Опять горячечная работа в Русском музее. Мы с Д. И. <Митрохиным> планировали комнату ХVIII в., подбирали материал и рамки, компоновали угол Росси. В разговоре (об акварели Алекс<андра> Бенуа «Версаль») Д. И. вспомнил Париж, 1906 год, выставку Societe des peintres al’eau, на которой участвовал и Александр Н. Бенуа (участвовали только избранные). Выставка была небольшая. На ее открытие отправились вместе Ал<ександр> Ник<олаевич>, С. П. Яремич и Д. И. Митрохин (это было, между прочим, первое знакомство Митрохина с Бенуа). Последний попросил у него карандаш и воскликнул: «Это не карандаш, а резец! А еще художник!» (Д. И. чаще всего пользуется карандашом № 3!) Бенуа был одет парадно, в новом цилиндре и фраке. Перед тем как садиться в омнибус, Ст<епан> П<етрович> сказал Алекс<андру> Ник<олаевичу>: «Chere maitre, вам никак нельзя лезть на империал!» (на котором принципиально катались С. П. и Д. И.). Бенуа усадили внутрь омнибуса, а сами залезли на верхотуру; так и поехали. При входе на выставку они были встречены Гастоном Латушем, который приветствовал Александра Нколаевича, а Ст<епан> Петр<ович> с Митрохиным стояли скромно в отдалении.
Вечером был у Охочинского, где состоялось собрание О<бщест>ва экслибристов под председательством Савонько. Деятельность О<бщест>ва развивается гораздо энергичнее, чем О<бщест>ва любителей художественной книги. Оно и понятно — у этих господ есть интерес чисто коллекционерский, возможность обмена.
Днем работал в Русском музее и присутствовал на заседании Объединенного совета. Ночью дежурил в Эрмитаже с А. П. Келлером и Н. А. Сидоровым. Беседовал в С. Н. Тройницким. Он мне показал фотографию с веера, на verso и recto{97} коего изображен дворец в Пелле. Часть фасада и общий вид построек сзади. С. Н. предложил мне написать заметку об этом веере для сборника Эрмитажа. Вышел путеводитель по серебру в издании К<омите >та популяризации.
Разговаривал с Левинсоном-Лессингом. Он работает над книгой истории частных собраний и музеев. Сообщил мне еще один характерный штрих к исследовательской физиономии В. Я. Адарюкова. Им выпущена книга о творчестве А. П. Остроумовой-Лебедевой (не улегся еще шум скандала с его статьей в «Книге и революции» и вдруг — пожалуйста! Воображаю волнение А. П.?). В списке ее ксилографических работ, дополненном до последних дней, указаны ее произведения, бывшие на выставках Дома искусств и «Мира искусства», и В. Я. ничтоже сумняшеся включил все ее акварели в список гравюр на дереве (!) (sic!).
Как на пример высшей канцелярский вежливости не могу не указать на рассылку приглашений (в конвертах; это при нашей бедности!) всем служащим музея, в том числе самому Петру Ивановичу!
Получил письмо от И. И. Лазаревского, который, между прочим, пишет: «Телефонировал Грабарь и упрекал за то, что Вы обошли его картины молчанием, что были на выставке „Мира искусства“. Действительно, отчего Вы так обошлись со стариком? Как бы загладить „вину“, как Вы думаете?»
Что я думаю? Вещи И. Г<рабар>я были так безнадежно скучны и слабы, что, кроме той фразы, которой я упоминал о них в своей статье (кстати, сам Лазаревский из дипломатических, вероятно, соображений ее выкинул!), я ничего сказать не могу; помнится, я упомянул о «томительном ранжире», в котором разложены на холстах Грабаря бесчисленные груши…
Заходил Г. С. Верейский. Он сейчас читает Вазари «Жизнеописание художников» (по-французски, сверяя по итальянскому тексту). Главным образом сейчас он интересуется жизнеописанием граверов. Весьма любопытным оказывается то место, где Вазари говорит о «Диогене» Уго да Карпи. Он его приписывает Пармиджанино. Последующие исследователи, основываясь на имеющейся на гравюре подписи, отдают ее Уго да Карпи. Между тем этот лист, действительно, «выпадает» из oeuvre’a{98} У. да Карпи (это утверждает и С. П. Яремич). С другой стороны, если его гравировал Пармиджанино, то ему в то время, судя по дате, было всего 19 лет. Г. С. высказывает сомнение, что он мог бы достичь в гравюре такого совершенства в столь юные годы. Предположить, что Уго да Карпи посвятил совсем молодому Пармиджанино столь импозантный лист, когда рафаэлевские композиции он гравировал в значительно меньших размерах, по мнению Г. С. В<ерейско>го, тоже было бы странно. Все это требует большого критического анализа. У Вазари Г. С. напал на очень интересное сведение, которое, во всяком случае, колеблет категорическое утверждение всех исследователей старой техники ксилографии о том, что граверы всегда пользовались исключительно ножиком для гравирования на продольных досках (предмет недавнего спора Г. С. с А. П. Остроумовой-Лебедевой). Вазари говорит об одной гравюре Луки Пенни, сделанной резцами, такими же как для гравюры на меди. Таким образом, и это обстоятельство, и свидетельство Вазари, м. б. бессознательно затушевываемое всеми историками, не позволяет уж так безапелляционно утверждать, что граверы по дереву работали только ножичками… Мы с Г. С. пришли к заключению, что, например, гравюра Лютцельбургера с Гольбейна столь тонка, что вряд ли во всех частях могла бы быть исполнена ножичком. И в самом деле, почему не предположить, что старые мастера не испробовали всех возможностей (технических) для выполнения своих работ, а потому и употребление резца для деревянной гравюры далеко не исключается.
Вечером я пошел в Русский музей. Там опять, конечно, столпотворение вавилонское перед открытием. Нижний этаж не удастся открыть — это совершенно ясно. Работали в зале Репина и Серова. (В последнем случилась катастрофа — упала переборка, не укрепленная к полу; к счастью, обошлось без жертв и гибели вещей.) Деятельное участие в работах принимал Ф. Ф. Нотгафт. Мы с Д. И. Митрохиным устраивали 2 зала рисунков (зал К. И. Росси и т<ак> н<азываемый> зеленый (б<ывший> кабинет управляющего музеем). Работал я до 1-го часу ночи.
Состоялось открытие Картинной галереи Художественного отдела Русского музея (мы были всей семьей; была Оля). В сущности, торжество совсем не вышло, т. к. публика проникла наверх и разбрелась по залам и предполагаемой речи директора не состоялось. Вообще организации было мало: у вешалок не было вовремя поставлено служителей, а потому не все рискнули вверить судьбе свои пальто и шапки, и часть была в пальто, другая — без. Нижний этаж (новейшая живопись от передвижников) не открылся, как выяснилось уже накануне. В общем, большинству новая развеска очень понравилась, да и действительно, честь и хвала П. И. Нерадовскому — план его весьма удачен. Были, конечно, некоторые возражения, но ведь без них не обойтись. Между прочим, Ф. Ф. Нотгафт сказал (особенно про нижний этаж), что это не музей, а выставка (? — большое значение частных собраний, напр<имер> коровинского). Были замечания об увлечении раскраской и ансамблями, а в общем, слышал больше сочувственных и даже восторженных отзывов.
(Ф. Ф. Нотгафт при распланировке произведний Б. М. Кустодиева, из-за недостатка места, удалил портрет Ю. Е. с собакой. Когда-то сам Б. М. настаивал на этом, но последнее время изменил свое мнение. Ф. Ф. все-таки поступился этим портретом, считая его слабым.)
Видел Г. С. Верейского. Он был у К. А. Сомова — он в дурном настроении. По дороге домой сделал ряд закупок разных вкусных вещей. Настроение праздничное.
Погода отчаянная, дождь, слякоть, ветер… Погода и зубная боль удержали меня от похода в Эрмитаж на открытие «Церковной выставки». Использовал день для гравирования — скомпоновал иллюстрации для «Бежина луга» Тургенева, награвировал и сделал пробные оттиски; при дальнейшей работе испортил гравюру. Так оставить нельзя, почему придется ее награвировать снова.
«Погасил» доску своего op. 12 «Бежин луг», отпечатав всего 6 оттисков (1 état — 3, 2 état — 3 и 3 état — 2 целых и 1 частичный).
Ко мне заходил В. Н. Левитский — торопит со статьей для «Русского искусства». Дети ходили в школу на спектакль, а мы с Кусей оставались одни, тишина. Говорили о ребятках. Вадя ходил на площадь Урицкого. Впервые видел фейерверк, произведший на него огромное впечатление, — оживленно его описывал.
5-я годовщина Октябрьской революции. Я снова перегравировал «Бежин луг» (У костра, op. 13). Работал с увлечением и подъемом. Композиция та же, только в обратную сторону (т. е. в прямую по отношению к эскизу), и отпечатал 5 различных состояний. У нас были Н. Н. Енгалычев и А. О. Палечек.
