Весь день провел дома. Утром рисовал. У нас была мама. Прочел Майн Рида — «Оцеола — вождь семинолов» и «Охотник за тиграми».
Утром в Эрмитаже. Жорж Верейский закончил свой этюд маслом, вид из окна, и начал гравюру «В парке» на продольной доске набором инструментов по рецепту проф. Орлика. Заходил с ним к Ф. Ф. Нотгафту и смотрели серии немецких книжек о современных графиках и Rossica (Достоевский etc).
Написал хронику для Москвы и отвез ее В. Н. Левитскому.
Был в Русском музее. Говорил с Вл. Н. Левитским о технике иконописи. Он сообщил мне, что С. В. Чехонин сам делает великолепнейшие кисточки. В 2 часа было заседание Худож<ественного> отдела. Очень интересен был доклад Н. А. Околовича о его поездке в Новогород, о тех потрясающих разрушениях и гибели икон, которые произошли вследствие сырости (из-за отсутствия отопления) во многих новгородских церквах. Фрески Федора Стратилата бледнеют; по мнению Околовича, это объясняется очень мелким поверхностным шелушением верх<него> слоя краски.
Рассматривалось заявление Васильева о выдаче из Русского музея портрета Николая II работы Серова, изуродованного 26.Х.1918 и принесенного в музей учениками Школы поощрения художеств. В таком виде он вряд ли может быть помещен в восстанавливаемые ныне комнаты Николая в Зимнем дворце. А реставрация портрета невозможна — это уже не будет произведением В. А. Серова. То, что представляет из себя этот портрет, — совершеннейшая руина.
Вчера и сегодня прочел романы Вальтера Скотта «Без пощады» и «Белая перчатка».
Получил письмо от И. И. Лазаревского, просит доставить материал для № 10 «Среди коллекционеров» к 10 октября.
Утром купил 2 тома «Печать и революция». Вышла книга А. А. Сидорова «Искусство книги» (отдельный оттиск его статей в «Печать и революция»). Встретил Стипа и проводил его в экспертизную комиссию. По дороге он говорил со мной о путеводителе по Отд<елению> гравюр. Он высказывается в том смысле, что изложение удобнее вести по странам. Поручил мне передать Борису Мих<айловичу> Кустодиеву гравюру Тициана «Пейзаж с коровой». Я исполнился огромного внутреннего трепета и восторга, увидев ее. В результате чего Стип подарил мне ее, а Б<орису> Мих<айлови>чу поищет чего-нибудь другого. Итак, я обладатель чудного Тициана! Пошли с Г. С. <Верейским> на заседание «Мира искусства». Г. С. вынимал свои два оттиска той же гравюры, один более поздний, другой, подаренный ему Липгартом, современник моего. Все три производят совсем разное впечатление, причем мой оттиск издали даже живописнее всех, благодаря некоторым чернотам из-за жирной накатки красок.
Сначала пришли мы с Жоржем и В. Д. Замирайло. В. Д. сейчас работает над ксилографскими иллюстрациями к «Кармен» П. Мериме (для «Аквилона»). В. Д. взял книжку А. Ахматовой и, раскрыв ее, прочел in extenso{93} одно стихотворение с «чахоточной грудью» и так «оригинально» расставил знаки препинания, что получился совсем специфический смысл. Негодовал на современных поэтов, видящих весь смысл любви только в акте.
Затем подошли Н. Е. Лансере, П. И. Нерадовский, В. П. Белкин, О. Э. Браз, А. П. Остроумова-Лебедева.
Ф. Ф. выложил серии полученных им из-за границы книг по искусству, которые все принялись с жадностью рассматривать. Большинство ими не «очаровалось». Общая черта всех новых — быть во что бы то ни стало не банальным, но именно это-то и сделало их всех чрезвычайно банальными. Лучше других офорты Meid’a, литографии Käthe Kollwitz и некоторые другие. В. Д. опять изрек несколько ценных истин, а именно насчет «оригинальности». Явился им Бодлер, и все стали ему подражать, т. е. подражать оригинальности, и получилась ерунда, хочется воспеть жаворонка, но просто воспеть — банально, и вот является жаворонок с сифилисом (!).
В. Д. зажигает трубку. Долгие мучения со спичками, а в это время М. Д<обужинский> вертится около. «Какой ветер от ваших фалд», — с досадой говорил В. Д., у которого угасла последняя надежда закурить трубку.
Интересен был разговор А. П. Остроумовой-Лебедевой с Г. С. Верейским о способе работы старых мастеров. Не знаю, удалось ли в конце концов разубедить А<нну> П<етров>ну в том, что старые ксилографы резали свои гравюры на продольных досках ножичками, а не штихелями! Сама Анна Петровна показала оттиски с 3-х своих ксилографий Павловска для задуманной ею целой серии их. Чудесные маленькие гравюрки.
Белкин выдал тайну молодости С. В. Чехонина. В годы его учения они жили с товарищем и у них были одни брюки, а им как-то нужно было идти в одно время. Выход все-таки был найден. С. В. раскрасил свои кальсоны акварелью в клетку, и положение было спасено. Чехонин имеет природное влечение ко всякому ремеслу. Так, например, он всегда сам себе шьет костюмы и пальто жене — то же и П. И. <Нерадовский>. Говорит, что он как-то сшил жене пальто, причем петли были обметаны с изумительной аккуратностью. Для этого он брал специальные уроки у портного. Также он шьет себе сапоги, делает изумительные кисточки для своих миниатюр и т. д.
