Утром пошел в Русский музей, где закончил работы по устройству выставки Нарбута[941]. Приходил Ф. Ф. Нотгафт, принесший 3 оригинала Г. Нарбута (обложка, титульный лист и виньетка и 2 оттиска) для невышедшей книги L-летие О<бщест>ва Красного Креста (1917 год). (Присланы при письме Н. Лернера.) Любопытная надпись «Георгий Нарбут» (по украин<скому> правопис<анию>!) и «1917 року». П. И. Нерадовский показал мне вновь устроенный «зал Брюллова», где будет в понедельник годичное собрание Музея (хорош зал Иванова и др.)[942].
С Д. И. Митрохиным прошли в магазин Госиздата (Дом Зингера, смотрели новинки кн<ижной> графики)[943]. Я был в засед<ании> комитета О<бщест>ва поощрен<ия> худ<ожеств> — получил альбом Верейского. От Ф. Ф. Нотгафта получил А. А. Фета с рис<унками> Конашевича[944] и 2 ex libris’a — В. И. Анисимова работы Петрова-Водкина и Б. М. Кустодиева.
Получил письмо от И. И. Лазаревского.
Было бурное заседание комитета дома, совместно с Ревизионной комиссией.
Читал «Abr<aham> Bosse»[945].
Написал 1-ю часть своей статьи для «Среди коллекционеров» — о выставке «Мира искусства»[946]. Написал письма А. И. Кравченко, Н. И. Шестопалову и И. И. Лазаревскому.
Дежурил в Кубу. Заходил в Эрмитаж. Вечером съездил к В. К. Охочинскому и сдал ему статью о «Мире искусства», получив в счет гонорара 5 «лимонов».
Из-за дежурства не смог присутствовать на годичном заседании в Русском музее (происходило в новом Брюлловском зале)[947].
Утром, идя в музей, прошелся по Литейному. Купил себе «Ex libris»’ы Алекс<ея> Ильича Кравченко, А. Волынского о Леонардо да Винчи и Дульского — Казан<ский> классицизм в архитектуре[948]. Заходил в главное здание и беседовал с П. И. Нерадовским о предполагаемой мною статье о Нарбуте. Да! в Брюлловском зале… нет «Помпеи»! Среди материалов кладовой оказывается еще много Брюлловых; между прочим, есть отличные штудии голов, на одной из них Старик, маска Лаокоона и портрет Глинки — чудесный! П. И. предполагает его вырезать (тем более что он вверх ногами по отношению к другим головам), по его словам, и И. Е. Репин советовал сделать то же[949]. Во всяком случае, вопрос очень скользкий! Затем поднимутся толки о «вандализме», etc…
Пошел на выставку Нарбута. Вышло очень хорошо! Устроили в рамку фотографические снимки. Заходил Жорж Верейский, которому выставка очень понравилась. Говорили о Нарбуте. Д. И. <Митрохин> рассказал, что свои большие силуэты он делал по тени на стене. Всякого гостя своего он силуэтировал, а затем при помощи пантографа уменьшал, приделывал верх туловища и пр. Его собственную фигуру (в натуру) силуэтировал Шарлемань. Пантографом он очень увлекался, вообще любил всякую машину, технику. При встрече с восторгом говорил, что еще «учесал» один силуэт.
П. И. показал мне 2 плана квартир мне для выбора.
Заходил к Н. Е. Лансере, видел его гравюры (довольно хламские), но среди них есть рисунок Врубеля (не подписан) — «Дом Мамонтова» (interier). Красивый рисунок сангиной[950].
Купил у него за 100 тыс. р. гравюру O. Borgiani из «Библии Рафаэля» — «Иисус Навин останавливает солнце»[951].
В парке и Летнем саду сделал 2 рисунка.
Д. И. Митрохин рассказывал, что Нарбут работал всегда простым стальным пером, которое ему служило очень долго, стачивалось, «отрабатывалось», на него налипала тушь, и он им творил чудеса, мог работать как пером rondo и как самым тончайшим чертежным перышком.
Весь вечер гравировал «Кусю у буржуйки». Сама Куся лежит, больна; дети уехали к бабушке.
Был в Эрмитаже. Во втором часу состоялось ежемесячное заседание Гравюрного отделения. Перед заседанием говорил с Г. С. Верейским. Он сообщил, что у Ф. Ф. Нотгафта возник проект устроить поездку Бориса Мих<айловича> Кустодиева за границу, к Рене Ивановне (в Швейцарию); в семье Кустодиевых это произвело чрезвычайное волнение, принимая во внимание горячее желание Б. М. съездить за границу. Говорили о А. И. Кравченко; оказывается, он был участником «Мира искусства» и Товарищества (в качестве живописца). Он волжанин, есть его ксилографии, виды Волги (воспроизведены в последнем № «Жар-птицы»), по словам Г. С., недурны, но нетипичны. Он учился в Моск<овском> учил<ище> жив<описи> и ваяния, был в Италии и Индии и там исполнил ряд работ. В гравюре — ученик Павлова (в «Жар-птице» есть статья о нем)[952].
Заседание, против ожидания, вышло довольно оживленным. В будущую среду решено заслушать доклады Г. С. Верейского: «О Ливенсе и Кастильоне» и Л. Н. Угловой «Об одном портрете, не описанном у Ровинского». И еще в проекте Б. К. Веселовского «О собрании Кобенцля» и «О Crayons français» Эрмитажа (происходят из того же собрания Кобенцля). Б<орису> Кон<стантиновичу> удалось установить происхождение нескольких эрм<итажных> картин из этого собрания, напр<имер> т<ак> наз<ываемый> портрет Яна Собеского Рембрандта, 2 Остаде (зим<ний> пейзаж). Мы просили написать Б. К. об этом для сборника[953].
Еще он сделает сообщение о рисунке, изображающем празднество, устроенное Екатериной II для Генриха Прусского, о котором она упоминает в своих записках и переписке[954].
Е. Г. Лисенков сообщил об интересной сюите гравюр (13 л<истов>) — без титула, художн<ик> Dürfeld, очаровательно раскрашенных (вероятно, в ХIХ в. акварелью). Это виды Питера и Москвы. У Е<вгения> Гр<игорьевича> возникает ряд вопросов о Dürfeld’e и его работах. По Thieme-Becker’у, он родился в 1775 г., в 1790 г. приехал в Россию. Ни в «Ст<арых> годах», ни в статье Соловьева, на которые ссылается Th<ieme>-B<ecker>, он не нашел сведений. Затем Th<ieme>-B<ecker> говорит о награвированных Dürfeld’ом «6 видах Москвы» (в альбомах больше), а о петербургских видах не упоминает. И наконец, костюмы на этих гравюрах не павловского, а екатерининского времени 1760–1770-х годов, что противоречит данным Th<ieme>—B<ecker> о приезде Dürfeld’а в 1790 г. С. П. <Яремич> высказывает предположение, что он мог фигуры взять с других гравюр, картин или рисунков. Ев<гений> Гр<игорьевич> назвал его гравюры по очарованию быта «предвозвестниками Кустодиева»[955].
Стоит эта сюита 12 милл<оинов> руб.
