Был утром в Русском музее, беседовал с П. И. Нерадовским относительно скульптур, переданных в Русский музей вдовой скульптора Позена (ей до сих пор не дано ответа).
В Эрмитаже Ф. Л. Эрнст подал заявление о передаче в музей старого Киева акварели Grothe (1850-х годов), находящейся на хранении в Эрмитаже. М. Д. Философов обещал благоприятное разрешение этой просьбы.
Вели обычную беседу — говорили о людях талантливых, одаренных, которые в жизни блещут, но не оставляют реальных следов для потомства (напр<имер>, Станкевич). Я говорил, что есть люди, которые из своей личности делают художественное произведение. Ст<епан> Петр<ович>, между прочим, назвал В. А. Серова — Сальери — человек он был очень способный и талантливый, но страшно завистливый, другие таланты его раздражали, вызывали мучительную зависть…
Приехал Жорж, которого я мельком видел. Условились, что я зайду к Ф. Ф. Нотгафту, куда он принесет свои летние работы.
Наскоро пообедав, поехал к Нотгафту и смотрел работы Жоржа Верейского. Великолепны его рисунки карандашом. Чудесно ему удались рисунки деревенского базара; акварели стали технически значительно выше.
Вместе с Ф. Ф. прошли в Русский музей на заседание О<бщест>ва любителей художественной книги. Там все накинулись на меня со всякими делами — началась обычная городская горячка и «беличье колесо».
Я получил письмо от И. И. Лазаревского. Он мою статью о Нарбуте поместит в книгу «Венок Нарбуту», сам обещает приехать около 5–8 сентября.
Вечером к нам приехала мама и заходила Ксенушка, показывала фотографические отпечатки со Светикиной композиции «Св. София» и рисунка «Разбитое зеркало».
Был в Эрмитаже, показывал свои рисунки товарищам по отделению, по-видимому, понравились. Жорж приносил свои работы и показывал их Степану Петровичу. Говорили о том, что когда после долгого перерыва попадаешь на природу, и в особенности в новые места, и начинаешь работать с натуры, то, обыкновенно, теряешься в выборе мотивов, робеешь и не улавливаешь характер местности. Нужен известный промежуток времени, чтобы «всосаться» в окружающее и начать схватывать его суть, синтезировать… Это замечают на себе Ст<епан> П<етрович>, Жорж и я. Жорж сказал, что Бор<ис> Мих<айлович>, наоборот, ценит выше всего первое впечатление, которое сильнее всего западает в душу, и наиболее удачные произведения (с натуры) у него выходят сделанные в начале. Стип говорит, что есть такие люди с острым глазом, которые обладают такой остротой взгляда, но они большая редкость. В большинстве же случаев для успеха и совершенства этюдов с натуры нужно «вживание».
Награвировал на дереве свой рисунок «Ковка лошади». Весь день провел дома.
Утром сделал отпечаток 1<-e> état новой гравюры. Из Эрмитажа прошел к Б. М. Кустодиеву. Он очень плохо выглядит, тепература все время возвышенная; доктора приписывают это пролежням и 2-м нарывам на «сиденье». Рассматривали подаренную мне Ф. Ф. Нотгафтом только что вышедшую в «Аквилоне» книгу «Три рассказа» Анри де Ренье с рисунками Д. Д. Бушена. Б. М. очень ее не одобрил — находит подражания слишком беззастенчивыми, а сами рисунки пустыми и просто плохо нарисованными. Действительно, прототипы: Алек<сандр> Бенуа, Сомов, Лансере (и даже Добужинский) слишком ярко чувствуются, и притом, по словам Б<ориса> М<ихайлови>ча, все это «хуже оригиналов», а следовательно, никому не нужно. Рассматривали мастерские рисунки пером H. Kley. Лето в Сестрорецке Б. М. провел очень плачевно. С натуры совсем не работал, тамошняя природа и антураж его удручали. Сейчас взялся за роспись ресторана-кабаре «Не грусти» где-то на Троицкой. Надо изобразить «нечто веселое», изобильное — груды яств и т. д. Кира с Кокой Бенуа работают сейчас над декорациями к «Посаднику» по эскизам Б<ориса> М<ихайлови>ча. Местные maitre’ы вроде Шильдкнехта вставляют им палки в колеса.
Ирина Б. К. была сегодня у Ю. М. Юрьева, у которого будет учиться драматическому искусству.
Говорили с Б. М. о нашей книге. Между прочим, вспоминал он о том, что в детстве у них была любимая гладильная доска, которая им служила то трапецией, то канатом (впечатления цирка) и т. д.
Б. М. хочет продавать свою усадьбу «Хутор» в Костромской губернии какому-то агроному, обратившемуся к нему с письмом по этому вопросу.
В Эрмитаже занимался рисунками Калло. Заходил в Русский музей повидаться с Д. И. Митрохиным. Ученый секретарь Н. П. Черепнин стал меня убеждать взять обратно свое прошение об отставке — разъяснил все недоразумения, и я решил, уйдя из Академии, принять место помощника хранителя Р<усского> м<узея>. Зашел к П. И. Нерадовскому, где был Д. И. Митрохин, и сообщил им эту новость, по-видимому, к их удовольствию.
Заходил с Д. И. в магазин Севпечати (б. «Вечернее время»), где я купил себе № 1 «Печать и революция» и «Импрессионизм и экспрессионизм в Германии» Оскара Вайцеля.
Получил письмо от А. А. Сидорова — просит приобрести для Музея из<образительного> иск<усства> рисунок В. Д. Замирайло.
Жорж Верейский был вчера у Кустодиева, который очень плохо себя чувствует. Были доктора; сегодня ему делают операцию нарывов и потому его уложили в постель.
Д. И. Митрохин очень метко назвал (определил) Д. Д. Бушена как Geschmakkünstler’a, т. е. такого, достоинства произведений которого определяются не внутренним процессом развития, а тем, что он имеет вкус и окружен хорошими образцами.
Жорж сообщил мне, что давно уже, года чуть ли не 4 тому назад, Б. М. Кустодиев подарил ему кусок полотна для живописи; полотно это пролежало у него, и он не заглядывал в пакет, теперь он развернул его и обнаружил начатый Б. М. портрет архитектора Щусева. Ему пришла мысль отдать этот портрет мне в обмен на кусок полотна, на что я, конечно, с удовольствием согласился.
Жорж подарил мне отрывок одного № «Искусства и художественной промышленности» с ксилографией В. В. Матэ «Толстой в рабочем кабинете».
Я первый раз был на очередной среде в «Мире искусства» (у Ф. Ф. Нотгафта). Были: Жорж, Браз, А. П. Остроумова-Лебедева, Кругликова, Нерадовский, Митрохин, Замирайло, Чехонин, Гауш, Лансере Е. Е., Н. Э. Радлов и я. Зашел разговор о выставке, которую наметили устроить на Пасхе в помещении О<бщест>ва поощрения художеств.
Радлов сообщил об очередном скандале в Академии художеств, на почве приемно-испытательной комиссии. Тырса, основываясь на чьих-то директивах, «отводит» избранных членов и назначает по своему усмотрению.