В. П. Белкин вспоминал, что у В. Д., когда он жил в т<ак> наз<ываемом> «Нью-Йорке», была этажерка для книг его собственной постройки вышиною в 4 1/2 аршина (!) и очень узкая, которая весьма походила на гильотину. А В. Д. рассказал, как он боролся c покривившимися — поведенными стойками, сделанными из сырого дерева: выгибал их веревками и т. д. В. Д. З<амирайло> сам делал себе резцы для гравюры из зонтичных спиц (то же делают, по словам В. Н. Левитского, и московские граверы, напр<имер> Фаворский).
Съездив домой, поехал в Эрмитаж на ночное дежурство (с Н. П. Бауером).
После дежурства зашел в б. магазин Вольфа и поменял книгу, а затем заходил в Русский музей, где получил жалованье.
Вечером ходили с Петровым для перерегистрации в милицию, и затем я, Куся и дети работали по перерегистрации трудовых книжек.
Я прочел «на сон грядущий» Лескова «Шерамур».
Был в Эрмитаже. Виделся с Г. С. Верейским. Он сообщил, что Б. М. Кустодиев очень страдает, особенно по ночам у него болит правая рука, это приводит его в крайнее раздражение и на домашних, и на посторонних (в среду В. Д. Замирайло, между прочим, рассказывал, что когда он пришел к К<устодиевым>, то услышал раздраженный возглас Б<ориса> М<ихайлови>ча, когда его пошли спрашивать, может ли он принять его: «А подите вы все к чорту!» Тем не менее днем, когда ему становится легче, он все же работает над эскизами росписи трактира «Ягодка». Б. М. очень недоволен задержкой его монографии.
Г. С. рассказал, что в среду вечером, после уже окончания собрания «М<ира> и<скусства>», к Ф. Ф. пришел К. С. Петров-Водкин. Он на десятом небе: после{94} лет супружеской жизни, на днях у него родилась дочь. Роды были очень серьезные, и был момент, когда речь шла о жизни не только ребенка, но и матери. Теперь опасность миновала, и радость сменила тревогу. К. С. только про это и говорит. Затем Г. С. его звал к себе (он хотел идти в кафе, чтобы не сидеть одному дома: жена еще в больнице). Там он снова говорил про свое событие, про жену и про дочь. Про последнюю он сказал, что она хитрая (sic!). Начинает плакать — значит мокрая. Шутил, что в течение года будет воспитывать в синем цвете, затем — в красном и, наконец, в желтом.
Оказывается, что, съездив в Москву, К. С. Петров-Водкин увлекся гравюрой, сделал несколько офортов и pointe-sèche, а также литографий. Он очень доволен этой работою, сейчас мечтает резать на линолеуме. В его увлечении сыграли большую роль москвичи и, между прочим, его ученик Колесников, убедившие его взяться за иглу и резец.
Рассматривали с Жоржем оттиски венецианских ксилографий и, между прочим, «Пейзаж с коровой» Тициана. Жорж совершенно верно заметил, что именно в венецианский дерев<янной> гравюре «качество» (чистота) отпечатка вовсе не зависит от степени изношенности доски. На этот счет есть совершенно объективные данные. Так, оттиск с доски, уже поврежденной червоточинами, сплошь и рядом бывает в печатном смысле гораздо чище и совершеннее, чем, несомненно, более ранний. (Так, например, дело стоит и с моим листом, полученным от Стипа.) При этом Жорж думает, что «неаккуратность» печати явно преднамеренная и основана на определенном расчете на более живописные впечатление или еще что-нибудь. Я советовал ему сделать об этом доклад в Отделении гравюр.
В Эрмитаже виделся с И. М. Степановым и Н. Н. Чернягиным, осадили меня правильной осадой на счет окончании монографии о Б. М. Кустодиеве; я был в повышенно-нервном состоянии, сетовал на свою судьбу, на то, что меня вообще одолели издатели «всех мастей», нарисовал им картину, что всюду являюсь старшим дворником, и на службах, и в доме (одна «перерегистрация» чего стоит, вчера с Кусей сидели до 2-х часов ночи!). С другой стороны, неудержимо влечет искусство — рисование и гравюра, для которого я бросил бы все свои писания… Невзирая на мои стенания и истерические выкрики, они все же взяли с меня слово, что я не буду откладывать «Кустодиева» в долгий ящик.
Придя домой, нашел на столе новый «вопль» — вопит И. И. Лазаревский через В. К. Охочинского о том, что я ничего не шлю. Вечером с Кусей съездили к Верейским. Жорж устроил новоселье своим гравюрам: только сегодня он перетащил свои гравюры от Ф. Ф. Н<отгафта>. Мы с ним рассматривали его собрание и привлекли к этому занятию наших жен.
Жорж подарил мне маленький офортик Uden’a и фот<ографический> снимок с рисунка К. П. Брюллова (для «Бахчисарайского фонтана»), находящийся в Русском музее.
Утром засед<ание> Правления дома, с которого меня вызвали, т. к. пришел Жорж (он тут поблизости, на Захарьевской ул., рисует портрет какой-то девочки). Еще раньше приходил В. Н. Левитский — снова издательское отчаяние. Я их, конечно, понимаю, но что же я сделаю? И каждый говорит: да плюньте вы на Х, на Y и на Z; наш журнал или наше издательство — «это вещь, а прочее все — гниль»; у нас культура и, бескорыстность, и идейность, а там — карман, нажива, эксплуатация (и все в этом роде).
