> Иван<ович> сделал в декорац<ионной> мастерской Комиссаржевской, но я на это не пошел, т. к. она мне дорога по памяти; а об остальных напишу Василию[234].
А. Б. Шимановскому очень понравились мои «Гиацинты»[235] и Светикина «Финляндия»[236].
Сегодня в ночь на понедельник дежурил в Эрмитаже. Вечером в дежурную заходил С. Н. Тройницкий, рассказал очередной анекдот про Э. О. Визеля. Вчера в галерее Э. О. подходит к С. Н. Тройницкому и спрашивает, на каком языке (sic!) он может переговорить с одним иностранцем, С. Н. удовлетворил его любопытство. Тогда Визель, представив ему своего спутника немца, иностранца, сообщает, что тот интересуется статуей Микеланджело в Эрмитаже, опубликованной недавно в одном немецком ученом труде. Разве у нас в Эрмитаже есть Микеланджело? (???!!!) «Да, конечно!» — отвечает С. Н. «А не можете ли вы нам показать его?» С. Н. ведет в итальянский кабинет и показывает. Tableau!{36} — «Да, этот!» — говорит мало смутившийся Визель, а я думал, какой-нибудь новый! (!!)[237]
С. Н. тут же рассказал, что невежество и беспамятность Э. О. доходит до феноменальных пределов. Так, будучи хранителем Академического музея, он частенько писал письма покойному Н. Н. Врангелю (сохранившиеся в его архиве), прося сообщить, есть у него в музее такая-то картина (sic!) и где она находится[238].
Я, С. Н. и А. В. Уханова говорили о художниках. О Саше-Яше (А. Яковлеве) С. Н. сказал, что главный его недостаток, который губит его талант, что он до сих пор все еще хочет удивлять всех и «эпатировать». Он, а также Шухаев, Григорьев рвутся на родину, а жена Шухаева как переехала границу, так «все время плачет и грустит по России»[239].
С А. В. Ухановой говорили о художниках; та рассказала любопытный случай своего знакомства с Филоновым. Он как-то пригласил к себе ее и ее подругу — своих сотоварищей по академии, посмотреть его рисунки. Она никогда не может забыть особого кошмарного впечатления от этого визита. Он жил на Вас<ильевском> остр<ове> в огромном доме на мансарде. Добираться до него пришлось по каким-то коридорам и лестницам. Из всех дверей высовывались чьи-то лица при звуке ее шагов, затем двери захлопывались. Ее поразило невероятное количество кошек в этом доме. Филонов занимал в мансарде со скошенными стенами небольшую комнатку, в которой мог вытянуться во весь рост только около дверей. Рисунки его по своей кошмарности удивительно гармонировали с мрачной обстановкой дома, убогой каморкой и самой личностью художника, замкнутого, странного…[240]
Был у Б. М. Кустодиева и застал его работающим над новой картиной «Осень»[241]; в основу композиции положен его прошлогодний этюд ули-цы в Старой Руссе. Будет довольно сложная сцена, справа — торговка фруктами под белым зонтиком и покупатель, почти в центре — купец и купчиха, слева — две барышни на балконе, занимаются «воздушным» флиртом с молодым человеком, стоящим внизу, на панели; на мостовой играют дети, на втором плане мужик с возом сена. Для того чтобы соединить фигуры композиции «перекрестным действием», Б. М. думает еще изобразить ползающего по панели малыша с голым задом и фигуру старухи, высунувшуюся из окна и что-то кричащую этому ребенку или играющим детям. Будет и трактир на углу улицы, уходящей вдаль. Б. М. хотел закончить картину в 4 дня, но видит, что работы хватит на больший срок.
Б. М. говорит: «Лихорадочно, с подъемом работаю только сначала, когда выясняется композиция; дальше темп работы понижается; расхолаживает „доделка“ белых пятен холста. Вообще, художник только и счастлив во время самой работы, самого процесса; затем, когда картина написана, становится к ней как-то равнодушен. В своих работах хочу подойти к голландским мастерам, к их отношению к родному быту. У них масса анекдота, но „анекдот“ этот чрезвычайно „убедителен“, потому что их искусство согрето простою и горячей любовью к видимому; голландские художники любили всю жизнь, простую, будничную, для них не было чего-то „высокого“ и „пошлого“, „низкого“, все писали с одинаковым подъемом и любовью». Б. М. помнит, как в Риме, кажется в галерее Doria, где есть несколько отличных голландцев, он был потрясен и растроган ими[242], после обозрения массы великолепных картин итальянцев, очень красивых, «возвышенных», но лишенных той задушевности и свойства заставить зрителя отдохнуть, побродить с художником по его картине, которая манит туда, вглубь… Вот такого-то отношения к русскому быту ему и хочется достичь в своих произведениях…
Говорят, что русский быт умер, что он «убит» революцией. Это чепуха! Быта не убить, т. к. быт — это человек, это то, как он ходит, ест, пьет и т. д. М. б., костюм, одежда переменилась, но ведь быт — это нечто живое, текучее.