Завязался интересный разговор о графике и живописи. Большинство стало на определении графики как «книжной графики», а сам посебе этот термин влечет за собой огромную путаницу.
На обратном пути П. И. Нерадовский затащил меня в музей и показал мне новую окраску зал музея и вкратце наметил принципы развески. Раскраска очень удачна в общем, а о развеске, пока ее нет, судить трудновато, — как будто выходит гладко.
Эрмитажная сенсация. Одна из вальдгауеровских амазонок — Николаева (египтолог) вчера взяла приз на скачках в Коломягах (sic!).
Было заседание Гравюрного отделения. С. П. Яремичем внесено очень важное предложение составить путеводитель по Гравюрному отделению. Образована комиссия для выработки плана этого издания, куда вошли Жорж Верейский, Е. Г. Лисенков, М. В. Доброклонский и я. По мысли С<тепана> П<етрови>ча, это должна быть краткая история гравюры (со включением и русской) и литографии размеров листов в 8 с 40 репродукциями.
После заседания — обычные разговоры. Как всегда, колоритен Стип. Речь зашла о гуашах Blarenberg’a: «Воля ваша — они плохи. Дрянь! Мы можем говорить об этом откровенно, т. к. нет верховного начальства, Алекс<андра> Бенуа». Разругал исполнение неба. Но зато в некоторых частях нашел мастерство неподражаемое и совершенное. Указал на снасти судов, где и прямые и кривые линии проведены от руки с изумительной легкостью и непогрешимостью. К слову, перешли к вопросу о линейке (Анненков) — никогда линия прямая, проведенная по линейке, не может сравниться с такой же, сделанной свободной рукой. Всегда первая суха, мертва, а вторая полна жизни. Борис Конст<антинович> <Веселовский> вспомнил своего академического друга Фединьку Чагина (архитектора), который никогда не делал своих чертежей по линейке; он пользовался ею, но всегда вел лишь около линейки. Ни одного чертежа им не сделано путем черчения с линейкой (прикосновением), а он, между прочим, получил 1-ю премию за свой чертеж Миланского собора.
Ф. Ф. Нотгафт приносил показать только что исполненные у Голике и Вильборг оттиски фотолитографий с акварелей Ал<ександра> Ник<олаевича> Бенуа (Версаль) для альбома, издаваемого «Аквилоном». Вышло превосходно.
Мне надо было разменять 100 «лимонов» (жалов<анье> и «золот<ой> дождь»), и я побрел по книжным магазинам, накупил на сумму свыше 20 м<иллионов> р. Между прочим, купил Rosenthal — «La Gravure», Крес <нрзб> Tiepolo, J. F. Millet (Les grands artistes); Вибера «Научные сведения по живописи», Mauve (илл<юстрации>), Подмосковное (с обл<ожкой> А. И. Кравченко), «Самарканд и Ташкент» худ<ожника> А. Нюренберга, Бакушинского «Художественное творчество и воспитание».
Один из руководителей издательства «Мысль» — Лев Владимирович Вольфсон пригласил меня принять участие в издательстве в качестве заведующего художественной частью и просил зайти для переговоров в редакцию.
С Ф. Ф. Нотгафтом говорили о моих иллюстрациях в «Запискам охотника» Тургенева.
Вольфсон сообщил мне, что изд<ательст>ву «Мысль» Чечулин сдал рукопись свою о Дюрéре (ударение моего собеседника!).
Получил паек в Доме ученых. Получил от Жоржа холст с начатым Б. М. Кустодиевым портретом архитектора Щусева.
На заседание О<бщест>ва любителей художеств<енной> книги не попал. Читал «Записки охотника».
В Эрмитаже в 12 часов принимал участие в комиссии по выработке плана и пр<очего?> путеводителя по эрмитажному собранию гравюр. Работали 2 ½ часа и пришли ко многим интересным выводам, которые я вечером дома изложил в журнале нашего заседания. Прошелся с Жоржем Верейским; он собирается завтра приступить к работе масл<яными> красками этюда из окна своей квартиры на Вас<ильевском> остр<ове>. Я купил себе «Записки охотника»; встретился с Е. С. Михайловым, от которого узнал, что приехал Ив<ан> Ив<анович> Лазаревский.
Заходил В. К. Охочинский, принесший мне № 7/8 «Среди коллекционеров» и пригласивший меня к себе завтра к 7 часам; будет И. И. Лазаревский.
Приходил Жорж Верейский, которого я снабдил мастихином, палитрой и кистями. Показывал ему мои летние этюды, которые ему очень понравились.
Ввиду болезни жены нашего управдома Петрова я временно вступил в исполнение его обязанностей.
Вечером приходил сын П. П. Барышникова и приносил литографии (костюмы), среди них довольно много листов Gavarni (travestissements){89}, Deveria и др.
Погода испортилась: серо, дождь и уныние! Дежурил в Картинной галерее Эрмитажа. Вечером был у В. К. Охочинского, где познакомился с только что приехавшим Ив. Ив. Лазаревским (издателем «Среди коллекционеров»). Он выразил мне свою благодарность за участие в журнале, доброе к нему отношение и т. д., долго и с чувством жал и тряс мою руку. Он имеет очень упитанный вид нэпмана и «буржуя». Показывал только что вышедшую книгу «Государственный фарфоровый завод» (текст Э. Ф. Голлербаха). Издана книга роскошно, с трехцветками (правда, очень неважными), присутствующие их критиковали сильно. Но Ив<ан> Ив<анович> разъяснил причины этой неудовлетворительности. Она, конечно, в страшном падении техники, отсутствии материалов и пр. Так, например, во всей Москве нельзя было сыскать ни клочка резины, необходимой для этого способа. Помог «счастливый» случай — лопнула внутренняя шина у велосипеда его сына. Это подало ему (Ив<ану> Ив<ановичу>) мысль использовать ее для трехцветок. Сказано — сделано, но резина оказалась грубой, тогда ее почистили шкуркой, погладили, и только благодаря этому удалось «соорудить» трехцветки.
За чаем завязался общий разговор собравшихся сотрудников с Ив<аном> Ив<ановичем> Лаз<аревски>м о журнале. Общий голос был сочувственный. Было выражено пожелание, чтобы был расширен отдел информации о заграничных художественных и научно-художественных журналах и книгах, коих мы, бедные петербуржцы, совсем не видим. В остальном мы все просили не суживать программы журнала, считая сложившийся его тип очень удачным и удовлетворяющим запросы читателя.
С. В. Чехонин принес свой рисунок издательского знака «Среди коллекционеров» — знак очень удачный, но в тексте, как и на последней (неудачной) обложке журнала, выделено слово «среди». Ив<ан> Ив<анович> сообщил, что с будущего № журнал получает новую и на этот раз постоянную (?!) обложку, очень удачно и красиво скомпонованную совсем молодым, никому не известным художником … Он же сделал для журнала еще одну виньетку, и тоже очень красивую, по словам Ив<ана> Ив<ановича>, работает он в стиле Нарбута. Забавно будет посмотреть.