Был в Эрмитаже, показывал Г. С. мою гравюру (ор. 13). Он ее очень одобрил, нашел, что она — большой шаг вперед по найденности средств выражения мысли, сравнил ее с гравюрами Эльсгеймера. Подарил пробный оттиск ее (4 état) Ф. Ф. Нотгафту, также оставшемуся ею очень довольным. Он просит меня сделать еще одну такую же гравюру и две заставки, с тем чтобы выпустить «Бежин луг» отдельной книжкой. С. М. Зарудный был на выставке 16-ти в Аничковском дворце и очень одобряет мои пейзажи (в субботу Н. П. Сычев также наговорил мне комплиментов о моих этюдах, особенно о зеленом пейзаже Тюрисевя. Видел художника Квятковского, который приходил в Эрмитаж. Жорж показывал ему деревянные гравюры Доменико Далле Греке, Сколари, Йегера… Особенно мы любовались «Переходом через Чермное море» Д. д<алле> Греке. Смотреть на нее надо в некотором отдалении, ибо и по размерам и по технике она рассчитана на чисто декоративное впечатление.
Квятковский живет в Москве и сам гравирует, пользуясь указаниями Фаворского.
Недостаток и даже неимение торцовых досок заставляет москвичей гравировать на «продольных» досках. И вот уже поистине «голь на выдумки хитра»: так как продольных досок тоже нет, то граверы покупают… угольники и чертежные линейки грушевого дерева, наклеивают их на толстые доски и затем гравируют ножичками и стамесками.
Видел Олю и прошелся с нею до трамвая. Она сегодня выглядит несколько хуже — лицо отекло, чувствует слабость. Надо ей, бедной, отдохнуть. Проехал к Б. М. Кустодиеву, нашел его гораздо лучше, чем прошлый раз. Дух его гораздо бодрее, говорит об искусстве, а это значит, что ему гораздо лучше. Б. М. рассказывал мне, что третьего дня у него был М. В. Добужинский, приносивший ему показать свои последние работы, о которых я столько наслышан, но которых до сих пор еще не привелось мне видеть. Б. М. очень ими разочарован. Современного Питера он не передал, не дал его жути и ужаса. Нисколько не пугают его литографии. Все они очень по-добужински сделаны, очень приличны, «милы», именно милы. Как будто «все развалилось специально для Добужинского», самый выбор мотивов случаен и ничем не мотивирован, ничем не подчеркнута современность, связь с нею, что с таким же успехом могло быть и при Ник<олае> II и Николае I. Например, Нева от Университета с подъемным краном на первом плане. Кажется, что на рисунок А. П. Остроумовой-Лебедевой привезли этот кран, и вообще альбом М. В. Д<обужинского> можно, по мнению Б. М., назвать продолжением альбома Остроумовой. Или пушка у Арсенала с Окружным судом… Хорошо, очень аккуратно нарисованные, но ни одной фигуры, ну хоть бы в качестве противопоставления — пулемет и убегающие фигуры…
Или еще: памятник Петру, правда, красиво освещение, но где же наше время, где жуть его, его гримасы? Я (Б. М.) видел, например, мальчишек, катающихся от хвоста лошади вниз, да, это наша действительность, нелепая, некрасивая, может быть, но она была и есть, и художник должен ее отметить. А где она у Добужинского? Это все тот же пресловутый эстетизм, мешающий взять всю жизнь как она есть… Для художника не должно быть ничего безобразного, он должен принять жизнь, только тогда его искусство будет трогать зрителя и вообще иметь подлинную цену… Лучше других лист с Исаакием и обшарпанным столбом для реклам. Он светлый, но в нем есть какое-то предчувствие жути. Когда Б. М. высказал М<стиславу> В<алерианови>чу свое мнение о том, что его не пугает его Питер, то он, по-видимому, даже обиделся, т. к. именно имел в виду потрясти зрителя видом разрушения… Б. М. отметил, что Добужинский создавал чисто головные отвлеченные композиции городов-призраков, городов-кошмаров, но не сумел подглядеть кошмарного в живом реальном городе. Современная «угловатость» могла бы быть очень кстати здесь, но Д. ее совершенно не использовал: а она именно подошла бы к этому зрелищу разрушения; его же рисунки скорее робки, слабы по приему самому. Также не понравились Б. М. рисунки его к его книге итальянских воспоминаний, исполненные путем процарапывания по белому, загрунтованному черным картону… Рисунки слабые и ни к чему, после гораздо сильнейших его же работ просто пером на бумаге. Б. М. не понимает, к чему ему было прибегать к этим ухищрениям? О технике его литогра-фий Б. М. также отозвался не особенно одобрительно: напечатаны они хорошо, прямо с камня, но Добужинский словно нарочно отодвинул отсюда все возможности, предоставленные рисунком на камне. Все его ухищрения как будто именно направлены к тому, чтобы заставить камень работать в совсем другом направлении, а не в том, которое ему органически присуще.
Потом говорили с Б. М. вообще об искусстве, я ему рассказал последние новости. Он говорил о минутах слияния с природой, вспоминая ночи в Швейцарии, когда он спал с открытым окном при 10 градусах мороза, тепло укутанный в мех (он очень любит так спать — дышится легко). В окно видна цепь гор, залитых лунным светом, Dent du Midi и пр. Ярко горят звезды, и чувствуешь, как душа ширится, сливается с миром. А в городе? Мы все, словно св. Себастьан, пронизаны невидимыми стрелами, которые изранили все тело, сидят в нем, и не вытащишь их. Чувствуешь, что твоя жизнь затрагивает кого-то другого, интересы переплетаются, скрещиваются, и не выбраться из сети этих сплетений, сковывающих нас в условностях… Б. М. очень сейчас интересуется путешествиями Свена Гедина, Пржевальского, Нансена и др. Его влекут неведомые страны и люди, например китайцы, которые тоже переживают и страсти не менее дурные, чем мы, европейцы, но лица их спокойны, не отражают, как наши обезьяньи лики, всякого, даже мелкого волнения. Да и наши, скажем, мужички… не сразу ответит, подумает… А мы сразу все выпалим, а затем сообразим, что, мол, наболтали лишнее, ненужное…
Говорил Б. М. и про свою болезнь. Руки у него болят, и он очень за них тревожится, напр., пальцы — указательный и средний — не может приложить друг к другу; чувствительность рук ужасная, каждое прикосновение, жар или холод — болезненно на них отзывается. Лежит уже две недели, но ни одной мысли, никаких образов и проектов работ, это его тоже пугает; сможет ли творить? Вспоминает, когда лежал в клинике, тогда голова «лопалась» от идей картин, образы теснились один за другим, не поспевал их фиксировать. Процесс творчества шел как-то параллельно с восстановлением сил… Теперь совсем не то! Никаких порывов, нет уже больше сил терпеть… Вообще, Б. М. никак не может примириться с идеей предопределения, что так, мол, на роду написано! Нет, он вовсе не хочет «примириться» со своей участью и глубоко, всем существом протестует против нее.
Говорил о трудностях дальних путешествий (напр., в Крым, как советуют ему доктора). Ведь там, чтобы отдохнуть от пути и оправиться, надо пробыть минимум 4 месяца! Вспоминал лето в Конкале (1917 г.), когда он настолько оправился, что мог сам двигаться (левая нога совсем оправилась было, хотя оставалась нечувствительной). Особенно его подрезала весенняя болезнь и пребывание в Сестрорецке…
Еще из вчерашнего разговора с Борисом Михайловичем: характеризуя литографии М. В. Добужинского с их внутренней стороны, Б. М. отметил отсутствие в них духа современности, некоторых характерных черт, которые ясно и лаконично рисуют его сущность; как, например, его ночную темноту, сквозь которую пробиваются редкие снопы света из обывательских квартир (хорошо это обрисовал Е. Замятин, сравнивая дома Питера с кораблями в море). При этом Б. М. вспомнил рисунок своего ученика, еврея из Старой Руссы, который сделал совсем немного — именно изобразил густую тьму и откуда-то пробивающийся луч света, в который попали двое прохожих. Получилось удивительное, жуткое настроение — художник подсмотрел правду и сумел ее лаконично и ярко выразить.
Говоря о ближайших (?) перспективах искусства, Б. М. ставит прогноз о неминуемом возврате к романтизму. Романтизм в жизни и искусстве — это то, что ее возвышает. Я сказал, что, по-моему, в грядущем возрождении искусства возродится в просветленной форме и реализм.
Утром был в Эрмитаже и позанялся над рисунками Калло, а затем с Олей и Г. С. Верейским прошел на Французскую выставку (где я дежурил). Там были также Кира Кустодиев, Ел<ена> Ник<олаевна> Верейская с детьми и двумя барышнями-провинциалками. На выставке много беседовали со Ст<епаном> Петр<овичем> Яремичем. Он сделал несколько ценных замечаний о новой развеске в Русском музее. Иванова «Христос и Мария Магдалина», по его мнению, повешена в зале Иванова неудачно. Она выпадает из серии его этюдов и, кроме того, не имеет аналогию, как раньше, с «Тайной вечерей» Ге.
Вечером читал биографию Гаварни Eugéne Forgues (из серии «Les artistes Celébres»). Был на новоселье у В. Н. Вейнберг.