Притягательность голл<андских> картин изумительна, ведь то, что дает Тенирс, как будто чуть бессодержательно, но не можешь уйти от соблазна побродить там, что изображено им, выпить кружку пива у таверны, даже остановиться около субъекта, справляющего свои «дела» у заборчика, и посмотреть на него…
Б. М. теперь задумал другую картину. «Зима» — улица будет та же, что и на последней картине, но это будет «пикантно» своим контрастом. Будут балаганы, карусели…
Обе картины «уже на корню» куплены у Бориса Михайловича.
Пришел Кира и принес от Грековых «Девочку с чашкой» (Шостакович; 1920 г., м<асло>)[243] для съемки ее Александровым. Б. М. очень любит эту вещь и очень жалеет, что она не у него… «Зачем-то я ее продал; даже и деньги не нужны были; и вот мне дали кучку мусорных бумажек, а я разлучился с хорошей картиной». И действительно, эта вещь чрезвычайно удачна!
Ирина брала урок. Б. М. смеется: «Если бы моим биографом был Брешко-Брешковский, то непременно бы описал свой визит приблизительно так: „Мы застали художника за работой такой-то картины, из соседней комнаты доносились звуки Бетховена и Грига, исполняемых на рояле талантливой дочерью художника и т. д.“…»
Кира золотил себе бутафорские латы римского легионера для вечера на Масленице (будущ<ая> неделя); по этому поводу Б. М. вспомнил, что он всегда сам себе делал костюмы для костюмированных вечеров, напр. у тестя Ф. Ф. Нотгафта; однажды в 2 дня сделал себе очень удачный костюм ассирийского царя…[244]
Сегодня к Б. М. придет В. Д. Замирайло, которого Б. М. хочет рисовать, а затем нарезать его портрет на линолеуме[245].
Отнес по просьбе Б. М. Кустодиева Алекс<андру> Ник<олаевичу> Бенуа подарок первого второму — картину «Лето» (мотив тот же, что в альбоме литографий)[246].
С Г. С. Верейским рассматривали мое приобретение на последнем аукционе — 2 гравюры А. Дюрера — из серии «Больших страстей» № 13 и «Св. семейство» (1511 г.). Г. С. обменял мне на офорт J. B. Tiepolo из серии Scherzi № 8 De Vesme[247]. Таким образом, у меня есть одна ксилография Дюрера, правда, одна из последних изданий, но зато серия Tiepolo пополнилась исключительным по красоте листом. Г. С. рассказывает, что экспансивный М. В. Добужинский пришел в такой восторг от этого листа, что воскликнул: «Какой милый!» — и поцеловал его.
Мы всей компанией во главе с Алекс<андром> Ник<олаевичем> Бенуа просмотрели все ксилографии Дюрера, причем весь разговор был пересыпан массою остроумных замечаний. В серии Апокалипсиса (гравированной по Friedländer самим Дюрером, т. к. в то раннее время еще не было школы ксилографов, которые могли бы так совершенно вырезать по рисунку мастеров) — блудница на звере целиком взята с рисунка Дюрера «Венецианка» из его альбома[248].
Г. С. сейчас начал портрет И. В. Ершова, по секрету он сообщил мне, что делает его для «Аквилона», он предполагает сделать альбом Ершова в его ролях[249]. Ершов, по меткому замечанию Бенуа, имеет два лица. То он необычайно скромен, застенчив, как будто «не от мира сего», а иногда становится, наоборот, очень капризным, притязательным… Г<еоргию> С<еменови>чу очень трудно работать с ним, т. к. он постоянно забывает назначенное время, опаздывает и пр. Но работа Г. С. его заинтересовала, и он, по-видимому, очень хочет выполнения задуманного альбома. Говорит, что мог бы попозировать многим художникам, что они даже просили его об этом, но он все «боится быть назойливым, надоесть…»
Когда узнал, что Б. М. хочет с ним повидаться, то очень обрадовался, вспоминал старое. «Как же, Боря, Боря! Мы с ним друзья!» (Немножко в актерском стиле.) Захотел даже нарисовать или написать красками Б <ориса> М<ихайлови>ча в его кресле.
Г. С. задумал также сюиту: Мариинский театр.
Я с А. Н. Бенуа отправились в Поощрение художеств; по дороге беседовали. А. Н. вчера проехался на извозчике — очень торопился, но оказалось, что извозчик из-за ухабов так тащился, что, пожалуй, пешком было бы скорее.
Сказав об «ухабах», Ал<ександр> Ник<олаевич> вспомнил, что с ухабами связаны его детские воспоминания о… похоронах Александра II. Это было 8 марта 1881 г., когда Ал<ександру> Н<иколаевичу> было 11 лет… Родители с детьми могли наблюдать процессию похорон из окон Академии художеств; их усадили в четырехместные сани, и им пришлось ехать с улицы Глинки (тогда Никольской) от Нов<ого> Адмиралтейства через лед к Академии, и вот тут-то, на льду, сани стали «нырять» в ухабах и так закачали мальчугана, что его стало тошнить, затем крупный интерес и ожидания пышного зрелища как-то утешили его страдания.