Жорж сегодня начал картину масляными красками. Ф. Ф. Нотгафт видел сегодня Б. М. Кустодиева. Операция прошла удачно, но чувствует он себя плохо, т. к. ему предписано лежать в постели, а иногда у него сильно болит рука.
Ив<ан> Ив<анович> рассказывал о строгостях цензуры. Так, не пропущена статья П. П. Вейнера об изданиях «Аквилона», потому что он там отстаивает желательность, с его точки зрения, издания классиков… по старой орфографии. Статья Адарюкова о Лихачеве как исследователе истории русского дворянства возвращена редакции перечеркнутой с надписью цензора: «Ни к чему!»
Ив<ан> Ив<анович> просил меня написать ему к среде-четвергу дополнение к письму моему для № 9 и передать при свидании у Жоржа В<ерейского>, где он будет смотреть его летние работы. В одном из ближайших №№ журнала будет портрет К. А. Сомова, литографированный Г. С. Верейским. Ив<ан> Ив<анович> просил меня написать текст о Сомове-коллеционере.
Рассматривали сборник гравюр на дереве и литографий «Москва — конгрессу III Интернационала». Они исполнены группой художников Строгановского училища, и среди них есть очень недурные листы, как по замыслу, так и по техническому выражению.
По словам А. А. Сидорова (переданным Лазаревским), в Москве музейные деятели, писатели по искусству, — искусствоведы (?!), а в Питере — искусстволюбы.
Суеверие Вл<адислава> Кр<ескентьевича> Лукомского. Сидим — беседуем. Входит Ев<гений> Сер<геевич> Михайлов, и вдруг слышится радостный шепот с облегченным вздохом: «14 человек, 14 человек…» Оказывается, он подсчитал сидящих за столом, и их оказалось до прихода Е. С. М<ихайлова> — 13 человек. Это его, по-видимому, угнетало.
В Эрмитаже в 12 часов было заседание Галерейного совещания с участием П. К. Степанова. Речь шла о реставрации знаментитого «Вакха» Караваджо. Петр Клавдиевич отметил наиболее ответственные места картины (для реставрации), изложил вкратце принципы предлагаемого способа. После очистки от зашпаклевок картина покрывается демаровым лаком. Затем, на выпадах делается покрытие лаковыми красками локальным тоном (светлее окружающего) и затем сверх этого производятся записи акварелью на вишневом клею. Преимущества этого способа — легкость удаления записей: акв<арельный> слой водой, лаковый чистым скипидаром. Возникли некоторые вопросы и прения, в которых при особом мнении остался Л. П. Альбрехт (возражал против вишневого клея). Решено не откладывать реставрации, произвести ее теперь же, так как дальше «держать под спудом» эту замечательную картину в таком руинообразном виде нельзя.
Б. К. Веселовский, Жорж и я говорили о юсуповском собрании. Б<орис> Конст<антинович> упоминал о чудесных Грезах из этого собрания (дети Юсупова), говорил, что у Юсупова были письма самого Греза по поводу этих портретов, удостоверяющих их аутентичность. Интересно, сохранились ли они?!
Из Эрмитажа прошли в ОПХ, получил от Ив<ана> Мих<айловича> «Каталог эрмитажной выставки примитивов» и посетил Выставку Общины художников, которая меня неожиданно очень порадовала. Много есть положительного. В центре Филонов и Френц. Отличный отдел графики и фарфора. Имел продолжительный разговор «по душам» с Тихоном Пав<ловичем> Чернышевым. Изливал мне свои сетования на «критиков», между прочим, на П. Ростовцева, который расхвалил картины Бродского, Воинова (мои) и Замирайло, каковых нет на выставке (sic!). (Дал мне черновик своей статьи в «Посл<едних> новостях».) Тихон Павл<ович> лелеет мысль устроить «помпезную» выставку, где были бы представлены все течения, и затем двинуть ее за границу. Грозит мне присутствие еще на одном заседании по вопросу о создании такой выставки.
Встретил Вл<адимира> К<онстантиновича> Охочинского. Прошлись с ним по магазинам, разговорились с ним о «гранях» и «сезонных» окрасках некоторых лиц, в том числе художников. Вот несколько таких штрихов.
Вспоминали С. Ю. Судейкина, который в 1912 г. говорил, что если бы при нем «вешали революционеров», он улыбался бы, а в 1917 г., после переворота, стал говорить, что мы — народ земли, нам не нужны ядра и штыки etc. … На него напал панический страх, почти мания преследования (причина тому — его фамилия). Он лежал в госпитале и просил его не навещать, когда к нему пришла его жена, он выругался и изрек: «Даже умереть спокойно не дадут!»
Г. И. Нарбут, рисовавший гербы, патриотические эмблемы, после переворота ходил и руководил сбиванием и снятием орлов с аптек и т. д. (от М. В. Д<обужинского>). Его брат, Влад<имир> Нарбут, перенесший разгром б. усадьбы, когда все мужчины были убиты, а он сам, получив 14 штыковых ран, скрылся, — ныне в Харькове сделался комм<унистом> и проповедует крайние положения.
С. В. Чехонин тоже проповедовал, что надо все музеи раздать народу, что, мол, он лучше сохранит, чем музеи, а если и уничтожит «старое», то мы (?!) создадим новые, уже вечные ценности… а когда Белуха, увидев у него чудесную батенинскую чашку, всю склеенную из осколков, спросил, почему она в таком виде, то он, послав нелестные эпитеты рабочим фарф<орового> завода, сказал, что ее разбили они, да еще не вернули блюдца (он давал чашку на завод для образца). На вопрос, как же примирить его теорию с действительностью, С. В. ответил, что «это исключение».
Был в Эрмитаже, в Русском музее и в Доме ученых. Вечером присутствовал на заседании уполномоченных в Доме ученых. Начал писать статью о 5-й выставке Общины художников для «Среди коллекционеров».
В Эрмитаже состоялось 2-е заседание по изданию Путеводителя по отделению гравюр. Жорж рассказывал, что вчера в семейном кругу Ел<ена> Ник<олаевна> прочла вслух статью Голлербаха в «Среди коллекционеров» о Жорже. Сенсация полная, так как к достоинствам искусства Жоржа Кареевы относятся с недоверием и скептицизмом. Константин — тот разинул рот и не закрывал его до конца чтения, а потом спросил, о каком это альбоме идет речь (он даже этого не знал); а Ник<олай> Ив<анович> спросил: «Почему здесь не говорится о других (?) картинах?» Одним словом, эффект был полный.
С. М. Зарудный изрек замечательный приговор о рисунках Д. Д. Бушена к Анри де Ренье: «Вы хорошо смотрели рисунки Бушена? На них очень тонко и точно подчеркнуты некоторые „детали“, говорящие о поле изображенных лиц (мальчики), а лица всюду странным образом напоминают А. С. Боткину?!» Я высказал предположение, что лица он срисовал с Таси Боткиной, а «детали» со своих собственных «деталей»!
Вместе с Жоржем заходили к Ф. Ф. Нотгафту (собрание членов «Мира искусства» пришлось пропустить). Жорж получил от Ф. Ф. в подарок только что присланную из заграницы книжку Friedländer’a «Die Litographie».