К вечеру почувствовал себя плохо — жар, озноб. Слег в постель. Прочел Майн Рида «Смертельный выстрел».
Всю неделю провел в постели, т. к. «ломала инфлуэнца». Из своего положения все же извлек для себя и пользу, и громадное удовольствие, а именно: сделал целых 4 ксилографии на мотивы своих альбомных рисунков.
Утром был Ал<ександр> Ив<анович> Кудрявцев. Вот уж напирают на меня со всех сторон. В самом деле, будь у меня хоть капля самомнения, ей-богу, — я мог бы совсем испортиться и возгордиться. А в действительности ничего-то во мне нет: и лентяй я отъявленный, и ничего-то не делаю для того, чтобы развить свои дарования, а между прочим, меня осаждают и издатели, и устроители выставок. А. И. К<удрявцев> отобрал 18 произведний из старья. Говорит, что «хорошо», я по слабости воли (не умею отказать) дал, хотя чувствую, что на выставке этот подбор может меня только скомпрометировать.
Прочел «Очарованного странника» Н. Лескова, изумительное мастерство. Я положительно считаю Лескова одним из величайших русских писателей.
Награвировал «Прачку».
Была Ксенушка, подарила мне 2 снимка со «Св. Софии» и «На мотив Интернационала» (произвед<ения> Светика)… Милое существо Ксенушка, вся ее жизнь в памяти Светика, теперь вся поглощена писаниями о нем и религией.
Утром печатал «Прачку» (ор. 8, 1 états), затем сделал поправки и снова печатал (до 4-х états). Меня навещал Жорж, которому очень понравилась моя гравюра.
Вечером начал новую гравюру «Задворки».
Закончил гравировать «Задворки» (ор. 9) и печатал. Занимался с Вадей анатомией. Вечером подготовил рисунок для гравюры «Деревенский двор» (из альбома «Козловка», 1922 г.), (ор. 10).
Награвировал и отпечатал (1état) «Деревенского двора». У нас были супруги Верейские. Смотрели с Жоржем принесенную им книгу (принадл<ежит> Ал<ександру> Н<иколаевичу> Бенуа) R. Muter, «Die Meisters des Holzschnitt».
Жорж рассказывал о вчерашнем собрании «Мира искусства». М. В. Добужинский показывал свои новые литографии «Петербург». Жорж говорит, что они изумляют богатством и изобретательностью приемов. М. В., например, покрывает весь камень лит<ографской> краской, затем процарапывает рисунок, участки сцарапывает ножом (получается своеобразная зернистая поверхность), сверху прорисовывает. Этим и другими способами он достигает удивительных эффектов и живописности.
Конечно, «злоба дня» — рождение дочки у Петрова-Водкина, служила темою для дебатов. Говорят, что кроватка уже выкрашена в синий цвет. Теоретически ставился вопрос, а что, если появится через год снова «прибавление семейства», для нового нужен будет синий цвет, а первенца придется переводить на красный. Как повлияет это смешение цветов спектра?!!
Жорж снова спорил с Анной Петровной, что старые мастера работали ксилографии не штихелями, а ножичками и стамесочками совсем иного типа. Кажется, удалось поколебать ее заблуждение, внушенное ей Вас<илием> Вас<ильевичем> Матэ, что «она работает теми же инструментами, что и Дюрер». Ан<на> Петр<овна> опять говорила о каком-то Николо Николаи (?) (вместо Andrea Аndreani!!).
У Жоржа был Милашевский, удивлявшийся «трудолюбию» и многотерпению Жоржа, работающего над своей гравюрой. Когда Жорж ему сказал, что старые мастера в большинстве случаев давали только рисунки для деревянных гравюр, а выполняли их мастера-ксилографы, то Милашевский заявил: «Ну вот, я так и знал, что во мне живет душа великого мастера: сам бы я не стал вырезать, а отдал бы подмастерьям».
Печатал 2 и 3 états «Деревенского двора». Чувствовал себя плохо, почти весь день лежал и спал.
Заходил Г. С. Верейский, я весь день был в постели.
Встал с постели. Награвировал и отпечатал 1, 2 и 3 états «В сквере». Этой гравюрой недоволен, да и доска попалась дефектная — есть косые слои, не позволяющие вырезать как следует.
Вечером читал детям «Гуттаперчевого мальчика» Д. В. Григоровича.
Начал читать литературные воспоминания Д. В. Григоровича. До чего это увлекательно — читать такие воспоминания, где рассыпано столько любопытных жизненных черт и подробностей, рисующих живой облик и самого автора, и тех замечательных людей, с которыми он сталкивался.