Степ<ан> Петр<ович> <Яремич> сообщил о появившемся редчайшем альбоме гравюр Пальмквиста, издан всего в 100 экз. (сейчас их появилось 2 экз.)[956]. Стоимость 15 милл<ионов> руб.
Заходил в Русский музей, где видел Д. И. <Митрохина>, Б. Г. Крыжановского и В. К. Лукомского, который обещал еще прислать листы работы Нарбута.
Общее собрание в доме.
Получил письмо от А. А. Сидорова из Москвы — прислал мне свой ксилографический ex libris для А. Ларионова (оккультная библиотека). Вкус композиции невысок, а главное — полное непонимание материала и инструмента, получается вместо деревяшки — цинкография![957]
Расточает мне похвалы за мои статьи, приглашает сотрудничать в «Печати и революции»[958] и предлагает быть почетным научным сотрудником музея при Московском университете. Он собирает рисунки соврем <енных> русских художников и просил моего содействия; хотел бы приобрести Нарбута (sic!)[959]…
Я заканчивал гравюру, начатую вчера, и печатал ее, думаю, что 7-е état уже удовлетворительно.
В Летнем саду утром сделал рисунок при солнечном освещении.
Был в Русском музее. И в музее и в Эрмитаже выдают аванс (задним числом!) за июнь по 12 милл<ионов> на персону, но все 100 и 50 мил<лионов> бумажками с разменом — беда! Затем был в Эрмитаже, а оттуда прошел к Кустодиевым. Бедному Б. М. все плохо, болезнь возвращается, бессонница, третьего дня был жар (39°), возобновились боли в руках, спине и т. д. Застал его за портретом какого-то лысого господина на фоне финского пейзажа[960], прочел ему статью о Передвижной, которая ему понравилась[961].
Недавно у Б. М. был Петров-Водкин, который с «соболезнованием» говорил о том, что выставка «М<ира> и<скусства>» «совсем не имеет успеха ни у критиков, ни в публике (?!)». Б. М. очень раздосадован бесцеремонностью К. С. <Петрова-Водкина>, лезущего на «М<ир> ис<кусст>ва» (который все же дает ему «марку»), а затем цинично смешивающего с грязью своих сотоварищей. К самому Б. М. он относится как бы покровительственно, с сожалением, что, конечно, мол, ты, бедненький, сидишь в своем кресле, ничего не видишь; отстал от века! Твой, мол, портрет Шаляпина слаб, это «литература», пожалуй, лучше «ломки дома»[962], но тоже «литература». Б. М. решительно протестует против того, что у него литература или сюжетность; нет — у него рассказ. Рассказ Б. М. понимает очень широко и глубоко. Рассказ — это то, что чувствует художник, рассказывать могут каждым мазком, каждой формой, рисунком. Рассказ в понимании Б. М. граничит с моим пониманием «композиции». Сюжет — это не то, это Богданов-Бельский! Без капли творчества и живописи.
По словам Б. М., Анненков участвует на Выставке новых течений[963], давши подписку (!) не выставлять больше на «Мире искусства».
За обедом между Б. М. и Мих<аилом> Мих<айловичем> возник спор о подоплеке художественного творчества. Мих<аил> Мих <айлович> отстаивал «инженерскую» точку зрения, что в конечном итоге художниками руководит, как и всеми, стремление «продать картину», получить за нее известный жизненный эквивалент. Б. М. отстаивал совсем другую точку зрения — главным стимулом творчества подлинного художника является внутренняя неумолимая потребность творить. Продажа — это уже явление побочное, вторичное, так сказать; берется редкий случай — заказной портрет, портрет неинтересного лица; и вот Б. М. говорит, что даже в этом случае только на мгновение у него является досада, а затем говорит какой-то внутренний голос долга; он говорит: «Я должен» — т. е. я должен беспристрастно относиться к миру, ибо он весь прекрасен и интересен — для художника не может быть, не должно быть неважного, недостойного. И он начинает работать, воодушевление им овладевает, и мимолетное чувство неохоты, досады проходит, заказа — не чувствуется, его нет, а есть художественная задача.
В этих взглядах вылился весь благородный облик Бориса Михайловича.
(Б. М.): «Под старость у каждого человека пробиваются наружу, в самом его облике, его атавистические черты, лежащие глубоко в его натуре, так, напрмер, аристократ Лев Толстой к старости принял облик русского землепашца. Ст<епан> Петр<ович> Яремич все больше и больше становится чумаком-хохлом; Бенуа сильнее и сильнее смахивает на еврея, а я сам (Б. М.), вероятно, скоро буду совсем походить на какого-нибудь своего предка-дьячка…» На будущей неделе Б. М., вероятно, уедет в Сестрорецк — в санаторий.
Он подарил мне свой портрет, исполненный Георг<ием> Семеновичем (литография)[964].
Днем никуда не пошел, а награвировал свой opus 4 — «Куся читает в кресле» со своего рисунка; отпечатал 1<-е> état и еще поработал; а затем пошел на заседание О<бщест>ва любителей художественной книги. Прочел Д<митрию> Исидоровичу письмо А. А. Сидорова[965]. Он просил ему сообщить, что ничего против него не имеет и «всегда с живейшим интересом следит за его статьями». Сиверс принес мне несколько издател<ьских> знаков и графические украшения Конашевича; Савонько дал мне ex libris раб<оты> худ. Н. Дмитревского (Вологда)[966]. Я. М. Каплан достал членам О<бщест>ва и мне в том числе книгу Die Ostereier, Carlsruhe, 1835, с 6 литографиями, названными Kupfern (sic!)[967].
В. К. Охочинский передал мне № 5–6 «Среди коллекционеров».
В буд<ущую> пятницу, 14.VII, в Доме литераторов Галактионов делает доклад о выставке в Венеции, где Госиздат и вообще русские издания имели потрясающий эффект[968]. Секрет, оказывается, в том, что все те издания для масс, которые мы видим на «подтирочной» бумаге, ужасающе напечатанными, были оттиснуты на лучших сортах бумаги верже, ватмана, меловой! (sic!)
По инициативе нашего президиума образован Комитет выставки детских книг, в который входят Рейнбот, Бенуа, Добужинский, Митрохин и Воинов (первое заседание во вторник в 8 ч. вечера)[969].
Через две недели мой доклад об «элементах книги».
Дома все больны — Куся, Тама и Вадя…
Утром заходил в Русский музей в тщетной надежде получить 12 «лимонов» «аванса» за июнь (!). Д. И. Митрохин получил письмо от Арнштама из Берлина, где он сообщает массу интересных подробностей о берлинской жизни, проходящей «под знаком» всего русского. (Обещал мне дать письмо для извлечения некоторых сведений.)
Пошел в Эрмитаж. Говорил с Л. Н. Угловой о Уэле[970] и статье Leo Zahn в Grapfische Kunste о Калло[971]. С Жоржем пошли к нему, и он был так мил, что отобрал мне комплект лучших оттисков своего альбома. Оттуда прошел в заседание комитета О<бщест>ва поощрения художеств, где решался вопрос о распределении аукционов среди устроителей, решено применить наш старый и испытанный принцип: divide et impera!{86}
Вечером наскреб старой типографской краски и отпечатал свои деревяшки — оттиски получились прекрасные — небо и земля по сравнению со старыми, сделанными масляной краской из тюбика.