Днем был в Русском музее (там занятий еще нет, отдыхают от выставочной горячки), а затем прошел в Эрмитаж. Там просматривал тома V–VI Hirth’a «Das Culturgeschichtliches Bilderbuch». Вечером поехал на заседание О<бщест>ва любителей художественной книги, где чуть не замерз (у П. И. Нерадовского). Затем вместе с четой Нерадовских отправились к Н. Е. Добычиной на ее «художественное рожденье». Сегодня исполнилось 10 лет ее «художественной» деятельности. Собрание было огромное. Добычина постаралась, вся квартира заново отремонтирвана (окрашены стены в «веселые» тона — кубовый, желтый и т. д.) и развешаны ее коллекции (большая поза на музей, даже окраска похожа). Но как-то нет интимности, все слишком перегружено, не то музей, не то — аукционный антикварный зал!.. Вещи, правда, все первоклассные. Хозяйка верна себе — много рисовки, кривлянья… Со мной перекинулась парою слов… «Ну как В<севолод> В<ладимирович>? (С моей стороны комплименты…) А сколько я голодала, чтобы все это создать, чтобы был сегодняшний вечер торжественным и пышным. Верите ли, вчера не на что было купить картофеля?!»… «Ну что вы?» — «Да, да! Мне хотелось, чтобы сегодня зато было хорошо!»… «Сколько вы написали за 10 лет картин?» —!??! — «А я вот… все это…» (жест в сторону стен, на которых висят произведения Бенуа).
Народу было масса. Концерт; лукулловский ужин, даже и по прежним временам: закуски, фрукты, кулебяки, курник, рыбное, дичь, мороженое, вина etc, etc. Какие миллиарды все это стоило — страшно и подумать. Анненков показывал только что вышедшую книгу (в издательстве «Петрополис») «Портреты». Издано безупречно и роскошно, выпускная цена 60 милл<ионов> руб.
Говорил с Шапиро, который только что приехал из Москвы, где много работал (звал посетить его посмотреть его работы). Кока Бенуа (я видел его невесту) рассказывал, как академическое начальство отказывается его снова принять в Академию, ссылаясь на какие-то формальные и весьма неосновательные доводы. И в то же время принимают других совершенно свободно. Кока возмушен, как можно (особенно сейчас) кому бы то ни было запретить учиться. О. Э. Браз объясняет это очень просто — во главе Академии стал 2-й сын Ноя. Что же удивительного во всей этой истории? Просто хотят подчеркнуть — а ты сын Бенуа, ну так знай наших!
Ушел я домой в пятом часу… Оля же ушла еще до ужина, пользуясь тем, что у нее оказался попутчик С. Р. Эрнст.
Был в Эрмитаже, а затем в заседании О<бщест>ва поощрения художеств. Получил от издательства Ком<итета> попул<яризации> худож<ественных> изд<аний> 2 книги — путеводители по Эрмитажу Вальдгауера и С. Н. Тройницкого. На обратном пути заходил в кн. магазин «Мысли», где купил: Адарюкова — «Остроумова-Лебедева», А. Сидорова — «Искусство книги», Анциферова — «Душа Петербурга» и Эфроса — «Портрет Альтмана» (стоимость удовольствия — 29 милл<ионов> рублей!). Издатель «Мысли» Вольфсон просил меня зайти к нему для переговоров об издании художественных монографий по искусству.
Днем всею семьей ходили на выставку 16-ти художников в Аничковском дворце. Выставка, в общем, довольно ровная и небезынтересная. Гвоздем является Рылов, особенно его пейзаж «Островок». Свежо, сильно и колоритно. Есть нечто в этом пейзаже, напоминающее Крымова. Очень интересен П. А. Шиллинговский с его серией акварелей «Руины Революции» (sic!). Я их видел уже у В. А. Сахарова, но сейчас, когда они собраны вместе, они представляют очень внушительное зрелище. Во всяком случае, заслуга П. А. огромна; хотя его акварели несколько суховаты и однообразны, но они в целом фиксируют Питер революционного времени очень ярко… А. Б. Лаховский, в общем, несколько монотонен со своими пейзажами Пскова и Новгорода; в отдельности каждый из них хорош, но в массе они губят друг друга. Скучно! Да и по размеру они уже «трафареты». Мои картины, собранные вместе, ничего! Звучат. Я боялся, что получится страшная гадость. Заходил к нам Жорж Верейский, приглашал смотреть завтра библиотеку Гальнбека.
Вечером скомпоновал иллюстрацию к «Бежину лугу» (охотник с собакой). Мне позировал для наброска Вадя.
(Кончил читать биографии Gavarni.)
Ночью гравировал свой ор. 14 «Бежин луг» (охотник с собакой). Начал в 1 ч. 30 мин., и уже к 5 часам гравюра была закончена; работал с упоением и особенным трепетом.
Проспал службу, зато отпечатал ор. 14 (1 état). Нахожу, никаких поправок делать не следует, вырежу подпись, и это будет 2 état.
Заходил худ<ожник> Шапиро — звал к себе посмотреть его летние работы. Он сделал ряд рисунков углем — портретов еврейских деятелей искусства (20 рис.). Хочет их издать в СПб. В Москве ему предлагал один издатель их выпустить в свет, но он находит условия неподходящими — 150 руб. золотом за право издания рисунков в течение 5 лет.
Вечером заходил к И. А. Галленбеку <sic!>, где вместе с Г. С. Верейским, К. А. Сомовым, Е. C. Михайловым и Г. В. Нашатырем смотрели его библиотеку (т. е. ту ее часть, которая содержит французскую иллюстр<ированную> книгу ХIХ века). Все выбрали себе интересующие их книги, но старик заломил невероятные цены, от 40 до 100 миллионов. Я выбрал себе очень интересный журнал La Correctionnelle 1840 с литографиями (ранними Gavarni — цена кусается — 80 миллион<ов>). Купил только Жорж за 50 мил<лионов> руб. книгу, где есть несколько ксилографий Домье.
Возвратясь домой, прошел в заседание Правления дома, где сдал свои дела — «ныне отпущаеши!!»…
Жорж сообщил мне, что он сегодня утром исполнил литограф<ированный> портрет Л. П. Карсавина, уезжающего завтра за границу.
Был в Русском музее, отбирали с Д. И. рисунки круга передвижников и вообще бытовиков (Соколова, Агина, Боклевского и др.). Затем было кошмарное заседание Совета Художественного отдела, затянувшееся на 3 ½ часа. Из музея проехал к маме (сегодня ее рожденье), где уже были все мои. Мило провели вечер в беседе.
Идя в Эрмитаж, встретил Н. Г. Платера, который сообщил о хорошей коллекции гравюр, продающихся по знакомым. В Эрмитаже Е. Г. Лисенков показывал принадлежащую его знакомому коллекцию японских гравюр. Я показывал мой ор. 14 (грав.) Г. С. Верейскому, А. Н. Бенуа, С. М. Зарудному и С. П. Яремичу — все они очень одобрили, но трое из них нашли (не сговариваясь) одно, что пейзаж «недостаточно русский».
Ночью дежурил в Эрмитаже вместе с Г. С. Верейским и А. П. Келлером. Сначала беседовали об «ученых дураках», по выражению Г. С., например о Д. В. Айналове. У каждого нашлась пара анекдотов. Хорош Айналов на экзамене. Так, например, спрашивает он одну слушательницу и показывает ей статую тираноубийц Гармодия и Аристогитона, та ему отвечает, что следует; он тычет пальцем на снимок и спрашивает, что они де-лают? Идут… Ничего подобного! Я вас спрашиваю, что они делают? Они идут… Нет! Что они делают?!! Молчание и недоумение. Они шагают, ш-а-г-а-ю-т!.. Или еще картинка. Показывает Айналов снимок с какой-то известной Мадонны. Ему выкладывается весь ассортимент сведений… Он опять говорит: нет, не то! Снова повторяется. Опять — не то! Наконец экзаменующийся уже начинает волноваться и настаивает на своем. Айналов упорствует в своем «не то!» и тычет пальцем в одно место снимка… Оказывается, надо было ответить… «это нога Мадонны».
А. П. в живых штрихах обрисовал совместное с Айналовым посещение Гатчинского дворца, где при осмотре знаменитый профессор наговорил кучу lapsus’ов. Вот некоторые: увидев в церкви люстру, подаренную Павлом I, он приписал ее… времени Петра I, причем оригинально охарактеризовал стиль эпохи Петра как время величайшей простоты линий и их строгости!.. В. К. Макаров показал ему запрестольный образ Христа на черном фоне, по выр<ажению> Ал<ексея> Павл<овича>, очень дородного, мясистого, и сказал, что есть предположение, которое надо проверить, что он принадлежит кисти Ван Дейка. Тогда Айналов, начав с ахов и вздохов, восклицаний «удивительно», «поразительно» etc., сказал буквально следующее: «Дайте, дайте я ближе посмотрю; интересно выяснить, что это — Губерт или Ян?» (sic!!!).
Г. С. Верейский, между прочим, рассказал об опечатке в каталоге, возмутившей Е. С. Кругликову, — против ее произведений вместо «игловой офорт» было напечатано «половой офорт»… В книге Адарюкова об Остроумовой на стр. 46 вместо Freulein Anne Ostroumoff напечатано: Sräulein Anna Ostroumoff.