Пришло письмо от Веры. Пишет, что у ней была Маруся Денисова. Она все хотела писать мне, но не в силах этого сделать. Горе их огромно. Она и Александра Ильинична живут в Сергиевом Посаде. Уже скоро ½ года, как умер Вас<илий> Ив<анович>. Он похоронен в 3-х верстах от дома. Последнее время он очень мучился: умер от водянки, докторов не было. Лечился сам, принимая всякую гадость. Характер у него очень изменился, был очень раздражительный. С Володей он вполне примирился. Болели глаза у В. И., так что стал даже плохо видеть. Никто почти его не посещал, он очень скучал, похудел страшно. Он не думал все же, что умирает, и ни с кем не прощался. Ваня служит в Москве рабочим в винном погребе, живет в Щукинском музее, где картины Вас<илия> Ивановича. Володя все хотел сделать выставку картин отца, но так и не собрался (узнаю Володю!). Ваня помогает матери и сестре, которые нигде не служат. Очень хотели бы переехать в Москву, но это невозможно из-за отсутствия помещения; скучают они, бедные, очень. Нюра, жена Володи, по словам Веры, все такая же отвратительная, жадная, у них уже двое детей. Уже с зимы Вас<илий> Иванович угасал понемногу.
Рисовал. Сделал два альбомных рисунка (Тама решает задачу и Тама в кухне).
Еще оставался дома. Весь день рисовал, сделал 21 рисунок в альбоме и, между прочим, ряд подготовительных рисунков для «Бежина луга» Тургенева. Здесь было трогательно участие, проявленное Вадей. Он так близко к сердцу принял мою работу, что сам вызвался мне позировать. Я его положительно замучил, но он все-таки не охладился к этому делу, даже уроки что-то не особенно сделал. Вечером, уже перед самым сном, ему пришла в голову удачная поза рассказывающего мальчика, и он еще раз мне пропозировал…
Вечером заходил Жорж Верейский. Передал мне, что Александр Ник<олаевич> Бенуа заговорил с ним сам о моих работах (он был на вернисаже в Аничковском дворце). Ему, оказывается, понравились мои этюды и букеты (особенно один, который он назвал прямо-таки отличным!). Вот уж никак не ожидал такого эффекта! Жорж оставил мне картуши для французской выставки Эрмитажа, которые вечером я и написал.
Днем я писал 2-ю главу о Кустодиеве.
Писал 2-ю главу о Б. М. Кустодиеве. Был Жорж Верейский. Он сегодня идет на собрание «Мира искусства», где снова будет спорить с Анной Петровной об инструментах Дюрера. Берет с собой книгу P. Husman’a. Неужели и это ее не убедит.
Да, трудно ей, бедной, отказаться от чести гравировать «теми же инструментами, которыми работал Дюрер», в чем ее на всю жизнь убедил Вас<илий> Вас<ильевич> Матэ. Вечером Г. С. идет к Петру Ивановичу Нерадовскому, чтобы позировать для портрета (для 2-й серии альбома современных художников).
У нас была мама. Вечером читал детям «Школу гостеприимства» Д. В. Григоровича.
Закрепил рисунки 17.Х. Написал письмо Борису Мих<айловичу> Кустодиеву.
Получил от Ст<епана> Петр<овича> Яремича записку с просьбой написать несколько картушей для выставки французов в Эрмитаже, что и исполнил.
Весь день себя довольно плохо чувствовал. Разбирал свои рисунки и во многом их переоценил. Среди них есть некоторые, безусловно, не без достоинства, особенно из 1918 г. в Митенской.
Вечером, когда все улеглись, сел писать о Кустодиеве, писал с увлечением и закончил 2-ю главу.
Подготовил материал для всех остальных глав моей книги о Кустодиеве (план).
Детям читал «Антона Горемыку» Д. В. Григоровича.
Читал Р. Мутера «История живописи», с начала до Джотто включительно (и дальше).
Сегодня в Эрмитаже состоялось торжественное и многолюдное открытие выставки французской живописи, на котором мне, по нездоровью, к сожалению, не пришлось присутствовать (о нем рассказал зашедший меня навестить Ник<олай> Алекс<андрович> Сидоров).
Читал Р. Мутера «История живописи», вып. 1.
Сделал несколько рисунков (Кусю, Вадю и Таму).
Выпал 1-й снег, t –2,5 R.
Первый раз после болезни пошел в Эрмитаж, где виделся со Стипом, Г. С. Верейским, С. М. Зарудным. Из Эрмитажа вместе с Г. С. прошли к Ф. Ф. Нотгафту, который по болезни сидит дома. Я получил от Ф. Ф. только что вышедшую книжку С. Р. Эрнста о З. Е. Серебряковой. Экземпляр «Золотого жука» с иллюстрациями Д. И. Митрохина, оказывается, взял для меня сам Д. И. Жорж сообщил мне о трагической гибели художника Грабовского, который бросился с Литейного моста и утонул, оттолкнув от себя спасательный круг, который ему кинули. Последнее время он очень бедствовал, и есть предположение, что он покончил с собой в припадке острого нервного расстройства. Г. С., лично знавший Грабовского, говорит, что он был чудный человек, в высшей степени скромный, деликатный. Г. С. работал с ним вместе в «трофейной комиссии». Получено также известие о смерти гравера Рундальцева.
Ел<ена> Ник<олаевна> Верейская переводит сейчас книгу Фридлендера о литографии, и Ф. Ф. предложил мне написать очерк об истории русской литографии, приблизительно в том же объеме.
Говорил с Г. С. о Добужинском, о замечательных его литографиях: виды Петербурга. Этот альбом, по словам Г. С., затмит все до сих пор вышедшие. М. В. применяет разные приемы, например счищает бритвой слой черной краски с камня, получается однородный серый тон, на котором чудесно «звучит» черный. Вообще, и здесь, как всегда, М. В. является упорно и успешно ищущим художником, углубляющим технические особенности своего мастерства. Практически настроенная, однако, его жена решительно протестует против литографий, а почему?.. Не остается оригиналов (!!).