Читал книгу Иошио Маркино «Мое детство» — одна из прекраснейших книг, читанных мною за последнее время. Полна аромата примитивной и чистой души человека, не испорченного цивилизацией.
Провел дома. Писал статью для «Среди коллекционеров»[972], написал письмо А. А. Сидорову. Гравировал ор. 5 «Шахматисты» (Вадя и Жоржик Голубев). Читал Иошио Маркино «Мое детство».
Ходили с Кусиком за пайком; жаркий день. На обратном пути осмотрели в Русском музее «нашу» квартиру in spe{87}. Дома я работал над гравюрой «Шахматисты», напечатал последовательно 2, 3 и 4 états (5-е état еще не печатал).
Получил письмо от Б. М. Кустодиева, в пятницу едет в Сестрорецк и просит достать деньги от Ив<ана> Мих<айловича> <Степанова> за раскраску литографии «Купцы» (в альбоме)[973] — 25 «лимонов». Но ужас в том, что Степанов и Чернягин уехали в Москву… Л. Н. Углова дала сводку о своем докладе о Уэле.
Закончил чтение «Мое детство» Иошио Маркино.
Куся с Тамой поехали в Саблино… да не уехали, т. к. опоздали на утренний поезд. Был в Русском музее. Беседовал с Д<митрием> Ис<идоровичем> <Митрохиным>, который сообщил мне некоторые сведения о Г. И. Нарбуте. Ранние его работы относятся приблизительно к 1904 году; он усердно еще в Черниг<овской> губ. копировал Билибина, и его ранние работы носят характер «мозаичного стиля». Приехав в СПб., поселился у Би-либина, копировал его и работал в его стиле. Г-жа Чемберс-Билибина рассказывает, что, в то время как Билибин пьянствовал и лентяйничал, Г. И. упорно и много работал, «тянул свои линии». Скоро издательства стали его работы предпочитать билибинским и заваливать его своими заказами, много работал он для Красного Креста (напр<имер>, «Герб Москвы» — совершен<но> в духе Билибина[974]). В том же билибинско-мозаичном стиле исполнена им, напр<имер>, иллюстрация к украшениям к сказке «Горшеня» (1906)[975]. Затем — переходное время, увлечение дюреровской гравюрой, «тянет линию через всю композицию». В сказке «Деревянный орел»[976] (которую, кстати, Нарбут впоследствии очень не любил, избегал даже ее показывать!) «вливается железная строгость дюреров-ской ксилографии». Наступает период билибинско-дюреровский (все его периоды длились приблизительно около 2 лет каждый). Все эти искания приблизительно к 1912 году Нарбут бросает и вырабатывает свой стиль. Решающим влиянием было увлечение работами гр. Ф. Толстого, Набгольца и Лангера (виньетки). В сферу этих влияний врывается стиль народного лубка, фарфора (игрушки, сказки Кнебеля etc.[977]) и кустарной игрушки.
В 1914 г. Нарбут много работает по геральдическому искусству. Вообще весь œuvre Нарбута крайне разносторонен. Нарбут геральдист — это нечто кристаллическое, Нарбут — сказочник, виньеточный художник книги par exellence, Нарбут — аллегорист (Великая Война)[978]. Нарбут — силуэтист и т. д., до бесконечности (напр<имер>, мастер шрифта!)…
В. К. Лукомский прислал таблицу геральдических цветов, исполненных Нарбутом (круги). Я списал статью Ф. Е<рнста> в № 1 «Cбирника секцii мастецтв», Киiв, 1921. (Некролог Нарбута.)[979]
Начали расстановку мебели на выставке (я и Н. Е. Лансере). В четв<ерг> на 2 часа назначено экстр<енное> заседание совета Худож<ественного> отдела по вопросу об открытии выставки.
В 8 час. вечера в Русском музее состоялось 1-е заседание комитета по устройству выставки детских книг (О<бщество> л<юбителей> х<удожественной> к<ниги>)[980], куда я отправился с П. Е. Рейнботом; мы и еще М. В. Добужинский разобрали весь материал, имеющийся налицо, причем оказалось:
Русских книг 36. Из них — ХIХ в. к 10-м годам 1 книга, 20-х годов — 1; 50-х — 6; 60-х годов — 15; 70-е — 7 и 80-е — 3. Кроме того, без даты приблизительно отнесенная нами к 30-м годам — 1, к 50-м — 1 и 7-м — 1.
Иностран<ные> книги — 48. Из них:
Франц<ия> Герм<ания> Англ<ия>
ХIХ в. 1810 гг. — 1 —
20 гг. 3 — 1
30 гг. 2 2 —
40 гг. 5 1 —
50 гг. 2 3–1 амер.
60 гг. 2–1 рус. — польск.
70 гг. 1 5 —
80 гг. — 1 (?) —
Конец ХIХ
и нач. ХХ в. — 3 7 1 япон.
1 дат.
20 16 8 4 = 48
П. Е. <Рейнбот> предлагает привлечь материал со стороны (Губар, к которому перешла богатейшая библиотека Синягина)[981].
Заходил к П. И. <Нерадовскому>— просит меня сделать небольшой доклад о Нарбуте при открытии выставки.
Получил письмо от Н. И. Шестопалова.
Начал писать о Г. И. Нарбуте для «Среди коллекционеров»[982].
Утром зашел в магазин «ворован<ных> книг»[983] — купил 3 детские книги и сборник газетных вырезок по искусству 1890–900 гг. В Эрмитаже было собрание гравюрного отделения. Л. Н. Углова поделилась некоторыми данными о молодом австрийском ученом Leo Zahn, авторе статьи о рисунках J. Callot в «Graphische Kunst» 1918 г. Он был в Эрмитаже в 1914 г. перед самой войной и занимался рисунками Калло, все их снял. Л. Н. для характеристики его «глаза» привела пример, подтвердив его увражем. Ему был показан Recueill, посвященный генеалогии австрийских императоров начиная с ХIV века, дивные гравюры, раскрашенные, с позолотой червонным золотом. Лео Цан принял их за рисунки[984].
Г. С. Верейский поделился с нами библиографическими сведениями о статьях в майском № (Heft VIII) Kunst und Kunstler. Нового они ничего не дают, но некоторые интересные сведения в них имеются. Все статьи посвящены вопросам современной графики. 1-я статья Max Friedlander «Der Holzschnitt in Gegenwart und Zukunft»[985]. Фридлендер очень талантливо разбирается в современном состоянии ксилографии. Со времени изобретения Bewic’a ксилография начала было разрабатывать самостоятельный стиль гравюры на дереве, но затем, благодаря развитию Паннемакеровского способа, начинает царствовать вредный дуализм: гравюра становится по преимуществу репродукционной и теряет свою физиономию; стремление наиболее точно передать оригинал затушевывает индивидуальные и коренные свойства материала, и гравюра на дереве теряет свои характерные черты, обезличивается[986]. Развитие фотомеханических способов убивает значение ксилографии как репродукционного способа, но вместе с тем освобождает ее от вредного дуализма. Выдвигаются новые самостоятельные задачи для ксилографии, основное ее свойство то, что белая линия должна давать форму, цвет etc.