Г. С. гравировал свой ор. 1-й, ему осталось совсем немного.
Сегодня, оказывается, годовщина издательства «Аквилон». Бушен, Эрнст и Боткина поднесли ему рисованный адрес. Я заходил днем к Ф. Ф. <Нотгафту>, но не застал его дома и оставил ему оттиски со своих гравюр ор. 13-й и 14-й.
Отдыхал после ночного дежурства в Эрмитаже. Просматривал Le diable a Paris (40–41 гг.).
Ходили с Кусей в Дом ученых, получили «золотое обеспечение» и паек. Я работал в Русском музее вместе с Д. И. Митрохиным, выбирали рисунки передвижников и др<угих> художников 2-й половины ХIХ века.
У нас была Оля; чудно провели время в дружеской беседе. Какой она прекрасный человек, с ясной душой, открытой ко всему хорошему!
По ее уходе награвировал маленькую виньетку (голову лошади с альбомного своего рисунка) opus 15 и отпечатал в 3 последовательных états.
Был в Русском музее, работал по устройству нижн<его> этажа Картинной галереи (выбор рисунков). В Эрмитаже состоялось заседание, посвященное вопросу об издании Путеводителя по отделению гравюр.
В 3 часа был на открытии Музея революции в Зимнем дворце. Перед открытием произнесли краткие речи П. Е. Щеголев, С. Ф. Ольденбург и М. В. Новорусский. Первый — об особом характере материала, обусловливающем самый характер музея, и о бедности материалов, второй — о том, что рядом с революционной деятельностью борцов за идеалы выявлена в музее их мирная культурная работа, и третий — представившийся как «музейный экспонат», о тех работах заключенных в Шлиссельбурге, которые попали в музей. Сам музей устроен довольно безвкусно, но материал интересный, безусловно, есть. Помещение дворца совсем не вяжется с экспонатами — хочется их видеть в очень простых светлых комнатах, а здесь дворцовая пышность сама по себе (и даже мешает!), а музей сам по себе.
Вечером награвировал opus 16-й (c альбомного рисунка «На Тосне») — пейзаж для заставки к «Бежину лугу».
С Кусей был нервный припадок. Получил письмо от И. И. Лазаревского.
Куся с Тамой уехали в Саблино. Я отправился на закрытие выставки 16-ти художников в Аничковском дворце. Познакомился там с Аркадием Александровичем Рыловым. После закрытия пошли в Европейскую гостиницу пообедать на остатки доходов от выставки. Помещение Европ<ейской> гост<иницы> отделано заново, шик! Европа! Поднимались по лестнице, покрытой ковром, залитой светом, чувствовали себя чуть не дикарями, попавшими в Париж… До того все отвыкли от всяких «культурных» тонкостей. Еще идя в Европ<ейскую> гост<иницу>, беседовал с П. А. Шиллинговским. Он сетует на падение (?!) интереса к гравюре в обществе; проектирует грандиозную выставку гравюры, к организации которой привлекает меня. Он очень заинтересовался тем магазином книг и эстампов, который проектирует «Аквилон» совместно с Комитетом популяризации. П. А. намерен выполнить в офорте всю свою серию «Развалин Революции» (акв<арель>) и хотел бы поддержки какого-нибудь издательства. Я указал ему на Ф. Ф. Нотгафта («Аквилон»).
Обедали мы в отдельном кабинете с балконом в общий зал. Было очень оживленно, весело и как-то очень бодро… Сначала шли тосты, пожелания и т. д. (Обед хороший, закуска, легкая жертва Бахусу, и все это на 14 человек обошлось что-то около 350 миллионов руб., прямо даром!) Беседа велась под звуки струнного оркестра б<ывшего> герц<ога> Мекленбургского (Кранц, Шифферблат etc). Бродский внес предложение, чтобы наша группа обратилась в Исполком с ходатайством о приглашении И. Е. Репина вернуться в Россию. Дебатировали вопрос со всех сторон и решили все-таки присоединиться к предложению Бродского (он, кстати, уже предпринял шаги в этом отношнии в Исполкоме). Был тост за А. А. Рылова, которому дня два тому назад (4.ХI по ст<арому> ст<илю>) исполнилось 25 лет с окончания Академии. Все шумно приветствовали юбиляра, «художника ветра» («Зеленый шум»).
Затем стали вспоминать разные эпизоды из художественной жизни — про Репина, про Академию, проч.
А. И. Кудрявцев вспоминал Репина, бывшего руководителем в худ<ожественной> школе кн. Тенишевой. Тогда он деятельно отдавался делу преподавания, не так, как впоследствии, в Академии. Он все время бывал на уроках, много показывал… Однажды как-то в мастерской возник разговор о старых мастерах, говорили о их значении и мастерстве. Обратились к И. Е., чтобы узнать и его мнение. Он подошел с точки зрения альфы и омеги академической премудрости, то есть так называемых категорий, ставившихся за достоинство рисунка. Репин призадумался… Да! И в прежние времена были большие мастера, напр. Микеланджело, это огромный талант, как рисовал человека, как знал тело и умел компоновать…Да, это 1-я категория.
Ну а Рафаэль? Рафаэль… Да, это тоже хороший художник. Конечно, тут могут быть различные мнения и вкусы, но он тоже умел рисовать. Ему тоже, пожалуй, можно поставить 1-ю категорию.
Леонардо да Винчи, произносит кто-то. Репин подумал, помолчал и оценил его всего только 2-й категорией. А «Тайная вечеря»?.. Да, «Тайная вечеря» очень хорошая картина, 13 человек и все в разных позах и положениях, хорошая картина… (пауза)… а все-таки 2-я категория.
А. Б. Лаховский вспоминал Репина в Академии. Это было время, когда у него были нелады с Академией. Относился он к своим обязанностям вяло, небрежно. Раз в неделю он приезжал из Куоккала и бегло просматривал работы 60 человек его мастерской, почти не делал указаний, ничего не поправляя… Обход совершался всею толпой учеников, переходивших вместе с И. Е. от мольберта к мольберту (за профессором обычно находился староста мастерской). Однажды Репин подходит к одному из этюдов (модель — цыганка). Гадость! Гадость! Фу, какая гадость! Чей это этюд? Мой — был ответ старосты (Чахрова). Что ж, ничего, ничего! Хорошо, так, так, работайте!.. Монеты (на костюме) очень хорошо написаны…
Как-то в мастерской возник вопрос о том, что было бы желательно устроить выставку работ учеников Репина. Репин отнесся к этой мысли сочувственно, говорил, что это может выйти интересно… Сказано — сделано, к участию были привлечены и бывшие его ученики (напр<имер>, Браз), но они плохо откликнулись. Староста Чахров говорил, что вещи найдутся — выставка будет! Устроили выставку в Рафаэлевском и Тициановском залах. Приехал Репин, осмотрел ее, а затем и говорит: «А знаете что? Лучше выставки не устраивать!» Так она и не состоялась! Картины есть — выставки нет!..
Попутно вспомнили Чахрова, его бездарную «программу». Оказывается, этот бездарный «maitre» сейчас написал колоссальную панораму на тему Октябрьского переворота в Москве. Сейчас он ее привез в Питер, в багаже она «потянула» что-то свыше 60 пудов! Воображаю — шедевр!
А. И. <Кудрявцев> вспоминал время начала своей карьеры. Наивным провинциальным юношей он приехал держать экзамен в Академию. Силушки мало, самомнения и надежд — масса! Заставили писать натурщика. А. И. раньше никогда не писал и, конечно, «застрял» — ничего не выходит… Подходит к нему один из державших экзамен, Сепп, и советует сбегать к Митрофанову купить неаполитанской желтой (у А. И. ее не было) — «и так прямо на спине чистой ею и пишите». Но и неаполитанская не помогла — А. И. провалился. Попал только на следующий год. В Академии он подружился с Сеппом, который был ужасным чудаком. Особенно забавна история с его программой. Перед выступлением на конкурс Репин потребовал, чтобы ученики представили эскизы. Подходит к нему Сепп и говорит, что не согласен с его мнением. «Почему?» — «А потому, что эскиз — это есть интимная вещь, которую художник не должен до поры до времени предъявлять на суд публики». — «Что же, это может быть и так», — сказал И. Е. Так Сепп и не представил никакого эскиза и работал над своей программой у себя в мастерской, никому ее не показывая. Настало время выпуска. Обход Репиным мастерских конкурентов. А. И. надо было видеть Сеппа, и вот, идя по коридору, он видит, что Репин выходит из его мастерской. А. И. — туда. Просит показать картину, тот соглашается. А. И. поглядел и ахнул, стоит — ничего вымолвить не может, настолько его озадачила картина, на которой изображен был всадник, сидящий лицом к хвосту лошади… Наконец А. И. спрашивает: «А Репин видел? Ну и что же, как она ему понравилась?» — «Кажется понравилась, — как всегда, флегматично говорит Сепп, — он сказал: „Вот так штука!“»
А. И. Кудрявцев рассказал про скандал, случившийся в одном собрании (банкете) во времена ректорства Адр<иана> В<икторовича> Прахова. Прахов попросил слова и начал с того, что недавно один археолог открыл и прочел египетскую стелу. Содержание ее оказалось почти дословным вариантом лафонтеновской басни «Педагог и розга». Речь в ней шла о той чудодейственной розге, кого она коснулась, из того выходил толк, кого нет — из того ничего не получалось. После такого выступления Прахов предложил тост за тех профессоров Академии, у которых есть чудодейственная розга, и часть аудитории зааплодировала, но раздался и свист. Кое-как все угомонилось. Слова попросил Манганари. Речь его свелась к тому, что слова Прахова — позор, а аплодисменты им — еще пущий позор (это были дни свобод 1905 г.), свистал — это я. Крики: довольно, довольно! Но Манганари разошелся и заключил такою речью: «Удивляюсь студентам, аплодирующим и не протестующим подобным речам, особенно перед всей собравшейся здесь сволочью!»… При этом он снял с себя пиджак, швырнул его вдоль стола (посыпались рюмки, тарелки)… и заявил, что уходит из Академии. На другой день, действительно, подал прошение об увольнении.