Затем проехали в Жоржу, где я познакомился с его сыновьями. Милые ребята. Пообедали, затем Жорж показывал много своих рисунков самого раннего времени, начиная с 1902 года. Некоторые из них очень широко и свободно исполнены. Есть рисунки заграничные (Вена и др.), хотя их очень немного. Это был период упадка сил, неуверенности в себе, в своем призвании. Таков, например, портрет его дяди, читающего у окна гостиницы: он освещен из комнаты, а улица тонет во мраке. Подписывался он тогда М. Г. (т. е. Георгий Марков) — его тогдашний эмигрантский псевдоним по фальшивому паспорту. Интересен рисунок, портрет его бабушки, сделанный им в один из самых мрачных периодов, когда он страдал неврастенией, совсем забросил работу. А тут он как-то пришел от доктора ободренный, с приливом энергии и сделал очень неплохой портрет бабушки в профиль. Ел<ена> Ник<олаевна> показала ее коллекцию семейных рисунков Жоржа с нее и детей, среди них есть очень хорошие. Масса зарисовок Орика, когда ему было несколько дней-недель.
Пришел И. И. Лазаревский, которому Жорж показывал свои летние работы. Ив<ан> Ив<анович> говорит, что он поражен и ничего подобного не ожидал. Ив<ан> Ив<анович> очень много рассказывал о своей «одиссее», как 24 дня он ожидал смерти и пр.
Ал<ексей> Ил<ьич> Кравченко живет сейчас в б<ывшем> Юсуповском имении Архангельское. Устроился там очень просто. Отрекомендовался коменданту и получил две дивные комнаты во дворце. Видел, как по парку там гуляет <нрзб> наш Иван Т. <нрзб>; два лакея впереди и 2 позади.
Орик Верейский, не задумываясь долго, нарисовал мне портрет мой и Жоржа. Жорж подарил мне альбом A. Rethel «Auch ein Totentanz».
В Доме ученых встретил Юлию Евстафьевну с Ириной. Она сообщила мне, что здоровье Бориса Михайловича лучше. Заживление ран после операции, на которое доктор полагал 3 недели, уже почти закончилось (в 1½ недели). Все-таки могучая натура у Бориса Михайловича.
Борис Константинович Веселовский продал мне т. 1 «Oeuvre Charlet».
Получил от скульптора Троупянского почетный билет на 1-ю Выс-тавку скульптуры в Академии художеств (вернисаж в воскресенье). С устройством выставки проделана титаническая работа. Отмечается отсутствие скульптур Матвеева и Шервуда. Опять личные и партийно-художественные раздоры! Чернышев мне рассказал недавно о таком же постыдном бегстве от общего дела Александра Маковского.
Закончил статью о Выставке Общества для «Среди коллекционеров». Эти дни после монографии о Corot читаю монографию о J. F. Millet.
От П. П. Барышникова получил литографии Gavarni, Deveria etc.
Неудачно ходил в АRA и не получил посылки. Погода отчаянная.
Сдал уезжающему сегодня в Москву И. И. Лазаревскому статью о выставке Общины (в черновике). Дежурил ночью в Эрмитаже.
Читал биографию J. F. Millet. Вечером в семейном кругу читал «Свистулькина» Д. В. Григоровича.
Был на вернисаже 1-й Выставки скульптуры в Академии художеств, где познакомился со скульпторами Манизером и Ивановым (представил Троупянский). Описанию выставки посвящу особую статью в «Среди коллекционеров».
Подготовил рисунок для гравюры «Сапожник».
Заходил в Русский музей, занес Д. И. Митрохину мои гравюры для передачи Т. П. Чернышеву для выставки Общины х-в в Народном доме. Просмотрел часть ксилографий В. В. Матэ (репродукции). Видел Э. Ф. Голлербаха, который просил на этой неделе к концу доставить статьи для «Аргонавтов».
В Эрмитаже беседовал с С. П. Яремичем о путеводителе, он назначил заседание на четверг 21-го в 1 ч. дня. С. П. затащил меня к С. Н. Т<ройницкому>, где он хозяйничает по-холостяцки, т. к. С. Н. в Москве, а М<арфа> Андр<еевна> в деревне. Показывал свое новое приобретение на 100 млн р. — эскиз К. Брюллова к портрету 2-х вел<иких> княжон на балконе (оригинал в Русском музее). Видел его летние работы акварелью «Нева на Биржу от Иорданского подъезда» и «Из окна Тройницких на крепость» (обе не закончены). Чудесные вещи по блеску акварельной техники. Еще наброски акварелью (женские фигурки) тоже очаровательные.
Для «Среди коллекционеров» Ст<епан> П<етрович> хочет написать статью об Александре Иванове.
В Русском музее просмотрел гравюры В. В. Матэ. Собрание довольно мизерное, далеко не исчерпывающее В. В. Матэ как гравера. Как курьез отмечу, что в указателе (карт<очный> каталог) многие персонажи значатся под скромным и безобидным называнием «Портрет неизвестного», тогда как на самом деле изображены весьма небезызвестные лица, напр. Третьяков, Беляев, мать Гоголя etc.
Было заседание, благодаренье богу! довольно краткое. 24 сентября предположено открытие 1-го отделения Карт<инной> галереи (т. е. иконный отдел).
Заболел С. В. Чехонин (восп<аление> слепой кишки — растрясло в автомобиле при поездке на Фарфоровый завод), Ф. Ф. Гесс — сыпняк и у В. М. Конашевича брюшной тиф.
Вечером закончил резьбу по дереву гравюры моей «Сапожник» и отпечатал.
Утром ко мне приходил художник Влад<имир> Ник<олаевич> Левитский с предложением от издательства «Творчество» (Абрамов) принять участие в журнале «Русское искусство», котрый будет издаваться чуть ли не на 4-х языках (!). Я отклонил участие в отделе хроники и информации, направив к Е. Г. Лисенкову, но взял на себя статьи по общим вопросам. Для начала согласился написать статьи о новых течениях в иллюстрации, обязавшись приготовить ее к концу будущей недели. (Получил аванс 25 мил<лионов> р. Гонорар за лист — 100 мил<лионов> р.) Вл<адимир> Ник<олаевич> рассказывал мне, как ему приходилось много работать в Уфе, куда он был послан Наркомпросом. Там ему приходилось исполнять множество амплуа и быть начальством самому себе. Распоряжаться миллиардными кредитами, но с ответственностью за каждую копейку, участвовать во множестве заседаний (иногда по 2–3 раза в день!) и т. д.
По дороге в Эрмитаж заходил в книжные магазины, купил издание «Революционная Москва — III Конгрессу Комм<унистического> интернационала», а в магазине Дома искусств гравюру Bellange «Три св. девы». Видел новые книги с ксило- и линогравюрами: Графика, вып. 1, М., 1922, Издание графических мастерских Пролеткульта; пьесу Григорьева «Одуванчики» (изд<ательство> «Поморье». М., 1922). В Эрмитаже узнал, что завтра в 12 часов представители Отд<еления> охраны будут смотреть собрание гравюр Орлова.
Разговаривал с Е. Г. Лисенковым о журнале «Русское искусство», он согласен писать хронику. Для «Мысли» предлагает уже готовую свою работу о Флаксмане.