Указывая на современных peintre-graveur’ов ксилографов Мунка, Барлаха, Кирхнера и др., Фридлендер утверждает, что будущее принадлежит гравюре, настало время отказа от фотомеханики, за которой остается роль воспроизведения в тех случаях, где требуется условная фотографическая точность (тоже, в сущности, искажающая отношения!). Наряду с фотомеханикой должна развиваться ксилография как средство украшения книги, самостоятельный метод изобразительного искусства, даже интерпретации чужих оригиналов, которая может дать больше для понимания образца, чем фотография.
2-я статья Gustav Pauli «Die Radierung» — основное положение о том, что центральная и высшая точка офорта — Рембрандт: кто бы ни занимался офортом, он не может пройти мимо его работ. Указывая на то, что офорт является наиболее интимным выражением в искусстве, он считает, что сейчас, в эпоху «коллективизма», он отходит как бы на второй план, но он верит, что скоро придет новое возрождение искусства офорта[987].
Статья Curt Glaser’a о литографии дает обзор литогр<афических> работ разной техники[988].
Интересна статья Emil Waldmann «Sammler moderner graphik»[989]. В ней он проводит интересную параллель между старым типом коллекционера и новым. Прежние коллекционеры преследовали полноту материала, новые ставят задачу — собирание лучшего. Старые собрания постепенно отмирали, войдя в состав музейных коллекций. Известная полнота собрания психологически исчерпывала их смысл; дальше не оставалось ничего собирать и естественно возникало желание передать свое собрание в музей.
Идеал музейного собирательства, по мнению Waldmann’a, — соединить 2 принципа коллекционирования — старый и новый, т. е. достигать полноты при подборе лучшего. Большую роль в изменении психологии современного собирателя сыграл экономический кризис — нет тех несметных богатств, которые питали старых коллекционеров, средства сделались скромными, и собирательство рафинировалось.
В заключение W. сравнивает графику с камерной музыкой и выражает опасение, что, попав в музеи, такие собрания лучшего в музее будут «звучать» иначе.
Интересно мнение Purmann’a об офорте, рассматривая его также как G. Pauli, как самый интимный вид графики, он утверждает, что старые офортисты никогда не печатали своих офортов с полями, а на небольших клочках бумаги[990].
Затем, в этом же №, содержатся сведения о том, что недавно в берлинском «Kupferstichkabinett» была устроена выставка литографий. Был сделан превосходный подбор всех разновидностей литографской техники и лучших образцов литографий. Выставке сопутствовала небольшая книжечка Фридлендера, которую автор заметки называет «ein Kleines Meisterwerk». К ней приложено 18 илл<юстраций> (изд<ательство> Bruno Cassirer. B., preis 35 mark)[991].
Имеется объявление о похищении из Национальной галереи 4-х рисунков Клингера и приводятся инвентарные записи, любопытные как пример инвентарного каталога Берлинского музея. Для примера приведу одно такое описание:
1) «Esse homo» bez. Max Klinger, auf Papier mit Feder gezeichnet 382: 264 mm. In der Mitte des Bildes auf einem Podium, velcher uber die Kopfe des Volkes erhöht ist, kniet Jesus von mehreren Kriegsknechten umgeben.
2) «Kreuzigung Christi» bez. Max Klinger 1878 auf Papier mit Feder und Tusche gezeichnet 381: 265 mm. Jesus wird von Kriegesknechten an ein hohes T-förmiges Krenz gezogen und zwar mittels Stricken welche dem Heiland um die Handgelenke geschlungen Sind. Um das Kreiz ist viel Volk versammelt[992].
Рассматривали наши альбомы с наклеенными на них меццотинто, которые покрылись плесенью, по-видимому нового происхождения[993]. В Эрмитаж доставлены чудные барбизонцы, Бронзино и пр. из собр. П. П. Дурново[994].
Купил себе H. Bouchot «Le livre» (2 мил<лиона> р.)[995].
Был у Кустодиевых, застал Б. М. веселым и бодрым; пишет по заказу Александринки декорации к неоконченной пьесе Алексея Толстого из жизни Новгорода ХIII века, вчера вечером начал, а при мне закончил, довольно большой заказ маслом — Новгород, церковь Федора Стратилата — вечер[996].
Мило болтали, я читал из Алексея Толстого его шутки и сатиры, чесался нос, и примета оправдалась — действительно за обедом пришлось пить вино. Очень развеселились и расшутились. По окончании обеда бедный Б. М. ждал сеанса заканчивать портрет Слонимского (я видел его прошлый раз) на фоне финского пейзажа, очень ему этого не хотелось, он не любит переходить в один и тот же день от «масла к маслу».
Б. М. говорит, что любит заказы, это его как-то поднимает, значит, в нем кто-то нуждается и это дает ему стимул к работе.
Куся и Тама ездили в Саблино.
В Русском музее закончили работу по выставке Нарбута (расставили мебель и проч.). Затем состоялось кошмарное по тягучести, нудности etc. заседание Художественного отдела. Центром, в сущности, был вопрос об открытии выставки Нарбута, но его отодвинули на запятки, бездарно скомкали. Почему-то долго медлили начинать, и Ал<ександр> Ник<олаевич> сострил, что настроение похоже на предпанихидное шептание около тела «дорогого покойника». Затем приступили к самой панихиде, у всех участников голоса тихие-тихие, жужжание и шелест, убаюкивающий, но не очень сладко. Я, Бенуа, Яремич и Митрохин не выдержали этой мороки и стали «рассматривать картинки». Надо было 2 битых часа пробубнить какую-то «текущую» чепуху, с тем чтобы довести «почетных» гостей (Бенуа и Стипа) до явно выраженных поползновений уйти, — тогда-то перешли к выставке, поговорили наскоро, запрягли меня и Д. И. <Митрохина> произносить речи на «открытом заседании» во вторник 18.VII и затем перешли в помещения выставки. (Между прочим, выставка всем очень понравилась.) Я удрал с Ал<ександром> Ник<олаевичем> и Cтипом; Ал<ександр> Никол<аевич> Б<енуа> — в ужасе; выставка Нарбута для него окончательно стерта кошмаром заседания.
Решение покинуть музей во мне крепло окончательно.
Вечером закончил статью о Нарбуте для «Среди коллекционеров» (она же мне послужит материалом для моего доклада в музее).
Во время заседания в музее я совсем обессилел от шелеста тихоструйных речей и стал сначала выражать нетерпение, а затем откровенно зевать и дремать. Увидев это, Алек<сандр> Никол<аевич> Бенуа ущипнул меня за руку, шепнув просьбу сделать то же и с ним, если понадобится, но состояние мое было столь сонное, что я убоялся ущипнуть вместо него соседку свою слева (Лютер).