По этому поводу Лаховский рассказал аналогичный эпизод, имевший место на чествовании Репина обедом, после выставки в Таврическом дворце. После ряда хвалебных тостов и спичей встает кто-то и произносит полную иронии речь о том, что неизвестно для кого трудился Репин, что искусство у нас так мало ценят, «предлагаю все холсты Репина переделать в онучи»… Тут встает взволнованный подвыпивший сильно Разумовский и заплетающимся языком с плачем выкрикивает: «Что же это такое? Мы чествуем великого И<лью> Е<фимови>ча, здесь его оскорбляют публично… на онучи! На онучи его Иоанна Грозного!» Крики: довольно, успокойтесь! Но оратор не унимается и начинает буянить, и пришлось выводить его силой (в чем принял участие скульптор Симонов).
Когда инцидент улегся, Репин произнес с задумчивостью: «Это у нас в России всегда так кончается!»
Лаховский вспоминает, как один-единственный раз Репин рисовал при учениках. Моделью служил кобзарь. Репин воодушевился, вспомнил Малороссию, попросил лист бумаги и начал рисовать. Рисовал робко, чуть дотрагиваясь до бумаги, затем стал все больше и больше вырабатывать — и вышел дивный рисунок. Репин встал со словами: «Хорошо провел время».
Поводом ухода его из Академии послужил разговор с учениками; речь шла о том, что в Академии ученики не учатся компоновать и впервые приступают к композиции, выходя на конкурс. А причина тому — недостаток и отсутствие мастерских. Выступил Лепилов, сказавши, что вот профессора занимают колоссальные квартиры и мастерские, которые часто пустуют, а ученикам негде работать. Репин ничего не сказал, обиделся и тотчас подал в отставку. Лепилов был в отчаянии, прямо плакал. Но, конечно, этот разговор был только поводом для Репина уйти из Академии, а не причина.
Сычев рассказывал забавные подробности о том, как был написан великолепный портрет Вл. В. Стасова в шубе. Сычев встретил на выставке Стасова и выразил свой восторг перед портретом Репина. «А знаете, как был написан этот портрет? — говорит Стасов. — Прихожу я раз к И. Е., а он пишет собаку. Увидев меня, он говорит: „Становись!“ Снимает шпателем свежую подготовку и на этом холсте пишет меня. Когда я шутливо запротестовал, что, мол, не кобель, Репин вымолвил: „Все равно — собака!“»…
Особенно ценил сам Репин портрет Беляева (Русский музей). А. И. Кудрявцев по заказу Музыкального общества сделал копию с этого портрета. Стал смотреть на портрет. «Да знаете, как он почернел, а ведь вначале был светлый, сверкал… Бриллиант на кольце так был написан, что прямо сверкал. Когда портрет был за границей, то в одном немецком журнале появилась карикатура на него. Был изображен Беляев и весь портрет был исчиркан лучами света, исходившими от бриллианта» (А. И. Кудрявцев).
Сколько во всех этих рассказах смеси талантливости с непроходимою обывательщиной (Белкин).
Руднев припомнил собрание в О<бщест>ве Куинджи, где Репин делал свой доклад о проекте памятника Толстому и о своих воспоминаниях о Толстом. «Да! Толстой был великий человек! Очень великий! Я его хорошо знал, а впрочем, я рассказываю очень плохо, м. б., вам скучно, так те могут не слушать и уйти». Голоса: просим! просим! Всю свою речь Репин прерывал этими «м. б., скучно?». Наконец Куинджи, сидевший с ним рядом вымолвил: «Говори Илья, мы все тебя слушаем!» («Эпос!» — восклицает Белкин.) Далее Репин развил свой нелепейший проект памятника на каком-то озере. На всем острове соорудить полушар (вторая половина — отражение в воде) и наверху поместить «льва с головою Льва Толстого»!
Лаховский сообщил интересный факт. Его картина из академического музея на днях продана с аукциона. Когда он спросил у С. К. Исакова, как это могло случиться, то тот ему объяснил возможность этого факта очень просто: вероятно, продана из какого-нибудь клуба, куда мы давали картины для украшения помещений…
Вспоминали профессора Творожникова, его словечки: позолотистее, посеребристее, ничего не выражающие.
Лаховский рассказал ряд анекдотов из поездки этого лета в Псков.
Пишет он этюд на одной из улиц. К нему подходят двое мастеровых, смотрят, затем один из них обращается к нему с вопросом: «Господин-товарищ, вы как это снимаете Псков, в профиль или воопче?!.»
Другой раз он работал на реке (Пскове?). Был тихий вечер, работать можно было всего ½ часа—40 минут, а потому он дорожил каждой минутой, а тут как на зло мальчишки с другого берега стали кидать в воду камни, разрушая зеркальную тишь воды и ясное отражение… Сначала он просил, потом прикрикнул и, наконец, стал ругаться… Ничего не помогало. Мало того, один из мальчишек выехал на лодке и еще больше возмутил воду. Сеанс был загублен. Придя на другой вечер к тому же месту, А. Б. <Лаховский> увидел одного из своих вчерашних врагов, мальчика-еврея, и говорит ему, что если бы он не был еврей, по-еврейски, то он его убил бы. Мальчик вскинул на него глаза, в которых он прочел нечто вроде изумления или испуга. Мальчик быстро юркнул домой, во двор. Вскоре из дома вышла старуха-еврейка в сопровождении мальчика. «Э! Да он же еврей!» И они доверчиво и с сочувствием стали следить за его работой. Молчание. А затем восклицание еврейки: «Ой, да у него — золотые руки!»…
Однажды, как всегда, около него собралась толпа зевак, среди них — двое в кожаных куртках с револьверами. Последние вскоре ушли. Тогда один из оставшихся с явным озлоблением по адресу ушедших, стал распространяться о том, что, мол, вот захотели всех сравнять. Нет! Всех не сравняешь! Вот человек образованный, сколько часов стоит на одном месте и проверяет, стоит и проверяет. Разве наш брат неученый сумеет это сделать, поди-ка, сунься (и т. д. в этом роде!).
Другой раз его зрителями была парочка — он и она. Лаховский работает, как всегда, не обращая на них внимания. Слышит сдержанный шепот женщины — пойдем, мы опоздаем, уж теперь такой-то час, а нам надо быть тогда-то. Подожди! Снова молчание и снова повторные приглашения уйти и ответы мужчины — погоди! Наконец Лаховский не выдерживает и советует уйти, а что завтра могут увидеть результаты его работы. «Да, уйди, а где тебя завтра искать?!»
Вспоминал Лаховский свою поездку в Псков на этюды еще в бытность свою в Академии. Ездили они вместе с Бродским и Горбатовым. Сначала все шло гладко, а затем начались придирки со стороны полиции, подстрекаемой лавочниками. Вызвали в полицию. Полицмейстер, отрекомендовавшийся любителем искусства, ловко намекал им о желании получить от них какой-нибудь этюд, но они его «не поняли», и все-таки выдал им необходимые документы в дополнение к командировочным свидетельствам из Академии. После этого все городовые почтительно брали под козырек и даже разгоняли толпу слишком назойливых зрителей.
Этот эпизод напомнил Ильину аналогичную историю в Тамбове, где его отец занимал видное положение. Он был дружен с передвижниками (это были 70-е годы), и они просили его посодействовать устройству их выставки в Т<амбове>. По этому поводу он поехал к местному полицмейстеру. Тот отнесся сочувственно, отрекомендовавшись… меломаном. Дальше зашла речь о Петербурге, и тут полицмейстер не захотел ударить лицом в грязь и стал восторгаться Невской перспективой, где все двухэтажные здания!..
Говорили о новой книге Анциферова «Душа Петербурга». Очень хвалили ее. Белкин только удивлялся, что автор не привел очень важного стихотворения М. Волошина, где, в сущности, чудесно суммированы все выводы самого Анциферова. Речь перешла на неподражаемую единственную красоту Питера. Рылов вспомнил одно-единственное лето, проведенное им в Питере, когда он поработал с упоением, изучая краски летних закатов. Белкин указал на тот особенно красивый эффект весеннего неба, когда оно к закату все окутывается золотистыми кружевами, — в Париже больше металлу, золота с серым, какой-то пафос былого величия.