Потом Ал<ександр> Ник<олаевич> вообще вспомнил о 1 марта. Он очень ясно помнит этот день. Было воскресенье. Отец его был болен, кажется, рожистое воспаление на ноге; пользовал его дядя Ал<ександра> Ник<олаевича> — доктор Леонт<ий> Леонтьев<ич> Бенуа, «городской врач и очень хороший практик»[250]. И в этот день он был с визитом, делал перевязку больному… Вдруг в передней раздался резкий звонок; прислуга куда-то отлучилась, и Шуру послали открыть дверь. На площадке оказался «некто в штатском», спросивший, здесь ли доктор Бенуа, и после утвердительного ответа взволнованным голосом сказал: «Он должен немедленно явиться в Казанскую часть. Убили государя! Он получил 36 ран!» Одним словом, на голову мальчика «как бы просыпался целый короб самых неожиданных и очень крупных новостей». Он побежал к старшим сообщить эту новость, «почти радуясь», что именно ему первому приходится сообщать все эти сенсации…
Вызвали Л. Л. Бенуа, оказывается, конечно, не к государю, а к пострадавшему при взрыве полицмейстеру, привезенному в Казанскую часть. Туда же была привезена почему-то и разбитая карета государя, долго там бывшая и затем переданная в Конюшенный музей.
А. Н. вспоминает общее кошмарное и подавленное настроение всех в то время и во время, ему предшествовавшее. В воздухе чувствовалась кровавая развязка. Шла какая-то травля на государя, какая-то кошмарная охота на человека (ряд покушений).
В Обществе п<оощрения> х<удожеств> Н. П. Рябушинский показывал Ал<ександру> Ник<олаевичу> и мне рисунки-портреты Муравьевых раб<оты> Кипренского, акварели (сцены и виды), относящиеся к декабристам, и некоторые документы из архива декабристов — материал чрезвычайного исторического значения и важности. Конечно, за него просят очень крупную сумму, но какой музей может дать ее. И бесценный материал, надо полагать, попадет в руки ничего не смыслящих nouveaux riches, которые, конечно, его распылят[251].
Заходил с Г. С. к Ф. Ф. Нотгафту. Завтра литографии Б. М. к Некрасову будут переводиться в камень и будут скоро пробные оттиски[252].
К Ф<едору> Ф<едорови>чу заходил представитель издательства Сабашниковых, чтобы узнать, где ему можно видеть В. М. Конашевича, которому из<дательст>во хочет поручить дальнейшее иллюстрирование греческих сказок в переводе Ф. Ф. Зелинского, так неудачно изданных в первых своих выпусках (безвкусие полное)[253]. Сначало изд<ательст>во хотело просить об этом А. П. Остроумову-Лебедеву, но она их направила к Конашевичу. Ф. Ф. спросил: «Ну а что, если К<онашеви>ч не согласится?» — Тот не знает. На вопрос Ф. Ф., а почему он не обратится к Добужинскому, — он ответил, что «боится» его, он «не график» (??) и очень «смел» (??). Д. И. Митрохина он тоже «боится» (?). Бывают же курьезы!
Г. С. сделал литографический портрет О. Э. Браза; сегодня идет рисование Ершова, а вечером А. Н. Бенуа для литографии[254].
Был у Б. М. Кустодиева. Он очень подвинул свою картину «Осень» (см. <запись от> 14.II.), почти ее закончил. Это одна из удачнейших его картин осени. У Б. М. был Н. Н. Чернягин, договорились окончательно о красочных репродукциях. Вот их список:
1. Портрет Ф. И. Шаляпина (собр. И. И. Бродского)
2. Зима (собр. К. А. Сомова)
3. Осень (последняя картина)
4. Купальщица (собр. Н. И. Гордова)
5. Праздник (собр. Ф. Ф. Нотгафта)
6. Купчиха (собр. Б. В. Элькана)
Из прежних, первых трехцветок:
7. Портрет Ирины К. (в горах)
8. Портрет Ю. Е. Кустодиевой в красном платке[255]
Б. М. будет делать литографии для книги: заставки, автопортрет и ряд (около 7) на отдельных листах.
Н. Н. Чернягин показывал только что сброшюрованную книгу С. Р. Эрнста о Серове. Издано очень хорошо[256].
Я рассказал Б. М. все новости, он очень интересовался отзывом Ал<ександра> Н<иколаевича> Бенуа о его «подарке» («Лето»). Я рассказал, что он, оставшись от нее в восторге, сделал лишь одно замечание, что тень на первом плане от набежавшего облака ему мыслилась сильнее. Но Б. М. говорит, что он сделал это вполне сознательно — это первая, еще слабая тень.