Бурный день для меня. Утром в Эрмитаже рассказал Алек<сандр> Н<иколаевич> Бенуа и С. Н. Тройницкому о моем partie de plaisir{88} в Русском музее и о своем непреклонном решении уйти оттуда. Написал прошение об отставке. С<ергею> Н<иколаеви>чу и А<лександру> Н<иколаеви>чу мой рассказ был что сказка Шахерезады. Мои мотивы ухода: ужасный «микроб» Русского музея, невыносимый для моей души; пугающая перспектива потонуть в тине неискренности, формалистики и бесконечных рогаток для живой, творческой работы; создать впоследствии необходимость проститься с милым Эрмитажем и сознание, что совмещать при нормальных условиях хранительские должности в двух музеях немыслимо. Но главное, то невозможное моральное положение, в которое я поставлен в связи с увольнением г-жи Акимовой. Истинная подоплека вскрылась совершенно случайно. Я был избран, как меня уверил П. И. Нерадовский, на должность пом<ощника> хранителя З-го отделения (гравюры). На первом же заседании совета, где мне пришлось участвовать в качестве его члена, производились перевыборы научных сотрудников; отрицательные отзывы Д. И. <Митрохина> и П. И. об Акимовой предрешили результат голосования, Акимова оказалась забаллотированной и, т<аким> обр<азом>, была вынуждена оставить службу в музее совершенно не по желанию (оказывается, ни Д. И. <Митрохин>, ни П. И. <Нерадовский> ничем ей не показали, что ее работа неудовлетворительна). И вот спустя некоторое время, когда я получал жалованье, оказалось, что мне причитается половина, другая — Акимовой (!!?). На мои просьбы разъяснить сию загадку мне был дан очень ясный ответ: должности помощника хранителя нет (она «сокращена» была недавно, как незамещенная) и меня зачислили «формально» на должность научного сотрудника (т. е. вместо Акимовой), и хотя я числюсь номинально пом<ощником> хранителя с 1 июня, «бюджетно» и штатно я — научный сотрудник с 16.VI. (почему и получаю жалованье лишь со времени ухода Акимовой).
Итак: я был избран на несуществующую должность (!!); для моего закрепления надо было уволить кого-нибудь — и жертвой этого пала Акимова. Но хуже всего то положение, в которое попал я, ничего не зная о том. Я в качестве члена совета (будучи фальшивым пом<ощником> хранителя) принимал участие в голосовании, результатом коего было увольнение А. из музея для очищения вакансии мне же самому!! Оставаться после этого в Музее — значило бы потерять свое лицо! Мог ли я остаться?!
Получил америк<анскую> посылку (1/2) от какого-то благодетеля. А. Н. Бенуа он прислал 5 посылок для распределения, по его усмотрению, между 10 художниками. В их число А. Н. включил и меня. Для нас была это большая радость.
Вечером был на заседании О<бщест>ва любителей книги. М. В. <Добужинский> принес свои рисунка к «Леску» Кузмина, сделанные совершенно оригинальным, им изобретенным способом. Грунтует белилами картон, покрывает тушью и затем гравирует иглой, процарапывая до белого. Эффект изумительный, не говоря о чудесных композициях. Ф. Ф. Нотгафт подарил мне именной экз. только что вышедшего в свет «Штопальщика» Лескова (изд. «Аквилон»). Прелестная книжка.
Я наконец разрубил гордиев узел с музеем. Сначала поговорил по душам с Д. И. Митрохиным (на него мое решение уйти произвело впечатление грома средь ясного неба), а когда все разошлись — имел длинный разговор с П. И. <Нерадовским>, отклонив его попытку свести все к… квартире; что, мол, для меня они выселят хранителя Этнографического отдела (еще одна жертва, кроме Акимовой), которая для меня явится вполне пригодной. (Миленькие способы, циничные до грации!) Я в длинной речи изложил свои мотивы ухода; высказал все начистоту. Его попытка «объяснить» инцидент с Акимовой только подтвердила правильность тех фактов, которые всплыли чисто канцелярским путем. Я даже ему сказал откровенно о невыносимости для меня «микроба» Русского музея. Расстались мирно, и я даже согласился, дабы не делать всего этого слишком демонстративно, прочесть доклад на открытии выставки Нарбута (sic!).
Но с сегодняшнего дня я не считаю уже себя служащим отделения гравюры Русского музея!
Так кончилась моя недолгая там служба.
Был в Эрмитаже, в Русском музее и в засед<ании> Комитета О<бщест>ва поощрения художеств. С Дм<итрием> Исидоровичем прикрепляли №№ к экспонатам выставки.
Говорил с Ив<аном> Мих<айловичем> о монографии о Б<орисе> Мих<айловиче> Кустодиеве. Я выяснил ему свою точку зрения, что не могу смотреть на эту работу как на халтуру — слишком для этого я люблю и самого Б. М. и его искусство; а между тем работа над монографией меня не обеспечивает и приходится прибегать к определенной халтуре, к писанию злободневных статей наспех в журналы, etc. Он вполне, по-видимому, со мной согласился.
Прокорректировал свою статью о Нарбуте (переписанную М. М. Крашенинниковой) и писал «Письмо из Петербурга» (окончание) для «Среди коллекционеров».
Отправил письмо Б. М. Кустодиеву.
В ночь на сегодня дежурил в Эрмитаже с Дж. А. Шмидтом. Утром в Доме ученых получил «золотое обеспечение» (44,5 миллиона), получил с Кусей паек и продукты из отд<ела> снабжения и пошли домой. Закончил статью для «Среди коллекционеров» и переписали вместе с Кусиком.
Сегодня — торжество открытия выставки Нарбута в Русском музее. Д<митрий> Ис<идорович> и я произнесли речи. Кажется, с внешней стороны я произнес вполне удачно, ну а что до внутренней — судить не мне. Прочел, в сущности, свою статью для «Среди коллекционеров» с некоторыми пропусками, дабы не затягивать заседания и не утомлять слушателей…
Перед заседанием мне представились — какой-то милый молодой человек и московский профессор (оба москвичи; фамилии ни того ни другого не расслышал). Молодой человек привез мне письмо от А. И. Кравченко, свою книжку и ряд ксилографических оттисков. Письмо чрезвычайно милое, — по моей просьбе А. И. сообщает свое curriculum vitae очень сжато, но толково и интересно. Гравюры на дереве восхитительны, в гравюре он самоучка, но, м. б., поэтому-то они так свежи!
Получение этого письма и гравюр доставило мне большое, большое счастье; надо будет ему поскорее ответить и послать свои оттиски.
Вечером был на заседании в Доме ученых.
Вечером к нам приходила В. М. Струкгова, которая была только что в Москве, видела Веру и Зою.
Купил книжку Оскара Шпенглера (автора знаменитого «Заката Европы» («Пессимизм?» 250 тыс. руб.).
С. В. Чехонин на выставке Нарбута прочел мне и С. П. Яремичу выдержку из письма Г. И. Нарбута, полученного им еще в 19-м году. Ему (Нарбуту) кажется, что прошла уже целая вечность с его отъезда из СПб., зовет в Киев своих друзей. Пишет, что жить становится все тяжелее и тяжелее и положительно теряешься, что делать, чтобы поддержать «пузо». Видно, что уже в 1919 г. ему приходилось очень тяжело и он весьма нуждался.
С. В. Чехонин рассказывал, что в Киеве издавался рукописный сатирический журнал, где участвовал В. Л. Модзалевский и др. (нечто вроде Кузьмы Пруткова), и Нарбут сделал для него множество рисунков.