Рассказывали о занятиях А. П. Остроумовой у Уистлера. Когда ее спросили, у кого она занималась, и она назвала Репина, ответ был «не знаю». Затем Уистлер предложил своему помощнику (в Париже было отделение его мастерской, где руководил этот помощник и сам maître навещал) — отобрать у Остроумовой все «лишние» кисти и краски (оставить и того и другого по 3–4). За год работы А. П. Остроумова привыкла к обобщению и простоте выявления главного, и только тогда ее работы были признаны «удовлетворительными».
Еще рассказан был забавный эпизод с Горбатовым. Он писал в Пскове пейзаж с видом на одну из церквей. На его работу смотрел подвыпивший мастеровой. Смотрел, а затем выпалил: «Брось! Ничего не выйдет!» Повторил свой совет через несколько интервалов еще 2–3 раза. Художник не вытерпел и спросил, почему он так думает. «Говорю, ничего не выйдет! Брось! В прошлом году мы штукатурили эту церковь — и ничего не вышло». Рылов по этому поводу рассказал аналогичный случай с художником{99} в парке Русского музея и те же советы бросить, что ничего не выйдет. Художник его просил не мешать. Тот побрел дальше и наткнулся на группу молодых людей, тоже писавших этюды, и рассказывает им, что только что уговаривал какого-то дурака бросить, т. к. у него ничего не выходит… «Мы знаем его, это наш профессор!»… (sic!)
Закончился наш обед. Вдели в петлицы астры, которыми был украшен стол, причем Белкин предложил считать астры нашим цветком!.. Решили устроить выставку и, чтобы связь не утратилась, собираться раз в месяц, хотя бы в помещении О<бщест>ва Куинджи или в Доме искусств. Первое собрание намечено на пятницу 30 ноября.
Проехал к Лавровым, где захватил Вадю, и вместе поехали домой. Дома печатал ор. 16 и гравировал дальше, сделав 5 различных etats. Спать лег только в 5 часов.
Да! С выставки украдены картины Сычева и Руднева.
Сегодня годовщина возврата собраний Эрмитажа из Москвы. К этому дню приурочено было открытие зал восточного искусства, на которое я не попал, т. к. «проспал после трудовой ночи»…
Куся с Тамой вернулись из Саблина, привезли котенка, на вокзале у них украли мешок с вещами, которые они везли из Саблина. Вместе с мешком пропали мои два летних этюда.
Заходил Шапиро, которому я показывал мои рисунки. Он продал Рыбакову свои работы, сделанные летом.
Был в Русском музее. Там было обычно долгое заседание Сов<ета> художественного отдела; присутствовал С. П. Яремич. Узнал на заседании грустную весть о кончине А. А. Коровина. Это был большой энтузиаст искусства, меценат благороднейшего типа, одушевленный идеей создать музей современной живописи и передать его городу. Мрачны были последние годы его «заката». Больной, тяжко страдавший от невыносимых сердечных болей, он производил впечатление человека, окончательно раздавленного судьбой. Собрания свои он сдал на хранение в Русский музей, и получить их оттуда ему было не суждено. Оторванный от любимого своего детища, больной, впавший в крайнюю бедность и голодный, он быстро догорал. Он, когда я видел его, производил уже впечатление двигающегося мертвеца…
Сычев докладывал о тех компенсациях, которые можно было бы сделать из музеев полякам взамен Публичной библиотеки (на 15 мил<лионов> руб. золотом). Оглашен был список картин (Котарбинский, Семирадский, Синаев-Бернштейн и т. д.), едва ли наберется по самой высокой расценке на 300 тысяч золотом. Сычев посильно сделал это. В качестве курьеза… «Сон» Синаева-Бернштейна он охарактеризовал как «любимую скульптуру новгородского архиепископа Арсения».
Говорили об экскурсиях, о недопустимости абсурдных объяснений разных гидов, вроде, например, одного, заявившего в Эрмитаже, что «египетские мумии через несколько времени превращаются в сфинксов!» (sic!)
Вечером был в заседании Кубу.
Был в Эрмитаже. Э. К. Липгарт показывал альбомный рисунок, сделанный им в Амброзиане. Он занимался там и в библиотеке, против него сидел библиотекарь монсеньор Ратти. Э. К. набросал его. Теперь — это новый папа Пий ХI. Эрнест Карлович показывал и его современную фотографию. Очень энергичное, умное и в то же время доброе лицо. Э. К. показывал снимок с его кошки ангорской породы. Это было чрезвычайно умное животное, чутко реагировавшее на различные настроения людей. Однажды у Л<ипгарта> была Сара Бернар, читала монолог из «L’Aiglon» Ростана со слезами и плачем. И вот кошка влезла к ней на плечо и стала лапкой гладить ее по лицу. Этот опыт проделывали до 3 раз. Наконец она будто поняла и обиделась подобным издевательствам над ее лучшими чувствами и перестала гладить артистку, утешая ее.
Жорж Верейский принес показать 1-е état своего ор. 1, деревянной гравюры «В парке». Вчера он был у А. П. Остроумовой-Лебедевой. Сначала он попробовал напечатать свою гравюру под ее руководством, но под конец несколько ее сдвинул. Потом А. П. сама отпечатала ему один оттиск, и затем уже Г. С. сам добился удовлетворительного результата. Дома он пробовал печатать темперой, масляной краской, но неудачно. Один из оттисков 1 état он подарил мне.
Г. С. в воскресенье и вчера был у Б. М. Кустодиева. Он уже сидит в кресле, чувствует себя значительно бодрее, был разговорчив и очень оживлен (м<ежду> пр<очим>, сбрил себе бороду, предварительно сам выстриг себе ее машинкой, что свидетельствует о том, что руки его вовсе не так плохи, как ему самому кажется вследствие его мнительности). На Г. С. он произвел впечатление значительно окрепшего, идущего к выздоровлению. Б. М. все жалуется на отсутствие в нем стремления к работе, отсутствие замыслов.
Рассказывая о своей беседе с А. П. <Остроумовой>, Г<еоргий> Сем<енович> сообщил, что за последнее время у ней все больше просыпается интерес и вкус к тоновой гравюре типа илл<юстраций> Доре к бальзаковским «Contes Drolatiques».
В 2 ч. было совещание в Картинной галерее. Предмет — отобрание для «товарного» (?) фонда картин, рисунков и гравюр по распоряжению из Москвы. Дело срочное, и завтра мы все будем работать по отбору дублетов гравюр и рисунков второстепенного значения.
Из Эрмитажа я, Бенуа и Ф. Ф. Нотгафт отправились к последнему на вечеринку «Мира искусства». Эта «среда» была особо торжественная — чествовали только что приехавшего с Кавказа Евг<ения> Евг<ениевича> Лансере. До его прихода Ф. Ф. «угостил» нас новинками — французская книга с ксилографиями. Этот род изданий там сейчас особеннно распространен. Очень недурны гравюры в книге François Couperin, «Les folies françaises ou Le Dominos», композиции Maxime Dethomas гравированы издателем Leon Pichon (a Paris). Иллюстрации к Рабле «Gargantua», Hermann Paul несколько провинциально-трафаретны и не конгениальны творению Рабле, впрочем, несколько есть удачных. Понимание деревянной гравюры как грубой довольно наивно и несправедливо по отношению к этому благородному способу.
Хороши очень цветные литографии Riviere.
Видел книгу «Леди Гамильтон» в изд<ательстве> «Аквилон», еще не сброшюрованную. Иллюстрации Белкина в стиле и манере деревянной гравюры очень хороши.
Е. Е. Лансере по нашей просьбе рассказал несколько эпизодов из его «одиссеи». В 1918 году он уехал из имения в Курской губернии, когда настроение населения стало тревожным. По дороге, в Грозном, ему с семейством пришлось быть свидетелем начала революционной вспышки, закончившейся пожаром грозненских нефтяных источников. Началось с того, что на вокзал, где остановился их поезд, были привезены трупы железнодорожников, убитых чеченцами. Возбуждение толпы ясно чувствовалось. Наконец кто-то стал держать речь о том, что чеченцы убивают русских, а наше правительство (тогда Временное) посылает воору-жение чеченцам. На ту беду, в составе поезда был вагон с патронами для чеченского полка, охраняемый часовыми-чеченцами. Они вызвали своих. Прибывшие офицеры с солдатами стали увещевать возбужденную толпу, в которой было немало солдат, возвращавшихся с фронтов. В ответ из толпы были сделаны несколько выстрелов по чеченцам. Они ответили залпом, и завязалась перестрелка, распространившаяся вскоре по городу в виде беспорядочной стрельбы. Пассажиры, и в том числе семья Лансере, взяв самое драгоценное из своего ручного багажа, покинули поезд и нашли убежище в прилегающей к городу казачьей станице. Обстановка, напоминающая Толстого, сторожевые пикеты, старики и юноши на часах… На другое утро они пошли на вокзал и, к своему изумлению, нашли свои вещи в вагоне совершенно нетронутыми.