Вместе со Ст<епаном> Петр<овичем> Яремичем пошли к Ф. Ф. Нотгафту. По дороге встретились с приехавшим из Москвы М. В. Добужинским. Москва — шумная, грязная и пьяная — вино в каждом доме, пьют изрядно. М. В. не отдохнул, но зато поработал. Много портретировал (среди артистов Художественного театра и других).
Пришел В. Д. Замирайло. Недавно сделал для кого-то «эротическую» акварель — не решился даже передать ее содержание, назвав ее «хирургической операцией»(?!). Затем пришел Машков, с которым М. В. и Ф. Ф. удалились для беседы по вопросу о присоединении москвичей к петербургской группе «Мира искусства». Явились Д. И. Митрохин, К. А. Сомов, П. И. Нерадовский и О. Э. Браз. Браз пишет сейчас свой автопортрет в рост (почти закончил); я сообщил К. А. Сомову о желании И. И. Лазаревского иметь при портрете Г. С. Верейского статью о нем как о коллекционере; но К. А. отклонил эту идею, находя ее не «ко времени». Эта статья могла бы зафиксировать самым нежелательным образом его как коллекционера, со всеми последствиями (налогами, регистрациями и проч.); советовал мне изъять у Бродского мою статью, которую я ему дал в прошлом году для предполагаемого журнала «Искусство» и так и не увидевшую света (а она ему очень в свое время понравилась). П. И. Нерадовский сказал, что декрет о налоге на собрания худож<ественных> произведений не коснется художников, т. к. в их владении они будут рассматриваться как подсобный материал для их искусства (?).
Ф. Ф. Нотгафт сообщил, что на улицах расклеены широковещательные афиши об открывающемся трактире «Ягодка» на Троицкой улице, помещение коего расписано по эскизам и под наблюдением Б. М. Кустодиева (!). (Идя домой, я сам видел этот плакат с большим чайником, напечатан красной краской, причем имя Б. М. Кустодиева напечатано крупным шрифтом.)
К. А. Сомов недоволен своим портретом, сделанным Г. С. Верейским для «Среди коллекционеров», и наиболее удачными считает два из его альбома литографий — маленький и профильный. Считает, что когда Жорж делает скоро, в один-два сеанса, то у него выходит всегда гораздо удачнее.
Вскоре мы все перешли в гостиную, где обычно происходят заседания «Мира искусства». В качестве гостя присутствовал Илья Машков. Он сейчас живет у Шимановского в Москве, написал его портрет. Очень враждебно настроен против «левых», говорит, что все теории пережеваны и изжиты, Кончаловский работает над реалистическими пейзажами.
Тон его по отношению к «Миру искусства» — заискивающий; прощаясь с Ф. Ф. он сказал, что, м<ожет> б<ыть>, уезжая, он пришлет с посыльным свое заявление о желании вступить в члены «Мира искусства». Оказывается, что москвичи жаждут воссоединения с питерской группой (Нестеров, Ульянов, Юон и др.).
Пришло 5 посылок АRA в адрес «М<ира> и<скусства>». Были сделаны несколько предложений (Замирайло) — сжечь их! Отдать Ф. Ф. Н. для наших заседаний, отдать неполучавшим и наиболее нуждающимся. Решено: предоставить их во всяком случае Н. Е. Лансере, З. Е. Серебряковой, Белкину и вдове Арбенина (очень нуждающейся).
К. А. Сомову надо было что-то сообщить наедине В. Д. Замирайло. Тот вдруг изрек: «М. б., на иностранном диалекте, которого я не понимаю?!»
Ф. Ф. принес посмотреть изд<ание> Неймана, посвященное экспрессионизму, Шагалу и Ко, бездарщина определенная.
По уходе Машкова мы просили М. В. Добужинского поделиться с нами своими московскими впечатлениями и художественными сплетнями, что он и сделал. М. В. видел И. Э. Грабаря в качестве отца семейства, у него родилась 1-я дочь Ольга. И. Э., склоняющийся над колыбелькой, — фигура в достаточной мере комическая. П. И. Нерадовский впомнил при этом, как Грабарь, приехавший с женой в СПб. вскоре после женитьбы, в компании отправился осматривать Гатчинский дворец. Пришлось ехать на извозчике ему, П. И. и его жене. Жена Грабаря сидела у него на коленях, и он наотмашь шлепал ее по заднице, приговаривая: «Эх, хорошо! Какой я был дурак, что так долго был противником женитьбы и баб. Эх, хорошо!» (и снова шлепок!).
Затем М. В. рассказал про Малявина. Малявин в прошлом году во-зымел мысль поехать со своей выставкой за границу, виделся и говорил с Лениным, которому очень понравился. (Вы ведь знаете, говорил Грабарь, что Малявин — мужичок!) М<алявин> заручился бумажкой от Совнаркома о выдаче ему его картин из музеев и частных собраний. С этой бумажкой он явился в Третьяковскую галерею с требованием выдать ему его произведения как из самой галереи, так и из переданных на хранение. Грабарь ему категорически и энергично отказал, написав мотивированную бумагу в Совнарком, где развивал слудующие доводы. Лишение (хотя бы на время) музеев картин одного художника вовсе не в интересах масс зрителей и посетителей музеев и, во всяком случае, не в духе времени. Что же касается выдач из частных коллекций, то Г. предвидит возможность судебных процессов за границей, вплоть до изъятия картин их собственниками. Это возымело свое действие, и разрешение было взято обратно.
Затем М. В. рассказывал про невероятно чудовищную постановку «Кармен» (кажется, у Зимина). Декорации футуристические, костюмы фантастические. Масса красного цвета, который, кстати, совсем не характерен для Испании, страсти, которую скорее надо назвать неким медицинским термином (бешенство матки), хоть отбавляй. «Это не Испания, не Мексика, а что-то еще более южное». Особенно отличалась Кармен (Захарова) — невероятно «страстные» взгляды, волнение бедрами и т. д. Оркестр тоже оригинальный, очень мало инструментов, зато чрезвычайно мощный турецкий барабан, покрывающий всё.
О. Э. Браз метко заметил — это «Гвадалквивир на Арбате».
В Москве вообще курьезов не обобраться. Так, например, публика берет билеты на «Оливера Кромвеля» и спрашивает: «А как это по-русски?» Кстати, М. В. сообщил, что в Москве Машкова недолюбливают (очень против).
(Когда был разговор про Шагала, то Машков рассказал, что Ш. пользуется огромным успехом, устраивается 15 его выставок в разных городах, под его портретами подписывается berühmteste russischer Maler{90}, за свои рисунки он берет 1500 фунтов стерлингов (?!) и пр. Уезжая отсюда, покупают картины Шагала в качестве «валюты» и т. д.)
Ф. Ф. сказал, что Машков очень успокоился известием, что Анненков не состоит членом «Мира искусства», причины такой антипатии вскрываются очень легко. Анненков — конкурент Машкова у Шимановского, которого они «обрабатывают» с 2-х флангов.