Говорил с Александром Н. Бенуа о гравюрах Кравченко; они ему очень нравятся, и он жаждет иметь его книжку (ex libris). Я ему уступил свой дублет в обмен за какую-нибудь вещь самого Ал<ександра> Ник<олаеви>ча. Пошли с ним вместе во 2-ю зап<асную> половину, где устраивается выставка французов, намечается чудесно. Масса гобеленов. Условились с Алекс<андром> Ник<олаевичем>, что наше отделение заберет из Карт<инной> галереи все гравюры и рисунки, переданные из Музейного фонда.
Печатал свои ксилографии для Кравченко и написал ему письмо. Получил письмо, очень милое, от Б. М. Кустодиева — зовет меня приехать к нему.
Фамилии того профессора и молодого человека, с которыми я вчера познакомился, — Денике (проф<ессор> ист<ории> искусств, кажется в Казани) и Венедиктов или Бенедиктов.
Носил в Эрмитаж показывать ксилографии А. И. Кравченко. Все (Бенуа, Яремич, Нотгафт, Г. С. Верейский) пришли от них в восторг — Алекс<андр> Никол<аевич> просил меня передать А. И. его восторг художника перед работами, находит его декоративное чутье и рисунок совершенно отличными. С. П. присоединился к А<лександру> Н<иколаеви>чу, он назвал его: «Хороший человек!» — что в его устах, я заметил, лучшая похвала художнику.
Ф. Ф. просил меня предложить А. И. Кравченко иллюстрировать какого-нибудь классика (русского), небольшую повесть, своими ксилографиями. Советовал мне попросить у него теперь же его «библиографию».
Ф. Ф. сделал и мне очень лестное, зажегшее меня предложение, также иллюстрировать какого-нибудь классика тоже ксилографиями; т. к. я еду в Саблино, то подал мысль иллюстрировать какой-нибудь рассказ из «Записок охотника» Тургенева (Ф. Ф. думал Гоголя!). В Саблине я порисую и награвирую.
Вернувшись домой, я тотчас написал 2-е письмо А. И. Кравченко. Видел Киру Кустодиева и рассчитываю в понедельник съездить в Сестрорецк к Борису Михайловичу.
Степан Петрович Яремич подарил мне журнал «Le Rire» за несколько лет с иллюстрациями Леандра, Стейнлена, Валлотона etc.
Куся и дети уехали в Саблино. Вадя и Тама, вселедствие возни с багажом, принуждены была задержаться до вечернего поезда в 10 ч. 30 мин.
Заходил Я. М. Каплан, показывал рисунки В. Маковского, Репина и Врубеля (фальшь невероятная) и Deutsche Kalender 1850 с ксилографиями.
В Эрмитаже я, Г. С. <Верейский>, Мих<аил> Вас<ильевич> <Доброклонский> и Евг<ений> Гр<игорьевич> <Лисенков> переносили в нашу кладовую гравюры и рисунки, передаваемые нам из карт<инной> галереи. Предстоит дальнейшая колоссальная работа по принятию гравюр и рисунков. Ходил на устраиваемую выставку во II запасной половине Зимнего дворца — с Ал<ександром> Н<иколаевичем> Бенуа. Н. А. Сидоров привез картины Горчаковых и Олив (есть Лонги, Гварди) и рисунки Муз<ейного> фонда (Тьеполо!).
В 3 часа было заседание гравюрн<ого> отделения — сначала текущие дела, затем доклад С. М. Зарудного (1-я часть) о новой биографии Зеннефельдера, написанной Вагнером. Доклад очень интересный. Между прочим, принцип травления камня (en relief) восходит к ХVI, ХV и даже (!) к ХIV веку (надгробные плиты). С. М. указал на бедность истории литографии, только «Buchot a Pennel» (1913? Небольшая книжка). Неподражаем был при докладе Стип! Когда С. М. указывал, что нет никаких данных о наследственности, т. е. сведений о талантах деда и родителей З<еннефельде>ра, что, по его мнению, «крайне важно», то Ст<епан> Петр<ович> спокойно заметил: «Родители были просто дураки». Затем, когда С. М. указал, что недоброжелатели Зеннефельдера пытались оспаривать за ним заслугу изобретения литографии, приписывая ее некоему Шмидту, который, однако, сам будучи «вполне доволен своей судьбой и счастливым», отказался письменно от приписываемой ему чести, С. П. спросил: «А почему он был доволен? Вероятно, при помощи литографии делал фальшивые бумажки?!» (sic!).
С. М. далеко не закончил своего доклада и продолжит его во вторник 25.VII. (Один из друзей С<ергея> М<итрофанови>ча назвал литографию «английской гравюрой (mezzotinto) для бедняков».)
Д. И. сообщил, что через два дня после открытия выставки Нарбута приехала его вдова Вера Павловна; на выставке в ней воскресли воспоминания и она плакала… Возмущена статьей Лукомского, его наглой болтовней, враньем и хлестаковщиной…
Вечером было заседание О<бщест>ва любителей худ<ожественной> книги. Были выборы новых членов: Верейский, Левинсон-Лессинг и Н. Э. Радлов. Кандидатура В. К. Лукомского была снята предложившим ее В. К. Охочинским (по предложению президиума). Произошел несколько неловкий инцидент. Я доложил о положении вопроса о Выставке детских книг.
Рождение Куси, моей милой «стукнуло» 41 год; а для меня она по-прежнему молода и душой и телом!
В Эрмитаже переносили гравюры и рисунки из кладовых карт. галереи в гравюрную кладовую в Ламотовском павильоне.
Был наконец у мамы; бедная старуха такая одинокая, грустит по всем, по бедной нашей Оле… Ежинька нашла старые детские дневники. Они — когда ей было 8–12 лет. Я прочел вслух… Боже! Какие далекие, невозвратные дни; наши общие детские радости и печали и золотое детство!..
От мамы прошел к Г. С. Верейскому, который уезжает в среду к семье в Смоленскую губернию. Он мне рассказывал про свое посещение выставки новых течений; возмущен (лучше сказать — поражен) удручающей пустотой всей стряпни этих новаторов (??). Ничего нового, убивающая всякую мысль об искусстве бессмыслица и нивелировка, говорить о мастерстве, о «хорошо» и «плохо», «талантливо» и «бездарно» нельзя, весь вопрос, например, в том только, кто быстрее сделает, потому что закрасить доску ровно одной краской может и малярный подмастерье и гений, — разница будет разве в сроке (один тише, другой скорее) — но результаты будут совершенно одинаковы и в том и в другом случае. Татлин выставил старый этюд натурщицы в духе Пикассо и «контррельеф», построенный из веревок и железа, а также ровно закрашенные доски. Тырса — старые свои рисунки. Присутствие на выставке работ Львова — необъяснимо. С какого бока он принадлежит к левым — непонятно. У Татлина вывешены какие-то идиотские «лозунги» его «искусства». Ученики Матюшина бездарнейшие сладкие «разводы» радужных цветов. Анненков загубил чудесный материал — толстый стальной болт, изломанный в виде молнии и кончающийся прикрепленным к нему маятником; затем выставил какую-то комбинацию пружин от матраца и т. д. Г. С. слышал, что его коллеги упрекают за то, что он «не сам это делал», а заказал слесарю (sic!). Единственно, что понравилось Г. С., — это рисунки (inbricure’ы) В. Лебедева. В них есть острота и чувство жизни.
Непременно надо мне сходить до отъезда в деревню.