Один знакомый{37} принес Б<орису> М<ихайлови>чу литографский камень (вершков 6 × 4), на котором Б. М. попробует нарисовать что-нибудь.
Я предупредил Б. М., что к нему на следующей неделе собирался И. В. Ершов.
Б. М., как кенгуру, держит у себя за пазухой троих котят (они стали очаровательны!) и работает, не разлучаясь с ними, а они у него сладко спят.
Г. С. Верейский продолжает рисовать портрет И. В. Ершова.
Ершов пригласил меня к себе смотреть его портрет, сделанный Б. М. Кустодиевым. Я был у Б. М. Кустодиева.
Утром навестил болящего С. Н. Тройницкого, только что приехавшего из Москвы. Заседал по «польским» делам[257]. Поляки неожиданно помогли… Эрмитажу, и вот каким образом. Речь шла о собр. Стан<ислава> Августа (каб<инет> гравюры в Академии художеств). Русская сторона ссылалась на невозможность дробить и разрушать целость собраний, тогда они, поляки, указали на пример Академического музея, который раздроблен самим правительством РСФСР[258]. Козырь неожиданный, но он же оказался впору Эрмитажу, который давно хлопочет о возврате в Петроград Кушелевской галереи — но все безуспешно. И вот наш мудрый и предусмотрительный директор использовал момент и вновь возбудил этот вопрос, и притом так удачно, что А. В. Луначарский обещал поддержать просьбу Эрмитажа («во что бы то ни стало»)[259].
Еще слух: Н. И. Троцкая проектировала декретизировать национализацию всех коллекций, сданных частн<ыми> лицами на хранение, регистрированных и вообще предметов «музейного значения»[260]… Даже Г. С. Ятманов усомнился в разумности и своевременности этой меры, указывая вполне основательно на несоответствие ее с «новой экономической политикой».
По словам С. Н. <Тройницкого>, Главмузей[261] доживает свои последние дни.
В дополнение к анекдоту о Э. О. Визеле с Микеланджело С. П. Яремич рассказал другой, из времен революционных, тогда О. Э. был хранителем Академического музея. Как-то раз С. П. с Алекс<андром> Ник<олаевичем> Бенуа зашли в Академию, и С. П. с «воодушевлением» стал распространяться о том, что находящийся в Академ<ическом> музее портрет Козлова, считающийся «программой» Миропольского, на самом деле принадлежит кисти Левицкого[262]. Захотели пройти в залы посмотреть портрет. Пошли. Перед портретом С. П. продолжал свои доводы, указывал на письмо «драпировки» и другие детали. На эту «пламенную» речь ответом была ироническая усмешка Визеля и реплика: «Да, но ведь это работа Гроота!» На картуше рамы, действительно, стояло его имя. А. Н. Бенуа и С. П. просто «глаза стали протирать» от такого наваждения и в первый момент просто не нашлись, что сказать… «Но где же тогда портрет Грекова?!»… «Вот он», — показывает Визель. Еще большее недоумение и новое «протирание» глаз: в раме с надписью «Миропольский» висит гроотовский арап и еще что-то в этом роде[263]. Недоумение, конечно, разъяснилось очень просто, лишний раз подтверждая феноменальную невежественность «хранителя» Акад<емического> музея. Просто при навеске картин он… перепутал рамы, и картины пошли под новыми «атрибуциями», которые им дал этот несчастный случай… Невероятно, но факт!
По поводу голода говорили о сострадании и других вещах…
«Сострадание — великая вещь, но требует известного комфорта» (С. П. Яремич). «А если люди сами обречены на такую же гибель, то требовать от них сострадания никто не может» (он же).
С. М. Зарудный передал интересную фразу американского профессора Гольдера, осматривавшего Эрмитаж. Когда А. Н. Бенуа показал ему Рембрандта и указал, что, может быть, в других европейских музеях есть и лучшие образцы его искусства, но нигде, как в Эрмитаже, он не представлен так многосторонне и полно, то Гольдер сказал: «Искренне желаю вам сохранить ваших рембрандтов!!!»… (sic!)[264]
Я припомнил слухи, идущие из Москвы, о том, что якобы американцы предложили (?) за уступку Америке Третьяковской галереи (?!) 2 года кормить русских детей. Вот уж поистине: не любо — не слушай, а врать не мешай!
В газетах появилось сообщение, что вдове В. А. Серова, О. Ф. Серовой, назначена пенсия, и очень солидная. Комитет О<бщест>ва п<оощрения> х<удожеств>, принимая во внимание, что в свое время он хлопотал об этом, в порядке частной инициативы решил просить о пенсии для крайне бедствующей сестры М. А. Врубеля Анны Александровны, тем более что сейчас, ввиду стесненных материальных условий, Комитет не может продолжать ей свою помощь[265].