Говорили про московские кабаре, затем перешли на Н. Н. Евреинова. У О. Э. Браза вырвалось случайно неподражаемое bon mot: «Это тот самый Мейерхольд, который…»
У Ф. Ф. я видел новую книжку о графике Сергея Грузенберга с предисловием А. А. Сидорова.
П. И. <Нерадовский>сообщил, что вышла новая книга Н. Н. Пунина «О современном плакате».
Замечательный человек Борис Михайлович. П. И. Нерадовский навестил его вчера. После операции он еще принужден лежать в постели, но на днях ему пришлось-таки сесть в кресло, чтобы сделать гримы для «Посадника» (кстати, в эту пятницу премьера в Александринке), и в какие-нибудь 3–4 часа он закончил их.
Д. И. Митрохин рассказывал, что Н. Н. Евреинов только что закончил на днях и выпускает в свет книжку «Портретисты». В ней он пишет о художниках, писавших и рисовавших его портреты, проводя мысль, что, работая над портретами, художник, в сущности, рисует всегда самого себя. В книжке много очень интимных подробностей. Так, например, М. В. <Добужинский> говорит, что, мол, он подлец (ласково, конечно!), поместил самые позорные факты из его биографии, т. е. чиновничью службу в Мин<истерстве> путей сообщения, где он служил вместе с Н. Н. Евреиновым. Он поименовывает всех полностью, например начальника отделения и пр.
О. Э. Браз в это воскресенье был на выставке Г. И. Нарбута и поражен величием его искусства, его замечательным вымыслом и техникой. Н<арбут> все время шел вперед, и как бы ни был он разнообразен, всегда видно его лицо. Браз, не зная его лично и, во всяком случае, встречая его лишь мимолетно, приписывает достоинства его искусства его прекрасной душе. Чехонин по сравнению с ним анемичен и «малокровен».
Начал статью о гравере Кравченко для «Аргонавтов».
В Эрмитаже начали проверку собрания гравюр из собрания Орлова.
Вместе с Жоржем прошли к Ф. Ф. Нотгафту. В Эрм<итаже> Ф. Ф. показывал 2 рисунка Черкесова для детской книги, к которой он же пишет текст. Еще одну детскую книжку Ф. Ф. заказал Радакову.
Ст<епан> Петрович серьезно работает акварелью, но ему все не везет: то уберут камни с набережной, то разроют яму — и акварель остатется незаконченной.
Вечером писал статью о А. И. Кравченко.
Приходили Н. А. Сидоров с Серебряковым. Говорили о мене квартирами. Ему приходится уезжать из Русского музея, а мне въезжать туда. Завтра условились смотреть его квартиру.
Заходил в Русский музей с Кусей смотреть квартиру (№ 4), а затем имел разговор с П. И. Нерадовским и Н. П. Черепниным.
В Эрмитаже узнал страшную весть (от К. В. Тревер, встретив ее на улице), что умер Ф. Ф. Гесс. Его смерть потрясла глубоко всех нас. Молодой (всего 27 лет), талантливый, с живым умом, всегда приветливый, чудный товарищ, казалось, жизнь улыбалась ему, только что сдал весной магистерский экзамен, многое уже сделал в науке, и вдруг все прервалось так чудовищно — нелепо! А как жаль его жену и двух премилых малюток!
В половине 7-го был на 1-м заседании отделении гравюры и рисунков в Русском музее. Забавен был Д. И. Митрохин в несвойственной ему роли председателя. Решался вопрос о дальнейших выставках графиков «М<ира> и<скусства>». К январю решено устроить выставку книжной графики Бенуа, Бакста и Сомова (старших графиков «Мира искусства»). Е. Е. Лансере решили выделить в отдельную выставку, затем намечена книжная графика Добужинского, Билибина, Остроумовой-Лебедевой (как гравера на дереве), Митрохина, Чехонина, Чемберса и затем художников, работавших в книге более случайно, но давших интересные достижения, как, например, Яремича, Замирайло, Рериха, Кустодиева. Против устройства выставки Анисфельда и Стеллецкого возражал Д. И.: первый, не заботясь особенно о требованиях книжной графики, пересаживал в книгу свои театрально-декоративные мотивы, а второй — иконописные рисунки.
Возник вопрос о том, не откажется ли Бенуа от устройства своей выставки. Но решено его уговорить, представив ему весь план; без его работ нарушится все построение. А. Н. <Бенуа> признался, что его удручают ужасно его произведения, когда он их видит в музеях: такое тягостное чувство овладело им при посещении Третьяковской галереи. Он боится увидеть себя собранного воедино, хотя это иногда и кажется забавным. А между прочим, в интимном кругу, среди друзей он далеко не прочь извлекать свои папки, рассматривать свои прежние работы, делиться впечатлениями и пр.
Затем возник вопрос, что понимать под термином «книжная графика». Здесь Д. И. сел на своего любимого конька. Он желал бы сузить понятие книжной графики такого рода работами, которые рассчитаны на воспроизведение в цинковом клише, возможно с добавлением 2–3 красок. Иллюстрации, вроде акварелей Лансере к «Хаджи Мурату», он совершенно исключает. Ф. Ф. Нотгафт предложил вопрос о том, куда же отнести тогда сказки, изданные Кнебелем. Ответ — к книжной графике, потому что это случайно, что они исполнены литографским способом, а принцип тот же — черный «скелет», а затем условная раскраска.
На этих выставках предположено, кроме книжного материала (репродукций), выставлять также всякого рода подготовительные рисунки, варианты и пр., чтобы ввести зрителя в «лабораторию» художника книги.
Далее Д. И. Митрохин произнес апологию цинковому клише, обрисовав его генеалогию, имеющую почетных предков — ксилографию, вообще выпуклую печать, ксилографические книги XV в., Альды etc. Мы не можем игнорировать современные методы печати, а именно цинковое клише вполне заменило ксилографию. Нельзя же считать несколько книжек, выпущенных в Москве с деревянными гравюрами, за серьезную попытку убить цинк; в этом звучит некий снобизм. Ведь цинковое клише представляет чудесные возможности, и быстроту, и дешевизну в одно и тоже время!
П. И. Нерадовский внес предложение продолжить в отд<елении> гравюр традиции Е. Е. Рейтерна — собирать первые, пробные оттиски работ современных граверов.
Из музея я поспешил на панихиду по Гессу на 16-ю линию в Александровскую больницу. Народу было много — часовня не могла всех вместить. Тяжкое настроение, тяжкие мысли…
Жорж затащил меня к себе. Просматривали монографию о Моне, которым он сейчас особенно увлекается в связи с работой над своим этюдом маслом, из окна. (Показывал мне, сделано много; он работает на красном подмалевке.) Он продал Глекелю 6 своих летних работ (3 акварели — мост, большую дорогу, мельницу), по 60 миллионов за каждую, т. е. на 360 000 000 р., и очень доволен, т. к. очень нуждается сейчас в деньгах. В сущности, он страшно продешевил!
Утром в Эрмитаже беседовали с Прилежаевой. Тема: о колоссальной гибели произведений искусства.