Пришел Ф. Ф. <Нотгафт>. За чаем Г<еоргий> Сем<енович> рассказывал про свое участие в вооруженном восстании в 1905 г. в Харькове. Он вспоминал декабрьский вечер 1905 г. У него очень болела нога. Объединение всех социалистических фракций решило поднять вооруженное восстание на одном из крупнейших заводов. Верх взяло мнение большевиков о необходимости вооруженного восстания, и хотя фракция меньшевиков, к которой принадлежал Г. С., не разделяла этого мнения, но из товарищеской солидарности подчинилась общему решению. Г. С. надо было в определенные часы обойти свой отряд и созвать на завод. Он помнит, что очень скверно себя чувствовал (болела нога); надо было закончить бабушке рисунок для вышивки; наскоро закончив эту работу, он сказал дома, что ему надо уйти, т. к. его могут каждую минуту арестовать на дому, — и ушел. Поздно ночью они собрались. Перед тем еще было одно научно-марксистское собрание, на котором один из его самых ярких товарищей делал доклад. Он, как истинный марксист, считал, что, хотя бы гремели пушки, горели здания, прежде всего наука, и за час-два до восстания читал свой доклад. Cобрались на заводе; настроение напряженное. Было решено сфабриковать телеграмму из Москвы, что там победила Революция… Все встали по постам с бомбами, и Г. С. тоже у какого-то забора, где был возможен прорыв. У него была бомба самого примитивного и небезопасного устройства. Надо было поджечь фитиль; следить, чтобы он догорел до известного предела, и тогда бросать, если не дожечь — то попусту пропадет; если пропустить момент — рискуешь сам быть разнесенным в клочья… Подошли войска. Темная морозная ночь, дуговые фонари на заводе… Какой-то отчаянный оратор-большевик забрался на вышку и оттуда держал речь войскам. Страх, что его «снимут» оттуда. Объявили, что если не сдадутся, то по заводу будет открыта артиллерийская пальба. Возникли колебания. Противники восстания, и в том числе Г. С., у которого отчаянно болела нога, что усугубляло угнетенное состояние его духа, ре-шили не сопротивляться и сдались. Позже сдались и остальные; часть разбежались… I и II партии перепутали и смешали вместе, почему нельзя было разобраться, кто в какой партии был; кроме того, была посторонняя публика и рабочие, не причастные к восстанию. Затем Г. С. после ареста удрал за границу, где его жизнь была тяжелая, и материальные условия, и неопределенность положения, и угнетенное состояние духа — все это расшатало его нервную систему. С родины дошел слух, что приговор по Харьковскому восстанию для оставшихся был очень мягкий; тогда Г. С. среди прочих вернулся домой, где, конечно, был схвачен и просидел в тюрьме 4 месяца; весной 1907 года был Военный суд. Волнения, тюрьма и неопределенность грядущего еще больше расстроили его нервы. А тут еще адвокаты прибавили — на вопрос, что их может ожидать, — ответили приблизительно так: Военный суд — лотерея, или освобождает совсем, или 4 года каторги… Повели на суд с конвоем. Приговор был легкий, а Г. С., как несовершеннолетнего в момент восстания, освободили. Да и остальным военный губернатор сократил наказание до минимума, положив резолюцию, что покарать следовало бы за восстание строго, но т. к. уже ранее было сделано снисхождение, а он не желает, чтобы у него были козлы отпущения, то и прощает их.
Все эти волнения сказались очень тяжелой формой неврастении на Г. С., он долго лечился и водолечением, и другими средствами.
В 12 ч. 30 мин. поехал в Сестрорецк к Кустодиеву. Поезд шел кошмарно, я приехал в 5-м часу! В вагоне, кажется, я один был русский, остальные — «благословенная нация». На вокзале меня встретила Юл<ия> Евст<афьевна> и Ирина (Кирилл, оказывается, ехал в том же поезде, но в 11-м вагоне (пропорция русских и евреев была та же!). Б. М. очень обрадовался моему приезду. Он, бедный, все плохо себя чувствует (последствие колита, <нрзб> мочевого пузыря и даже появления крови в моче) и какие-то ужасные «удары» в голову, после которых появляется испарина и полная разбитость. Говорит, что единственное спасение — работа, показывал мне еще два эскиза маслом для «Посадника» Алексея Толстого (для Александринки — «У Софийского собора» и «В палатах посадника»). Писать будут Кока Бенуа и Кира. Эскизы очень хороши. Начал раскрашивать экземпляр «Штопальщика» — подарок Ф. Ф. Нотгафту ко дню рождения. Поехали на море… Боже, как хорошо. Облака, далекий дождь, Кронштадт, открытое море и финское побережье… Волна воспоминаний о чудной летней жизни… Рисунок волн на песке… Слезы, подступающие к горлу!.. Б. М. продрог на ветру. Уехали домой. Ночевали с Кирой на даче, где остановилась Юл<ия> Евстафьевна, а она уехала в город, уговорив меня и Киру остаться до завтрашнего вечера…
Утром гуляли с Кирой на Сестре-реке. Выпил кофе с булками <за> 2 м<иллиона> р<ублей>. Заходили в чудную разрушенную виллу с мраморными каминами, лестницей и колоннами; все разбито, засрано. Прокатили Б. М. в парк к реке. Грелись на солнышке. Б. М. грел себя, оперированное место вдоль шеи и спины — глубокий рубец с веточками вроде елочки; у 4-х позвонков у него удалены остистые отростки…
Пообедали. Б. М. окончил раскраску «Штопальщика» — вышло восхитительно. Я отвезу его Ф<едору> Ф<едорови>чу. Потом поехали на море. Я соблазнился и выкупался. Вода теплая-теплая, вспомнился Гунгербург, нырял навстречу волнам, наслаждение. Ну и нравы на пляже. Женщины и мужчины в костюмах Адама и Евы — тут же, в двух шагах, и нисколько не стесняются. Только мало оправдывающей наготу красоты. Несколько (2–3) девушки только были красивы, а то больше висящие животы и груди — довольно неаппетитно! Золотых колец, серег, бриллиантов и драгоц<енных> камней масса. И все евреи и еврейки. И немудрено: в гостинице (пансионате) плата 15 мил<лионов> р. в сутки за человека, а они живут целыми семьями. Уж где нам, дуракам, чай пить!..
В Сестрорецке видел А. Б. Лаховского. Он был в Пскове и написал много этюдов. Б<орис> Мих<айлович>, которому он их показывал, очень их хвалит, за «серьезность» живописи, хороший выбор мотивов и отсутствие всякого кривлянья. Непременно надо будет посмотреть. А. Б. хотел меня видеть, чтобы поговорить об устройстве какой-то выставки.
В 8 часов мы с Кирой уехали из Сестрорецка. Боже, как грызутся и вообще капризничают Кустодиевы-младшие. Это какой-то сплошной кошмар!..
Приехав домой, нашел записку от Алексея Петровича Эйсснера, заходившего ко мне в мое отсутствие. Пишет, что вернулся с юга, много пережил и хотел бы очень повидать меня.