А. Н. Б<енуа> сообщил свежее известие из Москвы о том, что художник Жуковский дал пощечину Абраму Эфросу за его намек о «продажности» искусства[266]. Дальше история, м. б., и грустная, но неизбежная, приняла совершенно неожиданное течение. Эфрос стал бегать по друзьям и советоваться, что ему делать? Нашлись среди друзей такие, которые находили выход в старом, традиционном средстве — дуэли. Но это Эфрос решительно оверг, т. к. это «не в его принципах». Но никто уже больше ничем не мог ему помочь…
Д. Д. Бушен написал nature morte. З. Е. Серебрякова сделала много первоклассных пастелей из серии балета (портреты)[267].
Постоянная выставка О<бщест>ва п<оощрения> х<удожеств> совсем преобразилась — стены задрапированы, на полу ковры, картины старых и новых художников подобраны интересно, и вернисаж удался на славу[268]. Всё труды Н. Е. Добычиной.
Поступила в продажу монография С. Р. Эрнста о В. А. Серове[269]. Видел у Ф. Ф. Нотгафта 1-й экземпляр изданного «Аквилоном» «Скупого рыцаря» А. С. Пушкина с иллюстрациями М. В. Добужинского. Завтра поступит в продажу. Обошелся он невероятно дорого, — особенно удорожили издание рамочки около текста[270].
Ф. Ф. показал мне первые пробные оттиски литографий Б. М. к Некрасову.
П. И. Нерадовский сообщил мне, что Русский музей представил Кристи не только факт «спекуляций» Музея худож<ественной> культуры своими коллекциями (портреты кисти Б. М. Кустодиева), но возбудил ходатайство о передаче из Москвы кустодиевской «Купчихи», усланной туда же тем же М<узеем> худ<ожественной> культуры[271].
Получил от Н. Н. Чернягина в подарок 2 экз. календаря К. А. Сомова[272].
Были у меня П. П. Барышников и А. А. Коровин. Вечером я, Куся и дети прошлись в Эрмитаж, навестили Г. С. Верейского. Он получил шуточное послание в стихих от Елены Николаевны, в котором она вспоминает всех петербургских друзей; некоторых — не без яду… Сговорились с Г. С. во вторник идти к И. В. Ершову.
Был в ОПХ, условился с Н. Е. Добычиной о плакате. Н. Г. Платер подарил мне гравюру Мартина Шонгауэра «Св. Иоанн на Патмосе» и Гаута с Эльцгеймера «Саломея»[273]. Заходил к Г. С. Верейскому. Он все рисует портрет Ершова, которым последний доволен все больше и больше… мучительно не желает стариться… Говорит Г<еоргию> С<еменови>чу: вот когда я так подвигаюсь (при этом — резкие размашистые движения и мимические «пассы»!) — то делаюсь совсем молодым; не правда ли? И действительно, говорит Г. С., лицо у него становится совсем молодое… Глаза, впрочем, и без того полны огня[274].
Вечером и ночью до 6 ч. утра я рисовал рамку для плаката.
Ершова, конечно, проспал (т. к. условился с Жоржем быть у него в 10 ч. 15 м.). Зато закончил плакат для Постоянной выставки[275].
Был в О<бщест>ве поощр<ения> художеств, сдал плакат (3 000 000 р.), получил заказ еще на две вывески. Там был О. Э. Браз, который пригласил меня к себе в субботу, буду смотреть его последние nature morte. Говорили про вакханалию и путаницу цен. На последнем аукционе картина Зарубина пошла за 18 милл<ионов> (sic!). «Что же я должен брать за свои?» — говорит О. Э. Рассказывал, что один знакомый купил у него недоконченный портрет Щербова (давнишний)[276], а затем отказался и взял из последних картин О. Э. — «Я, вы знаете, потом рад был, что он отказался». Большинство художников относятся к старым своим вещам равнодушно, чтобы не сказать резче. Они их переросли, «ушли» от них, но это их личный угол зрения. Объективно, это бывают превосходные произведения и уже неповторимые. И их обычно не так много. «Исторически» они тем ценнее!
Купил 1-й № «Среди коллекционеров»[277]. Есть там отзывы А. А. Сидорова о моей книге[278]. Пикантна «Апология Бенуа» Абрама Эфроса[279].
Сделал виньетку для своего альбома, предназначенного для рисунков друзей.
Вторжение провинции в Петербург. На Невском около Думы поставлен столб для объявлений, совсем такой, как на «Календаре» Бориса Михайловича[280].
Провел дома. Рисовал два объявления для Постоянной выставки О<бщест>ва поощрения художеств.
Получил письмо от В. К. Охочинского и И. И. Лазаревского, приглашающих меня принять участие в журнале «Среди коллекционеров»[281]. Ответил им «ни два ни полтора» ввиду моих обязательств к другим изданиям.
Браз называет К. С. Петрова-Водкина — «Ума палата».