Е. Е. сейчас живет в Тифлисе, где преподает живопись, заведует грузинским музеем и т. д. Осенью ездил в качестве «дипломатического курьера» в Ангору, где сделал много рисунков, акварелей, написать портрет Кемаля, на что у него было специальное поручение представителя Коминтерна Аралова, ему не удалось, т. к. тот был очень занят. Все же он сделал с него небольшой набросок, а по нему изготовил портрет. В Ангоре он был свидетелем интересных эпизодов. Настроение там чисто национальное и демократическое. (Традиционные фески заменены папахами, и сам Кемаль-паша носит такую папаху.) Очень они ненавидят англичан. На одном банкете с участием советских наших представителей было произнесено много тостов за турецкий народ и советский (sic!) народ. Один из присутствующих произнес любопытную речь (это было еще до разгрома греков турками!). Он рассказал басенку. При входе в один город лежал лев, около него вертелась собачонка, очень назойливая и задорная. Она то кусала льва за лапу, то в бок и т. д. Наконец она больно укусила его, и т. к. очень ему надоела, то он не выдержал и ударил ее лапой, так что только «мокро» от нее осталось, и тут же льву стало стыдно и противно своего поступка. И он так сказал всевидящему Аллаху: «Аллах, я виноват, что раздавил эту жалкую собачонку. Не мне бы, гордому царю животных, обращать на нее внимание, но она очень мне надоела и потому погибла». Вот так и мы раздавим этих пигмеев греков и тогда скажем тем, кто подуськивает эту собачонку: «Берегитесь, мы то же сделаем и с вами» (Антантой, англичанами). Речь эта имела бурный успех.
Видел Е. Е. и антианглийскую агитационную пьесу. Действия в ней никакого, но суть такова. Одна девушка, у которой жених на войне, расспрашивает вернувшегося с войны человека о его судьбе. Тот рисует ей картину зверств, чинимых англичанами, ослепление пленных едкими жидкостями, калечение ног и т. д. И вот, если она увидит такого слепого калеку, пусть знает, что это ее жених, изуродованный англичанами. Та ничего не отвечает, не плачет и уходит (и это всё!).
В Ангоре Е. Е. познакомился с одним стариком-поэтом и сделал его портрет. Поэт этот все время пишет оды, прославляющие подвиги турецкого оружия, пишет заранее, в ожидании побед. Придя к нему, Е. Е. удивился, увидев в комнате мирнейшего поэта-старика… пулемет. И тот на вопрос Е. Е., почему он у него, рассказал: когда греки были у самой Ангоры и она была близка к падению, Кемаль напряг все усилия, чтобы отстоять город. Поэт написал оду, прославляющую отражения турок (?) от Ангоры (в кредит, так сказать), и послал Кемалю. Когда греки были отогнаны, Кемаль прислал поэту в благодарность трофей — пулемет.
На обратном пути из Ангоры к приморскому городку на Е. Е. напали разбойники и ограбили его, отобрав бурку, часы, деньги и еще кой-что, к счастью не польстившись на его рисунки. Выехали они (с ним были дипломат. курьеры сов. правительства) на автомобиле, но тот, немного отъехав, сломался. Пришлось вернуться, причем они уже сели на 3 арбы и сначала дня 3 ехали в сопровождении жандарма; наконец он их покинул. Дня через 2 после того они были в красивой горной местности, ехали по шоссе, по которому шли, ехали довольно много мирных турок. Арба Е. Е. была сзади, он лежал и читал Анатоля Франса. И вот видит, что первые две арбы остановились, пассажиры сошли с них и беседуют с двумя, людьми, вооруженными ружьями, и еще третьим, с огромным кинжалом. Вскоре выяснилось, что это «экспроприаторы», они потребовали от них денег, патронов и оружия. Затем раскрывали чемоданы и мешки, брали все, что им нравилось, у спутников Е. Е., отобрали револьверы, которые те не пустили в ход, т. к. за деревьями им чудились прятавшиеся другие разбойники и, кроме того, на пригорке, невдалеке, виднелись какие-то путники (оказавшиеся впоследствии тоже пострадавшими от тех же самых разбойников). У Е. Е. хотели отобрать краски, т. к. один из грабителей заявил, что он сам хочет рисовать. Кое-что удалось отстоять, но все же часть красок и кистей пропала. Вообще, кое-что они упросили не брать, но если протестовали относительно более ценного, то грабитель делал вид, что взводит курки, и приходилось уступать. Раскрыли и дипломатическую почту, но, увидев пакеты, оставили их, затем погрузили все в бурку Е. Е. и удалились в лес.
По приезде в{100} путники, конечно, заявили местным властям (жандармам), и те заявили, что разбойники немедленно будут пойманы. Офицеры вскочили со своих мест, стали пристегивать сабли и сказали, что будто бы сейчас же в горы выезжает отряд жандармов в 80 человек. Правда, Е. Е. на другой день видел одного из этих офицеров благополучно разгуливавшим по улице. Любопытно, что власти попросили описать разбойников, и Е. Е., который запомнил лицо одного из них, тут же нарисовал его, и один из «спецов» признал в нем известного разбойника. Был арестован также один из кучеров, везших путешественников. На нем было найдено много патронов. Скоро, однако, он скрылся из тюрьмы. По-видимому, он действительно был соучастником в разбое. Скоро им сообщили, что все разбойники убиты.
Когда правит<ельство> Сов<етской> Рос<сии> обратилось с требованием компенсации за грабеж, то получили в ответ требование каких-то компенсаций за грабежи турецких путников на Кавказе (ограблена была незадолго перед тем жена турецкого посланника). Тем дело и кончилось!
Затем Е. Е. был командирован в Москву, где должен был сдать свои работы на выставку 4<-го> Конгресса Коминтерна. Места там оказалось мало, и у него отобрали всего несколько акварелей, от портрета Кемаля категорически отказались… только не Кемаля, и просили товарищей из Госиздата воздержаться от помещения его портрета (о таковом намерении им сообщил Е. Е. Лансере).
Возвращаясь домой, ехал на траме вместе с М. В. Добужинским и Черкесовым. М. В. рассказал два анекдота из своих вильненских впечатлений. Раз он рисовал, сзади обычная толпа еврейских ребятишек, правда, всегда очень милых (когда М. В. кончал, обычно слышались возгласы: приходите к нам, пожалуйста, еще). Вдруг просовывается чья-то рука, указующая на какие-то места рисунка, и слышится голос: «И здесь у вас пропорции неверны!» — «А вы кто будете?» — «Я — ученик рисовальной школы (еврей). Мне думается, что здесь у вас совсем пропорции неправильны». Д<обужинский> благодарит: «Да, пожалуй…»
Другой раз он забрался в глухой, но очень живописный угол Вильны. Кругом никого. Но вот неожиданно сзади раздается голос: «Счастливый уголок! Уже 3-й художник его рисует!» Оборачивается. Вальяжный пристав с портфелем. «Ничего, ничего, продолжайте! Я не мешаю».
О. Э. Браз сообщил, что он обнаружил в одном из учреждений «самоснабжающихся» «благоприобретенным» имуществом картину Годлера «Косарь» (позднего его периода). Один из его знакомых служит в этом учреждении и имеет право приобрести несколько предметов искусства. Просил совета Браза, который, конечно, сразу указал ему на эту картину. Из разговора выяснилось, что эта картина принадлежала beaufrère’у{101} Ф. Ф. Нотгафта. Любопытна была метаморфоза, происшедшая с Бразом… «Я, конечно, непременно хочу ее купить, чтобы… (запинка) она не пропала! Это мой друг, хотите, я куплю картину для вас (Ф<едора> Ф<едорови>ча)».
В Эрмитаже производили силами всего отделения работы по отбору рисунков и дублетов гравюр для «изъятия» по предписанию Москвы. Отобрали около 500 рисунков второстепенного и третьестепенного значения, правда, в большинстве случаев носящих громкие имена авторов — Карраччи, Тициан, Рафаэль, Рубенс, Пуссен etc.
С. П. <Яремич> рассказал о появившемся в продаже nature morte русского художника Лобова (1860-е годы), совершенно исключительного по художественному достоинству, избражены заяц, птичка, банка варенья, коробка спичек и проч.
Г. С. Верейский рассказал о небольшой черточке, характеризующей Щербова, когда ему приходилось быть в Академии во время сходки или волнения. Он спрашивал: «Что? Никого бить не надо?! — А не надо, ну тогда я пойду домой».
Вечером у меня был П. П. Барышников, говорили с ним о смерти А. А. Коровина. Он умер в воскресенье 19 ноября. Утром он был бодр и весел, приготовил майонез и хотел им угостить жившего с ним б. приказчика из магазина. Тот за чем-то вышел в соседнюю комнату и слышит падение чего-то тяжелого, кричит: «Что вы там уронили, А. А.?» Нет ответа. Бежит — находит его лежащим на полу, лицо замазано майонезом, который он в момент смерти держал в руках. Вскоре после этого пришел П. П. Барышников и застал своего друга еще на полу. Обмыли его, положили…
А. А. Коровин родился в{102} г. Происходил из богатой купеческой семьи. Окончил курс коммерческого училища, еще в бытность воспитанником увлекся рисованием, лет 17–18-ти, по окончании училища брал уроки живописи. Впоследствии я сам был свидетелем, как он занимался под руководством Бориса Григорьева (рисунок), Вас<илия> Ив<ановича> Денисова и Шитикова. Всегда он стремился углубить свое понимание мастера и живописных приемов, вообще, на деле, на собственном опыте. Любил технику, увлекался фотографией, различными способами печати, цветной фотографией, сделав ряд ценных изображений и улучшений в этой области.