Я прочел О. Левертина «Рококо» («Унив<ерсальная> биб<лиотека>», № 269), прелестный мастер; и роман С. Кживошевского «Пани Юлия» («Унив<ерсальная> биб<лиотека>», №№ 1087–1088) — удивительно польская стряпня…
Утром в Эрмитаже. Жорж Верейский купил en bloc за 25 миллионов руб. у Б. К. Веселовского серию гравюр (Гойен, Бот, Эвердинген, Сванефельд etc.). Купила вся наша компания: Г. С. <Верейский>, я, Е. Г. <Лисенков> и Мих<аил> Вас<ильевич> <Доброклонский> — Жорж взял себе только 2-х Гойенов (!) да еще прибавил в свой альбом 1 Рооса и 2-х Берхемʼов — удивительный человек! Уж такая у него натура… Страстный и увлекающийся, когда захочет что-нибудь достать, «коллекционный номер», то готов все отдать, и выходит всегда сказка про мужика, нашедшего кусок золота с конскую голову, что свелось к потерянной иголке… Так, недавно он купил совместно с Е<вгением> Гр<игорьевичем> и его приятелем Кожиным пачку гравюр. Выбрал себе одну ксилографию Дюрера, затем она ему показалась «поздним оттиском», он переменил ее у Кожина на другую, «прибавив» несколько чудесных своих kleinmeister’ов, и, наконец, получил, но, получив, увидел, что и это не старый оттиск, тогда он его… подарил Б. М. Кустодиеву.
В субботу, когда я у него был, он и мне сделал очередной подарок — ксилографию немецкую ХV в.
Получил жалованье за июль (часть) (32 340 000 р.). Пришлось менять 50 «лимонов», выданных мне вместе с Е. Г. Лисенковым. Пошли с ним в книжный магазин Кугеля (б. магазин Фейка на Невском), где я купил словарь литографированных портретов Адарюкова и Обольянинова буквально за гроши (3 милл<иона> р.), он стоил в продаже 25 р. (считая миллион — 50 к., мне следовало бы заплатить 50 милл<ионов> р.!) К тому же и экземпляр неразрезанный!
Я пока что получил 3-х Both’ов, 2-х Swanewelt’ов, 1-го Goyen’a и 1 Ewerdingen’a (от Б. К. Веселовского).
Жорж завтра уезжает к семье.
Был в Доме ученых по делам Эрмитажа. В Эрмитаже получил грав<юры> Ван-Удена, 1 — Бота и портрет Гойена (гелиогравюра) от Б. К. Веселовского. Купил книги «Гравюры Павлова» (4 мил<лиона> р.), Уэллса «Россия во мгле» (500 т<ысяч> р.) и Вёльфлина «Истолкование искусства» (1 м<иллион> р.). Поехал к маме. Там видел Ксенушку, которая много работает над своей книгой о Светике. С юга ей привезли макеты Светика для театра и какой-то сборник со статьей о творчестве Светика. Ее любовь и преданность творчеству Светика трогательны до крайности.
Утром получил письмо от проф. Сидорова и 1-е письмо от моей Куси. Ждет меня.
Сидоров сообщает мне о том, что я — научный сотрудник Музея изящных искусств при Московском университете, и посылает уже кучу разных поручений.
Прочел Уэллса «Россия во мгле» и Вёльфлина «Истолкование искусства».
Получил паек.
Александр Н<иколаевич> Бенуа через Стипа прислал мне на выбор свои рисунки и акварели, из них надо было выбрать две; признаться, задача трудная; я взял два рисунка тушью Версаль 1906 и 1914 гг., но там еще были чудесные эскизы к «Юлию Цезарю», костюм к Мольеру, фонтаны в Версале (акв.), обложка книги и пр. Я все же остановился пока на двух именно рисунках в надежде потом получить и какую-нибудь акварель-гуашь.
Случайно у себя на столе нашел завалившееся пятистишие (чье?). Привожу его:
Создатель взял гнилой лимон,
Проковырял глаза и рот
И рек: «Живи урод!»
И тварь была совсем готова,
И бе то — …Лидия Углова.
В Доме ученых встретил Юлию Евстафьевну; она очень встревожена состоянием здоровья Б<ориса> Мих<айловича>. Что-то с ним творится серьезное… Он часто жалуется, что ему очень худо, что он не может держать головы… Не раз у него прорывается фраза «Это — начало конца!» Страшно и подумать об этом, но действительно мое последнее впечатление было очень и очень безрадостное!..
Юл<ия> Евст<афьевна> предлагала, даже настаивала на созыве консилиума. Б. М. этому решительно воспротивился, говоря, что и «сам сумеет умереть, без врачей». Плохо, что у Б. М. какое-то внутреннее непротивление судьбе, смерти… мне это очень не нравится!..
В Доме ученых встретил Мих<аила> Павл<овича> Бобышева, который пригласил меня принять участие во вновь организуемой выставке. Там участвует он, Рылов, Бобровский, Лаховский (который меня тоже приглашал, когда мы с ним встретились в Сестрорецке) и мн<ого?> друг<их?>. По-видимому, «задачи» и принципы, как в большинстве случаев, неясны; говорилось что-то о беспартийности (?!) и чисто живописных (?!) задачах и т. д. и т. д.
Вечером поехал к Д. И. Митрохину, у которого посидел часок-другой. Смотрел книги. Хорошо бы достать мне «Manuels d’histoire de l’art. La gravure par Léon Rosenthal» Paris, Renouard — H. Laurens, editeur, 1909. Интересный текст и много хорошо подобранных иллюстраций.
Затем направились вместе с Д. И. к В. К. Охочинскому, который читал нам план своей статьи о выставке Нарбута; мы внесли кой-какие поправки и дополнения. В. К. показывал только что вышедшую книжку Дульского о русских сатирических журналах 1905 г. (Казань).
Между прочим, М. И. вспоминал, что Нарбут, в бытность свою в Мюнхене, писал сюда, что Th. Heine целиком слямзил рисунок М. В. Добужинского из № 2 «Жупела» — «Улица после атаки».
Говорил о глупой истории с выборами В. К. Лукомского в О<бщест>во друзей книги (см. 21.VII). В. К. жаловался, что его вклеил в эту историю П. И. Нерадовский. Все члены, не понимая, в чем тут дело, неодумевают, пристают с вопросами. В. К-чу пришлось все рассказать Лукомскому.
Вечером читал Барбье Д’Оревильи «Дьявольские маски».
В Доме ученых прикрепился на паек. Получил свидетельство об отпуске и приготовился к отбытию. Получил письмо от Куси, все ждет меня.
Уехал в Саблино и пробыл там до среды 16 августа (на 3–4 августа приезжал в СПб. на ночное дежурство в Эрмитаже; дежурил с Е. Г. Лисенковым). Все это время — две недели с небольшим хвостиком — пролетело как сон; я, положительно, не выпускал из рук кистей или карандаша; сделал 41 рисунок в альбоме и 10 этюдов маслом. Какое наслаждение (испытанное за последние 4 года впервые!) забыть все на свете и отдаться работе в искусстве. Правда, многое в моей работе меня не удовлетворяет — хотелось бы сделать иначе, лучше… но кое-что и удалось, какие-то намеки на новые находки приемов, манеры… В тот приезд в СПб. посетил выставку в Доме ученых, устроенную группой художников (Сорабис), получающих академический паек. Выставка мизерная и, пожалуй, халтурная — «на тобi небоже, що менi негоже»!..