М. В. Добужинский рассказывал, что на последнем заседании конфер<енции> Академии Петров-Водкин отколол такой номер: «Раз уж у нас такие разногласия в Академии, что мы никак не можем прийти к единому плану, то… поручите мне, и я сорганизую дело». (Какое нахальство!) На это Браз заметил: «Давно бы так, я уж не раз говорил, что надо создать Академию Петрова-Водкина!»
Утром был у Б. М. Кустодиева, застал его за работой. Пишет картину «Зима-Масленица»[282]. Намечено очень интересно. Б. М. работает над картиной уже 4–3 дня (с понедельника). Сообщил Б<орису> М<ихайлови>чу все новости, какие знал. Говорили о стихах Е. Н. Верейской, которые Г. С. считает неудобным показать К. А. Сомову, т. к. там содержится намек на «халтуру». Б. М. считает, что, в сущности, обижаться нечего, т. к. приходится мириться с действительностью. «Вот и меня, в сущности, могут упрекнуть в халтуре; что я пишу эти картины на заказ. Но, правда, я никак не могу себя ни в чем упрекнуть. Работаю я с удовольствием и увлечением, а то, что они уже проданы, мне никак не представляется чем-то позорным или унизительным».
Б. М. дополнил рассказ о пощечине Жуковского — Эфросу. Оказывается, что Жуковский ударил его «наедине», но присутствовавшие в соседней комнате слышали ее звук. Эфрос, выскочив в эту соседнюю комнату, заявил, что это он дал пощечину Ж<уковско>му (sic!)? но горевшая щека выдала его.
Фотограф Александров продолжает свою работу по съемке произведений Б<ориса> М<ихайлови>ча.
Скоро к Б. М. приезжает его брат, вещи его уже пришли.
Котята стали очаровательные. Вместе с матерью заснули у меня на коленях, насосавшись вдоволь.
Б. М. говорит: «Я очень жалею людей, только на словах любящих животных. Они себя многого лишают, многих радостей. Ведь это — сама жизнь, так отрадно следить за ней! Кто не имеет дома животных, тот себя самоограничивает».
Б. М. по окончании «Масленицы» хочет приняться за портрет Киры, начатый им еще в прошлом году. Кира изображен с книгой в восточном халате; рядом на столике лежит книга «История живописи» Бенуа[283]. Кира говорит мне: «Обратите внимание — папа на обложке не написал имени Бенуа». Б. М. смеется: «Да, я тогда был очень сердит на его „большевизм“ (Бенуа тогда писал в „Новой жизни“[284]). Как-никак это темное пятно на совести Бенуа. Но „из песни слова не выкинешь“».
Б. М. предложил «Аквилону» издать 25 его акварелей «Русские типы» в виде альбома. Просил меня передать о том Ф. Ф. Нотгафту и сказать, что это будут типы прошлого, чтобы он не боялся «Матроса с девицей» (которых Ф. Ф. особенно не любит, считая их «надуманными» и потому фальшивыми; Борис Михайлович утверждает, что они им подсмотрены «в натуре»)[285].
От Б. М. Кустодиева проехал в ОПХ. Заседание Комитета отменено, так как все заняты (очевидно — по «блинным делам»!). Сдал Н. Е. <Добычиной> объявление и получил обратно плакат для исправления текста в 2 местах.
От И. М. Степанова получил именной экземпляр книги С. Р. Эрнста «О Серове»[286].
Из О<бщест>ва прошел к О. Э. Бразу, как о том с ним условился раньше. О. Э. показывал мне свои nature morte’ы. В общем, все они довольно ровные, но, конечно, некоторые из них выделяются как по гамме красок, так и по энергии письма. Тона очень сложные, но в то же время сильные и свежие; грязи нет признака. Большую роль играет черная краска (часто составная и сложная — напр., ультрамарин и жженая сиена). Это превосходная «реабилитация» черной краски, которая была, с легкой руки импрессионистов, в загоне и презрении; а между тем как она заставляет звучать все тона, находящиеся с нею в соседстве.
Один nature morte: книги, раковина, вазочка, выдержанный в опаловых, но сильных тонах, особенно понравился Ал. Н. Бенуа, воскликнувшему: «Шарден!» Превосходен также nature morte «Лаборатория» художника — роговые весы, чашка фарфор. с пестиком и проч., написанный О<сипом> Э<мильеви>чем в один день и удивительно «цельный» по связанности тонов и валеров. Рядом другой, с табуреткой, бидоном от керосина, бутылкой и горшками — писанный 3 недели. Другой подход, другая сила выражения и фактуры. О. Э. сразу подходит к нужному тону и берет его в полную силу. Больше всего он желает избежать всякого «ловкачества». Его привлекает выработка поверхности, передача «эпидермы» предметов. «Я ненавижу краску как способ раскрашивания предметов, — говорит он, — подход мой чисто живописный, так как его разумели старые мастера». И действительно, nature morte О. Э. больше всего напоминают подход старых мастеров, но это отнюдь не pasticcio, в них нет нарочитости «музейного» тона[287]. Кроме nature morte, О. Э. показывал мне еще незаконченный портрет П. И. Нерадовского (не особенно схожий)[288]. Недавно он закончил портрет К. А. Сомова[289] (а в последнем номере «Среди коллекционеров» с удивительной осведомленностью сообщали, что он закончил портрет Ал. Н. Бенуа (sic!). Очень сильно написан О. Э. Бразом перед его прошлогодней болезнью пейзаж из окна его квартиры: Новое Адмиралтейство, Мойка, Храповицкий мост, павильон сада гр. Бобринского, в нем удивительно удачна сама конструкция (построение форм и взаимная поддержка линий) и суровый осенний тон свинцового неба и воды, контрастирующий с пятнами снега. Это один из его лучших пейзажей (он уже продан одному любителю).