Собирать произведения русской живописи начал рано, сначала приобретя стадно Клеверов, Айвазовских etc. Серьезное и углубленное коллекционирование начинается приблизительно с 1904–1905 гг. Увлекся «Миром искусства», но не застывал на этой точке, шел к левым течениям. Его мечтой, уже почти вылившейся в реальные формы, было создание музея (было уже куплено здание на Вас<ильевском> остр<ове>), с тем чтобы передать его в ведение М<инистерст>ва народного просвещения. То, что было им создано, он желал передать народу. А. А. собирал фарфор, исключительно русский, бытовые фигурки (теперь в Русском музее). По натуре он был весьма непрактичен. Мнение некоторых о его «скупости» совершенно ошибочно, просто он слишком мало тратил на себя, у него не было к этому никакой потребности.
Похоронен А. А. Коровин на Никольском кладбище Александро-Невской лавры во вторник 21 ноября. Народу было немало, но все из делового мира, были коллекционеры Кук, Шимановский. Художников не было. Не было сделано объявлений в газетах, и о его смерти почти никто не знал.
Умер А. А. в значительной мере от тоски по погибшему делу всей его жизни; питался последнее время, благодаря своему брату, сравнительно неплохо.
Для личности А. А. Коровина характерно следующее событие, имевшее место месяца 3–4 тому назад. В Петербурге проездом за границу была его жена, хорошо устроившаяся с одним богатым «евреем»; узнав о бедственном положении А. А., она предложила ему материальную помощь, но он отказался, сказав, что никогда в жизни не возьмет денег от женщины, лучше умрет с голоду.
В Эрмитаже (в нашем отделении) работала местная комиссия по отбору рисунков для их «изъятия» под председ<ательством> Алекс<андра> Ник<олаевича> Бенуа. Я подобрал все отобранные рисунка по порядку №№.
Вечером у меня был Вл. К. Охочинский, очень просил написать для № 11/12 «Среди коллекционеров»; придется поработать.
Прочел Майн Рида — «Затерявшаяся гора».
В Эрмитаже продолжалась работа по отбору рисунков и подсчету; отобрано рисунков (около 500) и гравюр на сумму 82 200 руб. В золотых рублях. Вечером у нас были Верейские, по дороге к А. С. Боткиной, которая сегодня именинница. У нас с Жоржем состоялась мена, он от меня получил офорт Джонкинда «Закат на море», а мне дал 2 гравюры Хирошиге из серии «Мосты-фейерверк», офорт К. Бега, «La vache qui pisse» Klein’a и Лондонскую литографию H. Monier 1824 г. «Рыбный рынок».
Прочел роман Майн Рида «Квартеронка». Вечером от 3–9 дежурил в Эрмитаже.
Работал в Русском музее с Д. И. Митрохиным, начали выставку рисунков в витрины (П. Соколова акварели к «Мертвым душам»). Там были К. А. Сомов с семейством и Е. Е. Лансере. Е. Е. показывал рисунки Шарлеманя, который стал работать гораздо лучше. Очень хорош его кавказец. Е. Е. получил от московского Госиздата заказ на литографированный альбом своих ангорских рисунков.
Вечером у меня был П. П. Барышников, сообщил, что А. А. Коровин родился в августе 1870 года. Фарфор он собирал «между прочим», — фарфор для него покупал П. П. Барышников, но сам А. А. относился к этой части своей коллекции с меньшим уважением, часто цена казалась ему высокой, и он упускал очень хорошие вещи, предлагавшиеся рублей за 200. В его все же очень хорошей коллекции около 500 фигурок были пробелы, особенно эпоха Екатерины II и Павла I.
Вечером написал некролог А. А. Коровину для «Среди коллекционеров».
Был в Эрмитаже. С Г. С. Верейским и С. М. Зарудным прошли на вернисаж выставки этюдов Е. Е. Лансере (в ОПХ), устроенной Н. Е. Добычиной. Этюды сделаны чрезвычайно разнообразными приемами (акв<арель>, гуашь, карандаш и пр.). Он их сделал во время своей осенней поездки в Ангору. Многие из них замечательны по мастерству.
Утром был в Русском музее (работа по устройству выставки рисунков). Было совещание Художественного отдела, где освещалось положение дел в музее и взаимоотношения отделов, обсуждали план реорганизации. Из музея с П. И. Нерадовским и Д. И. Митрохиным пошли на собрание «Мира искусства». Ф. Ф. Нотгафт поделился новинкой — книжкой, изданной в Хабаровске группой художников с участием, м<ежду> пр<очим>, Львова. Называется сборник офортов. Напечатано на скверной оберточной бумаге. Вместо офортов она напечатана с досок линолеума. Мы все долго смеялись этой новой неведомой манере гравирования «офорта на линолеуме» (!!! sic!!!). М. В. Добужинский высказал остроумное предположение, что авторы, вероятно, усердно «заливали» свою работу водкой… (отсюда и офорт!). Е. Е. Лансере передал Г. С. Верейскому новую книгу профессора А. А. Сидорова с «трогательной» надписью — вся книжка гравирована на «буке и пальме» (как значится в послесловии, называется «6 портретов»). Награвированы 6 портретов Дюрера, Греко, Рубенса. гр. Ф. Толстого, К. Брюллова и Ван Гога. После каждого портрета сонет в ужасающей, безвкусной рамке. Как рамка, так и текст гравированы, буквы кривы, косы, знаков препинания не видно… Столь же кошмарен и текст.
Обсуждался вопрос об участии о<бщест>ва в заграничной выставке (в Америке), «устраиваемой Мекком и К°», который предложил образовать Петербургскую группу о<бщест>ва «Мир искусства». Решено принять in corpore{103} состав членов «М<ира> и<скусства>» и намечен список возможных участников «М<ира> и<скусства>», к<ак>, напр<имер>, А. А. Рылов и др. Состоялась баллотировка Щекатихиной-Потоц-кой в действ<ительные> члены «М<ира> и<скусства>» с отрицательным результатом, но решено произвести перебаллотировку ввиду того, что члены не были предупреждены повестками о выборах. Остался пообедать у Ф. Ф., вместе с Е. Е. Лансере и Г. С. Верейским, а оттуда с ними же прошел в Эрмитаж на ночное дежурство с А. П. Келлером и Крыжановской.
Келлер, как всегда, рассказал несколько курьезов из своего обширного запаса. Напр<имер>: при устройстве Отдела прикладного искусства М. Д. Ф<илософов> и Келлер шутя замкнули в шкафу Мишу Лорис-Меликова, и он с грустной миной сидел среди блюд Палисси. В это время пришла Добиаш-Рождественская, которой А. Н. Кубе показывал выставку. «Вот здесь у нас эмали! Здесь — изделия Б. Палисси!!! — Tableau!»
Как-то раз Философов и Келлер обнаружили, что шкаф со слоновой костью не заперт и замок испорчен, они сказали это Альфреду Николаевичу. «Ну, господа, — отвечал он, — уж если украдут слоновую кость, — мы против этого бессильны!»
При сверке описей изъятого серебра из Зимнего дворца и направленного в Р<усский> м<узей> работал представитель Финотдела еврей Зибель, б<ывший> наборщик, выдающий себя, конечно, за метранпажа, человек абсолютно несведущий и элементарно даже необразованный. Ему диктуют: 2 тарелки-бисквитницы. Он пишет «две тарелки неполные». — «Почему же вы пишете „неполные“». — «Ну вы же сами говорите, что они без квитницы (??!)».
Анекдот из Николаевского времени. Как- то один сановник ехал со своей дочерью-институткой в экипаже, и та прочла на заборе крупно написанное слово, наиболее популярное в этого рода «литературе». Отец, не смущаясь, ответил: «Это повелительное наклонение от глагола хо-вать!» Чем дочь его и удовлетворилась. Когда это узнал имп<ератор> Николай I, то вынул из кармана табакерку и отдал ее находчивому генералу, произнеся «повелительное наклонение от глагола ховать».
Получил от Ф. Ф. только что вышедшую книгу — поэму Чулкова «Мария Гамильтон» с иллюстрациями В. П. Белкина. В. П. сделал мне на ней надпись.
Из сведений о заграничных художниках. Театр Балиева «Летучая мышь» сейчас в Америке, где «делает хорошие дела», там же в театре работает С. Ю. Судейкин, у которого дела также блестящи, и он вызывает в Америку Бориса Григорьева.
Был дома, утомленный после ночного дежурства, из-за этого не удалось попасть на заседание О<бщест>ва «16<-ти>» и Общины художников. Вчера с Ф. Ф. установили формат книжки «Бежин луг» и решили прибавить еще 1 большую картину и 4–5 маленьких виньеток в тексте.
Вечером наметил себе виньетки и иллюстрации для «Бежина луга».