Любопытны некоторые детали спора Г. С. Верейского с А. П. Остроумовой-Лебедевой об инструментах старых ксилографов. Доводы Г. С., подкрепленные справками из Husman’a, казалось, поколебали ее уверенность. По-видимому, ей все же было неприятно обнаружить, что, гравируя всю жизнь, она никогда не углубляла вопроса о технических средствах своего искусства, не испробовала все-таки всех возможностей самых примитивных инструментов. В пылу спора она изрекала такие, например, сентенции и максимы: «Главное в деревянной графике — это прикосновение стали (?!?) к дереву!», «В сущности, существует только два настоящих гравера по дереву — Лепер и… я!» (т. е. сама А. П. Остроумова).
По дороге беседовали с Г. С. Он мне, между прочим, сказал неизвестную мне подробность о болезни Б. М. Кустодиева. Первые симптомы болезни (в руках) он почувствовал, когда работал над пастельным портретом Р. И. Нотгафт (в 1909 году), но тогда совсем не обратил на это внимания.
Вечером читал Р. Мутера.
Утром был в Русском музее. П. И. Нерадовский показывал мне новую развеску. Получается очень хорошо. Параден зал Левицкого, но работы масса, особенно по уборке, напр., в зале Левицкого стоит оригинальная семейная группа «Нестор» Антокольского и за ним «Сон» Бернштейна.
Виделся с Д. И. Митрохиным, который передал мне «Золотого жука» По с его рисунками, сделав «трогательную» надпись. Потом с В. Ф. Левинсон-Лессингом прошел в Эрмитаж. Г. С. Верейский совсем огорчил меня, нарисовав картину вчерашнего визита к Борису Михайловичу. Чувствовал он себя исключительно плохо. Утром у него был какой-то припадок «вроде пляски св. Витта». Ю. Е. — в слезах, тяжело ей приходится: и дома не может оставить одного Б<ориса> М<ихайлови>ча, и дети палец о палец не пошевелят, чтобы ей помочь…
Б. М., когда пришел к нему Г. С., весь дрожал, за обедом ничего не ел, руки у него дрожали. У него были музыканты из Мариинского театра (Похитонов и др.), которые ему играли. Музыка отвлекала его от страданий. Часов в 7 он пошел в постель, страдая ужасно. Жоржу, между прочим, он сказал: «Ты не говори только никому, что я так болен, а то подумают еще, что я не могу работать!» А он все продолжает ежедневно работать (портрет Скрябина, по заказу, роспись для трактира «Ягодка»). Юл<ия> Евст<афьевна> сказала, что все-таки посещение друзей его очень ободряет, он жадно ищет сочувствия. И опять эта ужасная фраза о том, что желательно, чтобы монография вышла еще при его жизни…
У Г. С. было впечатление, что он был в квартире умирающего.
Вечером был в заседании Кубу. Придя домой, после обеда, прочел детям «Золотого жука» По.
Был в Эрмитаже. С Алек<сандром> Ник<олаевичем> Бенуа осматривал французскую выставку. Впечатление получил грандиозное.
Из Эрмитажа поехал к Кустодиевым. У Б. М. сегодня повышенная температура, свыше 39, и он очень страдает. Несмотря на эти страдания (нестерпимо болят руки, запястье, плечи, оперированное место и совершенная атония кишок), он все-таки просил прочесть ему то, что у меня написано. Тягостно было читать, видя его муки и при непрерывных сдерживаемых стонах. Но все же он в некоторых местах, видимо, был растроган и вставлял свои замечания. Вот некоторые из них, сделанные при соответствующих листах текста.
Там, где говорится у меня про его интерес к «Миру искусства» (журналу), он заметил: «Но выписывать не мог, так как финансов не было, иногда покупал отдельные номера, а на выставку тоже ходил до 12 часов по ученическим билетам бесплатно; забирались мы толпой, рано, ожидая открытия выставки».
Относительно своего знакомства с импрессионистами в академические годы Б. М. сказал, что он их мало видел. Дягилев не особенно-то знакомил с новейшими течениями. Все это приходило как-то постепенно, понемногу. Он не сразу показывал все, что делается художниками на Западе. Когда впервые он увидел картину Дега «Скачки», стоившую 40 000 руб., то ему с товарищами она показалась серой, неинтересной. Они не могли понять, за что даются и спрашиваются столь «сумасшедшие» деньги. Видел тогда же Б. М. отличные рисунки А. Менцеля, хороших немцев (напр<имер>, Диля).
Об отношении Репина к преподав<анию>. «Сначала Репин довольно много уделял внимания своим ученикам и мастерской, часто он сам рисовал вместе с нами. Только в конце, когда у него возникли нелады с Академией и он задумал покинуть ее, он забросил свою академическую мастерскую и учеников. Из Репина надо было извлекать, кто не умел сделать этого, тот ничего не получал. Я не умел и потому ничего и не получил. М. б., виной тому была моя молодость! А между тем у Репина было то, что меня привлекало, — это его фактура, но сам он это не ценил, не обращал на это внимания, т. к. владел этим, главное для него были сюжет, содержание, история…»
О Сурикове и Репине. У Сурикова Б. М. привлекало его отношение к типу и лицу. Он как бы настаивает на типе. Лица у Сурикова убеждают, они кажутся нам очень давно знакомыми (возьмите, например, в «Боярыне Морозовой»). В Сурикове было много того, к чему подошел бы модный сейчас, но тогда неизвестный термин, «экспрессионизм». В персонажах Сурикова всегда есть нечто индивидуальное и общерасовое, у Репина — случайное, неубедительное, и потому его картины — только иллюстрации на тему… В 1900 г. поездку в Костромскую губернию Б. М. совершил со Стеллецким и Мазиным.