Затем О. Э. показал мне последнее свое приобретение — мужской портрет раб<оты> Тинторетто, которого невозможно не признать с первого взгляда. Портрет этот он приобрел в довольно грязном, «закопченном» виде, он был и в Поощрении художеств, и на аукционе и, наконец, попал к О<сипу> Э<мильеви>чу. Он его освободил от наслоений грязи, и действительно, мы имеем сейчас прекрасный портрет кисти великого Тинторетто, и притом один из лучших его портретов.
Очень замечательна также бронзовая статуэтка голого обрюзгшего герцога К. Медичи работы Джованни да Болонья, которую О. Э. выменял у Платера на nature morte Кенигса (?) с попугаем[290].
О. Э. рассказал о грубой выходке К. С. Петрова-Водкина по отношению к нему в сегодняшнем заседании конференции Академии художеств. «Я не буду рассказывать, — спросите у М. В. Добужинского». Он сказал мне такую фразу: «Вы учите nature mortе’у, а сами совсем и не понимаете, что такое натюрморт!»
Довольно долго еще беседовали с О. Э. на мировые темы, строили всякие прогнозы…
По дороге я завернул к Нотгафту, где совершенно неожиданно попал на торжественный обед по случаю рождения Андрюши[291]. Кроме Ф. Ф. и Г. С. были еще М. В. Добужинский, А. С. Боткина, Д. Д. Бушен и С. Р. Эрнст. Обед обильный и вкусный, «старорежимный» — блины, бульон, компот, шоколад, чай с настоящим традиционным кренделем, petits fours и пр. Мило провели время в дружеской беседе и шутках. М. В. собирался было на маскарад в Д<ом> иск<усств>, но так отяжелел от блинов, что отменил этот «поход»; все же надел костюм отца-инквизитора (из Бол<ьшого> драм<атического>театра) и выкидывал разные «антраша», заигрывая с Ан<астасией> Сер<геевн>ой <Боткиной>, канканировал, что было совершенно комично в сочетании с «духовным» костюмом.
Ф. Ф. подарил мне «Скупого рыцаря», а автор рисунков положил на нем свой автограф, но, по недосмотру, с задней стороны[292].
Г. С. показывал свои последние работы — портреты Д. И. Митрохина, М. В. Добужинского, для оглавления он сделал маленького К. А. Сомова за мольбертом (внизу листа), а наверху завтра хочет сделать Ал<ександра> Николаевича. Прелестен фронтиспис с виньеткой nature morte[293].
Ф. Ф. показывает великолепную пастель З. Е. Серебряковой «Две балерины», чудно сочетается тонко исполненное тело, спина, рука с эскизно и сочно «набросанным» платьем[294].
Тут же мне пришлось видеть 2-й лист литогр<афии> Б. М. к Некрасову (удались восхитительно). Оригинальны и репродукции рисунков Д. Д. Бушена к рассказам Анри де Ренье и В. М. Конашевича к стихотворениям А. А. Фета (некоторые из них изумительны по мастерству и блеску и остроумной композиции)[295]. Видел также «острый» портрет жены художника (Конашевич).
Г. С. сказал мне, что Голлербах отпечатал в литогр<афии> Маркса свой портрет работы Г. С. В<ерейск>ого, устроил 2 состояния (sic!)[296]. Один с плечами, а другой без плеч (заложив таковые).
Г. С. работает над портретом Анисимова (шефа тип<ографии> «Голике и Вильборг»).
Из «горестных замет»: в № 1 (за 1922 г.) журнала «Среди коллекционеров», кроме указанной мною путаницы в сведении о портрете А. Н. Бенуа (вместо К. А. Сомова) работы О. Э. Браза, содержатся следующие непростительные lapsus’ы. На стр. 62-й имеется такое «ценное» сведение, что в Истор<ико->бытовой отдел Русского музея поступил «портрет Д. И. Толстого кисти… Иосифа Лаховского» (??!!). (Читай Осипа Браза.)