Она привела несколько примеров. Ей в первый день ее работы в от-деле охраны пришлось быть в Выборгском совдепе и спросить, нет ли чего-нибудь ценного в художественном и историческом отношении. Ей ответили, что ничего нет. Но случайно она обратила внимание на кучу мусора и вытащила оттуда Лейб-кампанскую грамоту с печатью и подписью Елизаветы — чудесной сохранности.
В Доме В. Пашкова (известного главы секты), где помещается парткомитет, ничего почти не осталось, но чудом уцелела библиотека и архив по пашковскому движению. На даче Дурново на Полюстрове, захваченной анархистами, положительно ничего не сохранилось…
В Эрмитаже продолжали работу по проверке собрания гравюр Орлова. Вечером читал детям Д. В. Григоровича «Петербургское шарманщики» и «Соседка». Потом пошли с Кусей в концерт-кабаре в нашем доме. Картина незабываемая, особенно хорош был наш управдом Петров в смокинге и в брюках «клош», целующий «ручки» у дам… Недурен был и вальс.
В 3 часа состоялся вынос тела Ф. Ф. Гесса, народу на выносе было очень много. Погребение состоялось на Волковом лютеранском кладбище.
Ходил в Дом ученых хлопотать о пособии и пайке для вдовы Ф. Ф. Гесса. Исполнял секретарские обязанности в Совете. С. Н. Тройницкий, между прочим, сообщил, что Эрмитажу, м. б., удастся что-нибудь получить от Гохрана, например веер с единственным известным изображением вида дворца Екатерины II в Пелле.
Получил хорошее письмо от Оли. Было заседание Галерейного совещания по вопросу о требовании поляков выдать картины Фрагонара «Поцелуй украдкой» и «Автопортрет» А. ван Гельдера. Образована комиссия по подысканию «эквивалентных» произведений из эрмитажного фонда или из дворцов-музеев.
В Эрмитаже продолжал работу по регистрации коллекции Орлова. Жорж сообщил мне, что М. В. Добужинский был у Кустодиева и говорит, что он все еще лежит и, по-видимому, утомляется очень от посещений, а мне все-таки грустно, что та сутолока и толчея, в которой я верчусь, препятствует мне навестить его.
Был в заседании Художественного отдела Русского музея. Рассматривалось, между прочим, ходатайство А. А. Коровина о выдаче ему части его собрания. Объяснительная записка, составленная А. П. Ивановым, подверглась большой критике, и постановлено ее проредактировать вновь и кое-что изменить.
В музее был Абрамов (издатель из Москвы) и В. Н. Левитский. Абрамов щегольнул совсем уже готовым, но еще не сброшюрованным экземпляром моей книги о Д. И. Митрохине. Издана она действительно роскошно, прекрасная бумага, масса иллюстраций — одним словом, конфетка. Показывал также материалы (трехцветки) для журнала «Русское искусство» и для ряда монографий о русских художниках. Абрамов возобновляет также журнальчик (еженедельный) «Москва» и для 1-го номера очень просил меня уступить ему мою статью о А. И. Кравченко, т. к. в этом номере идут его ксилографии. Между прочим, он мне показывал большую, его же, незаконченную гравюру, которую он работает в Архангельском. Это — шедевр по композиции и по технике выполнения! Я обещал сдать ему эту статью к четвергу (4 часа). Статью о современной иллюстрации я тоже обещал двинуть по возможности скорее. Только бы свалить с плеч навалившийся на меня хлам всяких заседаний, беготни, протоколов, etc., etc.
Вечером был в заседании Кубу, а придя домой, закончил статью о Кравченко-гравере для «Москвы».
В Русском музее познакомился с художником Марком Кирнарским, учеником Е. И. Нарбута, он показывал свои работы, очень совершенные; в них сильно чувствуется «дух» Нарбута. Кирнарский принес довольно много работ Е. И. Нарбута, сделанных им в Киеве. Как они, так и работы Кирнарского определяют какой-то новый и яркий аспект украинского стиля. Кирнарский хочет заняться ксилографией, но он в панике от цен на ксилографические доски (говорят — 1 милл<ион> р. за кв<адратный> дюйм!). К. намерен остаться в Питере, т. к. условия работы и существования в Киеве очень плачевны по сравнению с нашими.
В Эрмитаже снова продолжали работу по регистрации собрания гравюр Орлова (проверили 5 ящиков). Ф. Ф. Нотгафт получил письмо от А. И. Кравченко с перечислением условий издания «Аквилоном» гоголевского «Портрета». В первый момент у Ф. Ф. стали дыбом немногочисленные волосы, но затем он успокоился, когда посмотрел на дату. Дело в том, что, переводя на язык цифр (с золота на бумажки) гонорарные детали, Ф. Ф. получил чудовищную цифру в 3 миллиарда рублей. Оказы-вается, письмо, привезенное Ф. Ф. Абрамовым, было написано, кажется, 9 сентября, а тогда курс золота был ниже вдвое, если не более, чем сейчас, и тогда требования художника вовсе уж не так чрезмерны.
Еще Ф. Ф. получил письмо от Алянского из Берлина. А. удручен зрелищем гниения русской эмиграции. Книги не идут. Эмигранты по вечерам… танцуют в кафе, «чтобы не прослыть дикарями». Если берлинцы танцуют много, то эмигранты вдвое. Танцует и наш «маститый» Андрей Белый и особенно затанцевал с тех пор, как его жена развелась с ним и вышла замуж за Кусикова, которого здесь, в Берлине, называют поэтом … Алянский считает, что посмотреть на все это любопытно, но жить в этой атмосфере кошмарно. Мечтает поскорее вернуться в Россию.
Жорж вчера поздно засиделся у Добужинского, где был художник Радаков, увлекший всех своими рассказами. Рассказчик он увлекательный, бывалый. Говорил про Италию, Париж, про годы своего там учения. В мастерской художника{91} работало много русских, так как из них один Радаков умел изъясняться по-русски, то он и пользовался им как толмачом. Учитель был внушительного вида и вполне, конечно, «европейского» склада, в жакете, с большой холеной бородой, etc. Как-то раз подходит он к какому-то русскому, энергично махающему по рисунку углем, растирающему, подчеркивающему и т. д., он просит Радакова сказать увлекшемуся «гению», что это плохо, что так, мол, он никогда не научится рисовать. Радаков, смягчая несколько форму, передает слова мэтра. На это наш соотечественник огрызается, что, мол, «эти французы ничего не смыслят в искусстве!». И вот несколько лет спустя Радакову на выставке в «Аполлоне» показывают художника, автора выставленных работ. И что же, он видит этого «гордого» русского. Он оказывается Кузьмой Петровым-Водкиным.
Другой случай. В мастерской Герена также Радаков толмачествует. Подходят к холсту «русского Рембрандта» — Беляшина. Мазня отчаянная. Герен потрясен и просит передать, что, вероятно, молодой человек не видел никогда моих работ и если желает, то он приглашает его к себе посмотреть. Беляшин не менее гордо, чем Кузьма, отвечает: «Пусть лучше он ко мне придет и поучится!»
По словам М. В. Добужинского, Радаков живет настоящим Робинзоном. Жена его, француженка, живет у какой-то старушки с тремя кошками, уютом и тишиной, а он где-то на бивуаках. Днем жена приходит к нему, кормит его и пр., а затем рано удаляется, так как старушка ложится рано.