О знакомстве с Юлией Евстафьевной. При чтении этого месте Б. М. оживился. Они (компания молодых художников) приехали в усадьбу Грек на отчаянной деревенской телеге (1 р. за весь день!). Ехали 12 верст по-чти шагом, завалившись в телегу, о лошадь обломали несколько кнутов. В усадьбе почти что напугались, думали, что разбойники приехали, пригласили их в заднюю комнату и выслали с ними беседовать Зою (сестру Ю. Е.) как самую храбрую.
Вспоминая классы Академии художеств, Б. М. поправил мою ошибку в тексте: «Все хвалил Творожников, любимым его словечком было „чемоданисто“!», но что оно означало для Б. М., так и осталось тайной. А Савинского все избегали.
Говорили с ним о последних художественных новостях. Весьма недоволен Б. М. монографией Эрнста о Серебряковой, его пустыми трескучими словами, кавычками у самых простых слов и каким-то нелепым кавалерством, выразившимся в курьезном факте — отсутствии указания на год ее рождения(!).
Иллюстрации Д. И. Митрохина к «Золотому жуку» показались довольно ничтожными.
Грустный разговор у нас был о детях, грубость которых к матери и отцу чудовищна. Мать, истинную страдалицу, они ругают самыми последними словами, помощи никакой… «Чувствуется, что в доме нет мужчины, — сказал Б. М., — ведь я — говорящее кресло, которое ни в грош не ставится: ладно, ворчи себе!»
Б. М. говорил о своей любви к вещам, в них для него огромная прелесть жизни, совсем наоборот, чем у его брата Мих<аила> Мих<айловича>.
Видел я его эскизы росписи трактира «Ягодка», очень остроумно и красиво. Боже, сколько у этого человека еще духовных сил и радости жизни и как ужасно слышать от него такие речи: «Несчастное животное, человек, зависящее от физических страданий, с которыми он не в силах бороться и которые его уничтожают. Чувствовать в себе жизнь, здоровую мысль и страдать, страдать непрерывно. Что может быть страшнее этого! Как кошмарно, под конец жизни, ощущать всю тяготу жизни и быть бессильным победить ее!»
Мне он, так же как Жоржу, сказал: «Уж вы, пожалуйста, не рассказывайте, что я так болен, а то подумают, что я не могу работать, и не будут больше мне заказывать (эта мысль, видимо, его ужасает!), будут говорить: вы знаете, как безнадежно болен художник Кустодиев. Пойдут по городу сплетни и слухи на этот счет…»
Какой кошмар видеть и слышать все это!
Вчера Борис Михайлович признался, что ему сейчас мучительно трудно работать тонкие вещи, потому что сильно дрожит рука, например, рисуя обложку для «Еженедельника Государственных театров», ему было очень трудно делать мелкие фигурки, глаза и пр. Между прочим, Б<орису> М<ихайлови>чу заказали эту обложку, т. к. обложка Головина действительно отвратительна по нелепости и безвкусию (Б. М. говорит, что сразу виден глупый человек). Обложка Б. М. будет употребляться в «торжественных случаях».
Б<орису> М<ихайлови>чу иногда впрыскивают морфий. Это, конечно, избавляет его на короткое время от страданий, но уничтожить их не может.
Утром помог Ирине Кустодиевой получить и доставить паек. Борису Михайловичу сегодня полегче.
Затем проехал в Русский музей, где вместе с Д. И. Митрохиным выбирал рисунки для галереи, которая в обновленном составе открывается 4 ноября. Большое впечатление на музейных произвели приглашения Эрмитажа на два новых вернисажа — Отделение серебра и церковных древностей. Мы с Д. И. отобрали рисунки Брюллова, Зарянко и Кипренского.
Д. И. сказал, что вчера на собрании «Мира искусства» было очень оживленно и интересно! М. В. Добужинский снова был в центре внимания, принеся новые свои иллюстрации, совершенно удивительные по мастерству и выдумке.
Д. И. рассказывал довольно красочно про последнее заседание реформированной Академии. Утверждена программа Петрова-Водкина, где он говорит что-то в предисловии о тлетворном влиянии итальянщины, погубившем нашего Александра Иванова и с которым он призывает бороться новую Академию. Далее говорится об отношении к цвету и натуре и т. д… Из угла слышится замечание Тырсы: «Это передвижничество!» Оно долетает до уха К<узьмы> С<ергееви>ча, и он весьма парламентарно выпаливает насчет передвижников: «Это надо еще пересмотреть! Во всяком случае, они сделали больше, чем какой-нибудь Тырса». Затем он воодушевился и заявил, что теперь на Западе научно доказано, что существуют три основные краски, кобальт, киноварь и неаполитанская желтая, и только такие идиоты, как… Браз, этого не понимают (sic!).