В статье И. Лазаревского о судьбе одного Рембрандта, бывшего в руках покойного казначея ОПХ Васильева и ушедшего от него в Америку, содержится совершенно ложное сведение, что Васильев от отчаяния «сошел с ума». Между тем он умер в здравом уме и твердой памяти лет 20 спустя после этой неудачной продажи[297]. Это неверное сведение чрезвычайно взволновало Валентину Ивановну, дочь покойного И. В. Васильева.
Писал о Б. М. Кустодиеве.
Был у Кустодиевых, чтобы сообщить им приятную весть о назначении им 3-х семейных пайков и передать именной экземпляр книги Эрнста о Серове. Рассматривая рисунки Серова, Б. М. отметил его «приближение» к Энгру и вспомнил, что в последних своих работах Серов с первоначального рисунка снимал кальку, затем добивался «обобщающей» линии, которая непосредственно ему не давалась.
Б. М. не любит его «греческих» композиций: «Навзикая», «Европа» и пр., которые совершенно «выпадают» из ряда его типичных работ[298].
К Б. М. приехал его брат Михаил Михайлович, которого он не видел уже 4 года. Это живой, подвижный и энергичный человек, брюнет совершенно иного склада, чем Б<орис> М<ихайлови>ч. Когда он вышел, то Б. М. с очевидной грустью заметил: «Знаете, мое искусство, да, пожалуй, всякое, совершенно чуждо моему брату. Сестра, наоборот, близко его принимает к сердцу.
Брат моего зятя Кастальского и еще тот художник, который первый зажег во мне желание отдаться живописи, — он то, что называется дилетант, но очень способный и талантливый; он приехал в П<етербур>г в Академию, но не мог попасть, — в то время (это было после убийства Александра II) особенно строго требовались документы о политической благонадежности. Он их не мог достать, приехав из провинции, а затем уже не „хватило пороху“ вторично приехать и держать экзамен, так он погряз в провинции, затянувшей его в свою тину; а возможности были большие».
Борис Михайлович доканчивает свою «Купальщицу» и проданную им А. Б. Шимановскому[299].
«Осень» и «Зиму» он уже закончил. Тоскует по линогравюрам, но положительно не имеет времени приступить к ним из-за заказов (иллюстрации для «Аквилона» и проч.).
Борис Михайлович без раздражения не может слышать о Петрове-Водкине. Действительно, его бестактность и наглость доходит до того, что он при учениках, но в отсутствие Н. Э. Радлова назвал последнего «дураком», и не нашлось никого, кто осадил бы его. Юлия Евстафьена говорит не без основания, что это предназначалось специально для Киры, но тому, конечно, было бы неудобно ответить К. С. на его выходку, т. к. этот ответ, конечно, сочли бы инспирированным с Введенской улицы!..
Б. М. сегодня сказал мне многообещающую фразу: «Вы не думайте, что Кустодиев неблагодарен, он не отплатит!»
Издание альбома русских типов в «Аквилоне» решено в положительном смысле.
Б. М. рассказал, что альбомные и вообще рисунки с натуры Сарьяна совсем робкие, «академические», а уже затем он их перелицовывает в «эпатантные» картины, раскрашивая синим, желтым и пр<очими> цветами.
После болезни 1-й раз пошел в Эрмитаж. Зашел в Кубу, где узнал, что Б. М. Кустодиеву назначены 3 семейных полупайка.
Г. С. Верейский дал мне за портрет Эразма грав<юру> ван Дейка (кроме офортов Biscaino и De Bossier, ранее мне им данных), еще два прекрасных листа B. Castiglione[300]. Показал мне прекрасный рисунок — портрет Анисимова, шефа типографии Голике и Вильборг.
Пошли вместе с Г. С. в О<бщество> п<оощрения> худ<ожеств>. Он, чтобы сдать портрет Анисимова, я — сдать исправленный плакат Постоянной выставки.
Встретили по дороге А. П. Остроумову-Лебедеву, которая тоже принесла фронтиспис и оглавление для своего альбома автолитографий «Виды Петербурга»[301].
Не застав Ив<ана> Мих<айлови>ча <Степанова>, оставили ему все, что следовало.
Гонорара от Н. Е. Добычиной не получил. Анна Петровна сообщила мне цену на ксилографические доски (пальмовые двусторонние). В мирное время они стоили по 5 к. за 1 кв. дюйм, теперь она их расценивает по золотой валюте, уменьшенной в 5 раз (так, приблизительно, а иногда и дешевле, до 12 раз меньше, расцениваются теперь художественные произведения).
Из Общества я прошел к Б. М. Кустодиеву.
В Обществе я встретил В. А. Сахарова и Браза. В. А. ничего мне не сказал нового об аренде литографской мастерской школы ОПХ[302].
Рождение Вади (14 лет)[303]. Г<еоргий> Сем<енович> показал мне законченный им рисунок-портрет И. В. Ершова; сговорились с ним завтра идти в литографию Ильина и к И. В. Ершову.
Писал книгу о Б. М. Кустодиеве.