Когда Радаков приехал из Пскова, то прямо с вокзала проехал в театр, где ему надо было что-то ставить.
Вчера Добужинский на Невском давал милостыню нищей старушке и вдруг слышит за собой знакомый бас: «Да хранит вас Бог, добрый барин!» Оглядывается — Радаков; затащил к себе.
В Эрмитаж заходил А. И. Кудрявцев, очень приглашал меня на сегодняшнее заседание группы художников, устраивающих выставку в Аничковском дворце. Срок подачи картин — 10 октября.
Пошел на собрание «Мира искусства» у Ф. Ф. Нотгафта. Спутником моим до Невского был А. А. Ильин. Говорит, что у них в литографии работает М. В. Добужинский, работает на камне виды Петербурга (разрушающегося), по-видимому, с большим увлечением. Много пропускает, но если придет, то не вставая сделает рисунка два сразу.
Собрание было немноголюдное — П. И. Нерадовский, Д. И. Митрохин, Н. Е. Лансере, А. П. Остроумова-Лебедева, Е. С. Кругликова, М. В. Добужинский и я. Ф. Ф. занял нас «юмористикой» — предисловием и статьей Г. Лукомского к каталогу выставки L’art russe в Париже. Французский язык — изумительный, к тому же книга печатана «Геликоном» в Берлине. Давно мы так не хохотали.
М. В. рассказывал про кабаре Пронина в Москве, «прожекты» его, печку в виде фонтана, треугольную комнату, комнату «ночных безумцев» с портретами Гофмана и других, про лампы не на потолке, а на полу (проект в шутку М. В., от которого Пронин пришел в восторг как <от> гениального).
Говорили про московского издателя Солом<она> Абр<амовича> Абрамова, находящегося сейчас здесь. Д. И. Митрохин видел всю его «карьеру» — отдавал должное его уменью приспособиться в самое тяжелое время. Так, в 1918–1919 гг., когда все пухли и мерли от голода, он, как чадолюбивый отец, сумел уговорить А. В. Луначарского дать ему под Москвой ферму. Там он собрал детей «выдающихся способностей к рисованию», уговорил Фалилеева обучать этих детей, сделал из этого «бум-бум» и, конечно, всадил туда и свою семью, благополучно миновав самое тяжелое время. Теперь правительство отказалось субсидировать приют, и все эти дети оказались подброшенными Абрамову, на что он жалуется, но не унывает. Вообще, он оптимист и верит в то, что все образуется.
Всех авторов и художников А. встречает стереотипной фразой — я сам поэт и друг всех поэтов и художников. Вначале он, по словам Д. И. М<итрохина>, читал свои стихи и читал очень плохо. Теперь, по-видимому, эта опасность уже миновала, и он стал значительно солиднее и деловитее, и вместе с тем у него выработались и другие методы разговора.
Е. С. Кругликова показывала свои силуэты писателей. Как всегда, очень и очень слабо, но она нисколько не унывает, жарит по памяти, а иногда и по воображению (?!).
Д. И. жаловался на то, что устал от графики (это он-то!). Ему тяжко разделывать все тонкости. Хотелось бы делать больше композиций, замыслов, а для их реализации иметь своего преданного и умелого гравера-ксилографа. (Только не меня, пожалуйста, дорогой мой, скажу я!)
Д. И. обратил наше внимание на то, что, по словам Кирнарского, Нарбут очень мечтал последнее время заняться ксилографией. Это, по-видимому, совпадает со словами М. В. Добужинского о Нарбуте в его докладе. Между тем С. В. Чехонин отвергает возможность для Нарбута заняться гравюрой (?).
Жуткое впечатление на меня произвел вчера А. Ф. Гауш, которого я пропустил, перечисляя всех бывших на дружеской беседе «Мира искусства». Обворованный, в залатанных брюках своего сына, в сапогах, заштопанных нитками, с изможденным лицом, он произвел на меня впечатление «конченого» человека. Теперь он должен ехать за границу, куда получил разрешение выехать, и питает какие-то надежды на возрождение. Мы рисовали ему картины гниения русской эмиграции, ее распада, отсутствия будущности, но ему, видимо, жаль было расстаться со своей мечтой о воскресении. Говорил, что он многое может делать, что у него есть руки и голова, что он переменил пять карьер (был в отделе охраны памятников, преподавал музыку и хоровое пение, преподавал прикладное искусство (кустарное) в техникуме, предложено ему Школьником работать декорации в театре, и все-таки не сумел «приспособиться».
Был в Эрмитаже, откуда прошел к 4 ч. к Абрамову, с которым имел разговор об участии своем в журналах «Москва» и «Русское искусство», — обещал статьи и хронику (для «Москвы»). Сдал ему свою статью для № 1 «Москвы» об А. И. Кравченко, получив гонорар (50 млн руб.). У Абрамова встретился с М. А. Кузминым — просили Солом<она> Абр<амови>ча компенсации за издание нашей монографии о Митрохине еще на 3-х языках хотя бы предоставлением по 1 экземпляру книги на каждом из этих языков. Обещал. С Вл<адимиром> Ник<олаевичем> Левитским заходил к Радлову, но он еще не вернулся из деревни. Пошутили с его старухой-прислугой, что, мол, во всех газетах пропечатано, что Н. Э. <Радлов> все не возвращается, несмотря на то что ежедневно его ждут кипящие щи. Впечатление огромное!
Вечером бурное заседание Правления дома и ревизия вахтера (растрата!).
В Эрмитаже закончили проверку и подсчет листов из собрания гравюр Орлова. Начал писать хронику для журнала «Москва».
Была Ксенушка, живется ей бедняжке тяжко; исполнив свою миссию к памяти Светика, она хочет удалиться в монастырь.
На первом заседании III отделения Русского музея возник принципиальный вопрос, что считать «книжной графикой» par excellence{92}; по определению Д. И. Митрохина, это все то, что сделано в расчете на цинкографическое клише.
Вчера виделся с А. П. Эйсснером, страшно бедствует, потерял все, работы не может достать и распродает крохи ценностей (вроде валансьен и т. п.). Кольца своего не носит; из-за него на Украине его чуть не убила одна девушка. Но и комик же он! Н. Д. Флиттнер рассказала, что за бутафорский портрет Шамполиона для заседания в Академии наук он пожелал получить 200 золотых рублей по вольному курсу (что сейчас составляет 12 миллиардов рублей!!!), да еще н-ое количество руб. золотом… «за имя» (??!!), по усмотрению заказчиков. Дешево себя ценит! Пожалуй, так и сдохнет на воображаемых грудах золота!
Мы со Стипом нашли, что у него нос стал значительно меньше и, по словам С. П., его былое веселье как рукой сняло!
Вчера М. А. Кузмин сообщил мне, что в берлинской «Новой книге» есть статья Белкина о выставке «Мира искусства», где он очень сочувственно отзывается о моих работах.
В чужом пиру похмелье! Весь день просидел над выписками из домовой книги для перерегистрации граждан нашего дома.