Между прочим, Петров-Водкин «великодушно» отказался от того, чтобы программа называлась «водкинской» — «славы ему не нужно», а предложил ее называть просто программой, утвержденной Московским отделом ВХУТЕМАС.
Б. М. Куст<одиев> опасается, что скоро появятся колоссальные головы (конечно, красные!) новорожденных младенцев.
Придя домой, нашел письмо от Алексея Ильича Кравченко, принесенное каким-то москвичом, не сказавшим своего имени. Я очень ему обрадовался, тем более что в нем оказались вложенными его последние гравюры (маленькие) для книги Гофмана («Повелитель блох»). Они, как всегда, очаровательны. А. И. провел последнюю половину лета в Архангельском и много работал маслом с натуры: слишком он обрадовался настоящим облакам, деревьям и т. д. Зовет меня в Москву и сам собирается приехать, связав свой приезд с выставкой «Мира искусства», на которой сам хотел бы выступить.
В этом заседании Совета Академии, о котором шла речь выше, оказывается, Петров-Водкин знакомил с деталями «своей программы».
Он восстает против того, что в картине не видно отношения художника к событию. Пример — картина И. Е. Репина. Грозный убивает сына, а где же Репин? Что же, он был здесь равнодушным зрителем убийства, смотрел, как Грозный ударил сына в висок, и спокойно писал? Нет, эта картина должна была быть исполнена точно испуганным, забившимся в угол зрителем или человеком, кидающимся на помощь страдающему… Художник как бы сам должен сидеть и двигаться в картине. Приводилась дальше мысль, что картина должна писаться, например, как бы бегущим человеком, т. е. передача чувства самого бегущего (как бы слияние субъекта и объекта), или, например, комната человека, лежащего в постели и т. д. Это-то и вызвало реплику Тырсы, что это скрытое передвижничество.
Г. С. говорит, что М. В. Добужинский боится, что его в качестве профессора живописного факультета заставят преподавать в духе этой ахинеи в синем, красном и желтом цветах и т. д., и хочет переходить на полиграфический факультет по кафедре литографии.
В Эрмитаже, по поручению С. Н. Тройницкого, нашел для Музея революции миниатюры портретов Радищева и Новикова. Затем с Кусей получили ак<адемический> паек и привезли его домой.
Вечером был на заседании О<бщест>ва любителей книги, где рассматривал чудесное издание «Societe d’edition des dessins de grandes maitres», принадлежащее П. П. Вейнеру, и Catalogues des ventes ét croquis G. de Saint Aubin’a на полях.
Рисовал.
Б. М. последний раз сказал, что кто-то из критиков назвал его пестроту «варварской». Б. М. протестует. «Во всяком случае, не нам, русским, называть пестроту варварской, пусть это делают европейцы. А я считаю пестроту, яркость, — сказал Б. М., — именно весьма типичной для русской жизни».
Был в Эрмитаже. Говорил с Ф. Ф. Нотгафтом о Б. М. Кустодиеве. Я передал ему мнение Б. М. о книге Эрнста «Серебрякова». Оказалось, что отсутствие в монографии года рождения З. Е. Серебряковой объясняется тем, что она сама просила его не показывать! (sic!) Вычеркнула. Ф. Ф. показывал мне оттиски из Liber studiorum{95} Александра Н<иколаевича> Бенуа «Версаль», выходит очаровательно.
Из Эрмитажа прошел в ОПХ, где осмотрел выставку акварелей Андрея Оля «Петербург». Некоторые из них отличны. Много хорошего в смысле выбора мотивов и технического выполнения. Есть в манере что-то, напоминающее А. П. Остроумову-Лебедеву. Кой-где — чернота!
Заседание комитета не состоялось, пришел П. И. Нерадовский, познакомивший нас с интересным письмом Ильи Ефимовича Репина. Репин передает О-ву право издания его воспоминаний «на вечные времена», с тем чтобы, в случае если будут в дальнейшем доходы, то известный их процент уделялся его потомкам. Записки узурпаторским образом в первой части изданы Чуковским, который еще в бытность в Куоккала помогал И. Е. Репину в их составлении. Его задача была собрать разрозненные по разным периодическим изданиям воспоминания и статьи И. Е., расположить материал в хронологическим порядке и т. д. Теперь, по-видимому, судьба записок окончательно определилась и они попадут в издательство К<омите>та популяризации при РАИМК (сиречь Красного Креста, б<ывшая> Евген<иевская> община). Из письма В. И. Репиной видно, что в Куоккала, на даче Чуковского, среди хлама найдена та часть записок (корректурные листы), которая и будет прислана О<бщест>ву поощрения. Далее Репин пишет про свое имение «Пенаты». Он его устроил сам, при жизни Н. Б. Нордман-Северовой, он передал его ей во владение, т. к. Нордман «была бедной девушкой» и он боялся, что «Пенаты» у ней, после его смерти, будут отняты его наследниками. Когда умерла Нордман, то она оставила «Пенаты» Академии художеств для санатория для больных и бедных художников, а Репина сделала пожизненным их владельцем. Репин дал письма и 30 000 руб. Теперь Илья Ефимович в тревоге и недоумении. Академии художеств не существует (sic!) — в этом его уверил брат Нордман, живущий в Берлине. Он на этом основании заявляет себя наследником «Пенат», и Репин опасается, что его вышвырнут из его собственного угла. Так как по смыслу завещания «Пенаты» предназначены для санатория художников, то он думает передать их во владение О<бщест>ва поощрения художеств. Но как это сделать?! Затем Репин вспоминает о ряде стипендий, пожертвованных разными лицами в пользу бедных, больных и престарелых художников, и опять-таки считает, что наиболее целесообразным и логичным было бы передать на О<бщество> п<оощрения> худ<ожеств>. Но где эти капиталы? Далее рассказывает об истории с одним портретом (женским), который у него взял известный коллекционер Ермаков, увез за границу и продал, а на текущий счет Репина внес 1000 с чем-то «думскими» деньгами. Теперь они аннулированы, и Репин не имеет их на своем счету! При письме И. Е. приложено длиннейшее письмо его дочери Веры Ильиничны чуть ли не на 6 или более листах, несколько раз начинающееся и кончающееся подписями и приветствиями. Письмо содержит массу интересных фактов. Вот главнейшие из них, которые мне удалось запомнить. Жизнь в Куоккала — рай. Сейчас — осень, сад весь в золоте, много еще цветов. Продуктов много: есть овощи, мука, масло, яйца, молоко, мясо (конечно, не для И. Е.), так что Вера Ильинична восстановила свои силы, совсем было угасшие в Питере; прибавила в весе около 1 пуда. Жизнь в «Пенатах» оживленная. И. Е. Репин работает много, написал большую картину «Обед финских художников», большой и очень красивый портрет скрипачки Цецилии Ганзен на фоне артистической уборной Дворянского собрания, ряд портретов куоккальских и териокских барышень, картину «Христос является Марии Магдалине в Гефсиманском саду» и проч. Все это в октябре будет выставлено на выставке И. Е. Репина в Гельсингфорсе, в которой принимает участие и Юрий Репин, живущий там же, в Куоккала. Сам И. Е. с дочерью будут на эту выставку в Гельсингфорс. Недавно они устраивали концерт, в котором приняли участие сам И. Е. Репин (чтение) и Вера Ильинична; материальный успех — огромный. Очистилось что-то около 6000 марок для двух русских школ. В. И. тоже работает — она пишет всех, кто позирует Илье Ефимовичу. Илья Ефимович чувствует себя бодро, но этим летом доктор Циммерман запретил ему купаться в море, т. к. иногда у него от этого бывают головокружения. В. И. много пишет о куоккальской церкви, где «так приятно помолиться». Она и Илья Ефимович часто поют на клиросе вместе с хором местных барышень.
В. И. описывает свои именины этого года, которые она считает одними из самых веселых в своей жизни. Утром — обедня, затем брат прислал на большом белом подносе овощи из своего огорода: огромную желтую тыкву, красные помидоры, яйца (?!), цыплят (?!) и другие овощи… Все это образовало такой красивый натюрморт, что хотелось сесть и писать его. Затем был обильный и вкусный обед, после которого она вместе с отцом пошли в гости.
Сегодня в Эрмитаже открылось Отделение серебра (м<ежду> пр<очим>, открыта для обозрения рака св. Александра Невского). Я был дома, читал морские рассказы Чермного (Чермана). Рисовал илл<юстрации> для «Бежина луга».
Работал в Русском музее. Там — горячка: готовятся к открытию Карт. галереи в субботу 4 ноября. Передвигают статуи, развешивают картины, подбирают рамы, окантовывают рисунки, чинят витрины — «столпотворение вавилонское»! Мы с Д. И. Митрохиным просмотрели около 1500 рисунков «русского Энгра» князя Гагарина. Что за чудный мастер, много его работ отобрали для экспозиции. Просмотрели рисунки Петрова (ХVIII в.) — отличный рисовальщик, необычайный труженик, не подберу другого слова. Его рисунки au trait{96} поистине китайский труд, тонкость и детализация изумительные.
Без меня ко мне заходил Г. С. Верейский. Он был у Бор<иса> Мих<айловича> — говорит, что как будто он духовно был в этот раз бодрее (м<ежду> пр<очим>, Б. М. нравится моя линогравюра — С. Т. Коненков).
Затем был В. К. Охочинский (также в мое отсутствие), принес мне № 9 «Среди коллекционеров» и просил зайти к нему в среду, сообщил, что я избран в кружок экслибристов.
Окончил III главу книги о Б. М. Кустодиеве и написал IV (окончил в 5 часов ночи).
У Тамочки есть аквариум с 7 карасями и голышом…
Счастливый день! Работал в Русском музее, узнал от Байкеева, который был в Эрмитаже, что Оля вернулась с каторги… Ни о чем думать не мог больше, а работы там масса. П. И. Нерадовский настаивает, чтобы к субботе были готовы хотя бы за ХVIII в. рисунки, а у нас, что называется, еще и «конь не валялся»!
В 5 часов поехал к Оле, трамвай не шел, а полз — хотелось колотить в шею вагоновожатого. От трама до дому бегом. Увидел, наконец, ее, милую. Выглядит хорошо. Говорили много, много. Дантов ад не может сравниться с ее страданиями! Бедная! Она освобождена по приговору вчистую, оправдана… Приговор от 16 сентября ей объявлен 27 окт<ября>, а 28<-го> она уже выехала из Архангельска в Петербург, приехала вчера, 30 октября!
Вернулся домой поздно.