Кофе с цикорием (или вообще из цикория) при социализме стал синонимом дешевого суррогата. Но история его несколько более длинная. И россияне в XIX веке находили в нем изящный вкус и аромат.

Первые сведения о возделывании цикория относятся в России к концу XVIII века. Ростовский краевед И. И. Хранилов отмечал, что изначально его обработкой занимался немец Гакман, имевший в Выборге распашку для цикория. Он изготовлял из него молотый кофе. И продавал его в Санкт-Петербург расфасованным в бумажные трубочки. При этом спрос на новый продукт тогда был невелик.

Проходит чуть более полувека, и вкусы меняются. «Многие пьют цикорий как кофе в чистом виде или с примесью настоящего кофе. Патроны с цикорием теперь необходимый товар почти каждой мелкой овощной лавочки, – отмечал уже в 1853 году писатель Николай Иванович Розанов. – Кофе и цикорий служат не только лакомством и согревающим средством, а заменяют даже в Петербурге, до некоторой степени, в недостаточных семействах суп».

А дальше – любопытная подробность, которая и заставила нас предпринять небольшое расследование. «О распространении у нас цикория, молотого или в сушеных зернах, – пишет Н. И. Розанов, – приготовленного по способу Моренко, напрасно было бы слишком распространяться». Так что же это за способ? И кто такой сам Моренко (или, как более принято, Моренков)? История оказалась любопытная и поучительная.

Цикорий лет двести назад заготавливали разными способами. Еще Василий Левшин в «Словаре поваренном» (1795) и позднее в «Русской поварне» (1816) рассказывает о том, что цикорий можно консервировать так:

Вот только, как видите, консервировался он в уксусе и масле с солью. Что, понятное дело, для приготовления кофейного напитка не очень подходило.

При этом, конечно же, как и множество трав, цикорий заготавливали и методом сушения, и обжигания в печи. Технология заключалась в том, что корни пережигали, затем перемалывали и подвергали воздействию водяных паров. Такая жесткая термическая обработки разрушала экстрактивные составляющие растения и лишала продукт лечебных свойств. И вот тут-то как нельзя кстати пришелся метод, разработанный русским врачом Дмитрием Павловичем Моренковым.

Весь цикорий, производимый тогда крестьянами в России, сортировался для продажи на два сорта: белый и черный. Первый производился из отборных крупных корней, хорошо вымытых и обскобленных от земли. Их мелко крошили и высушивали. Второй сорт выпускался из мелких корней, не отскобленных от темной кожицы. Скупщики же цикория подразделяли первый сорт еще на чисто белый и полубелый. Или тот же белый, но менее тщательно приготовленный. Первый отправлялся в Санкт-Петербург, Финляндию и Остзейские губернии (Прибалтику), а из второго заводчики приготовляли кофе по образцу доктора Моренкова. Этот продукт набивался в 4-фунтовые картузы и отправлялся в столицу, а также в Одессу.

Черный цикорий также служил сырьем для производства кофе, но более дешевого. Он назывался трубчатым, потому что картузы, в которые он набивался, имели форму трубок. Причем количество этого кофе, по сравнению с произведенным из белого цикория, было незначительным.

Что же касается не сырья, а технологии производства, то в России в первой половине XIX века их также было несколько. Один способ был распространен достаточно долго в Ростове. Это была так называемая овинная и рижная сушка, которая придавала продукту запах дыма, изменяла его натуральный белый цвет на светло-серый. После промывки цикорий везли на двор или к сушильням, где начинали его резку. Цикорий разрезался тонкими ножами на продольные полосы, на 4, 6 и даже 8 полос, самый крупный – на более чем 20 частей. Затем его крошили резкой поперек, на кубики. Искрошенный цикорий сушили на изразцовых лежанках, печах, в ригах и сушильнях. Постройка подобной сушильни домохозяину обходилась в сумму от 30 до 70 рублей серебром. То есть способ, применявшийся в Ростовском уезде, состоял в сильной обжарке цикорных корней над огнем в железных цилиндрах. Обжаренные корни превращали в порошок на мельницах. Затем порошок насыпали в картузы цилиндрической формы или трубочки, далее подвергали продолжительному воздействию теплого водяного пара, от которого материал прел и подвергался некоторому роду брожения.

А вот другой способ изготовления цикорного кофе изобрел как раз доктор Моренков. Его технология заключалась в том, что корень цикория сначала измельчался, но не в порошок, а на кусочки. А затем подвергался лишь легкому обжариванию. Настолько деликатному, что не приводило к обугливанию и все полезные вещества сохранялись. Суздальский цикорий настолько понравился людям, что вскоре была построена целая фабрика по его производству на реке Каменке. В год на ней производилось до тысячи пудов этого сухого порошка.

В экономическом примечании города 1856 года подчеркивается, что заведение Моренкова «благодетельно потому, что в Суздале породило новую отрасль промышленности – указало жителям выгоду разведения мяты и цикория, во множестве нужных для заведения. Ныне жители засевают этими растениями обширные поляны».

Но кто же такой этот таинственный изобретатель? Пришла пора вспомнить, кем он, собственно, был. И поговорить о том, как человек оставил долгую память о себе благодаря таланту и добрым делам. Для Суздаля он навсегда остался человеком, заслужившим народное уважение и славу. Очерк о нем даже вошел в книгу «Уроженцы и деятели Владимирской губернии, получившие известность на различных поприщах общественной пользы», изданную в 1910 году. Почитаем и мы эти страницы.

«Дмитрий Павлович Моренков, по профессии врач, в свое время оказал такие выдающиеся заслуги, таким был известным деятелем в нашей губернии, что эта личность, не принадлежащая по происхождению к Владимирской губернии, вполне заслуживает того, чтобы мы сказали и о ней в наших очерках.

Служебная деятельность Моренкова прошла вне нашей губернии; поселился он в Суздале совершенно случайно, надо полагать, сначала только на время французской войны, в 1812 году, когда большая часть жителей Москвы, перед вступлением в нее Наполеона I, выехали из города и искали убежища в соседних губерниях. В Суздале, однако, Дмитрию Павловичу так понравилось, что он остался здесь до конца жизни, на счастье жителей города и уезда.

Дмитрий Моренков родился в 1759 году, по происхождению дворянин Полтавской губернии. В 1783 году поступил волонтером в Санкт-Петербургский генеральный сухопутный госпиталь, с 1785 года – уже лекарь. Служил в разных госпиталях, дойдя до чина коллежского асессора (соответствовал армейскому чину майора). Вышел на пенсию в 1797 году».

За этими сухими фразами из служебного формуляра скрывается многое. Как видно из выданного Моренкову 25 января 1798 года из Государственной Медицинской коллегии аттестата, он, «находясь при С.-Петербургской адмиралтейской госпитали, имел в своем смотрении палаты больных с самыми трудными болезнями, врачевал оных с неусыпным попечением и делал случающияся операции всегда с желаемым успехом». По всему видно, что это был весьма опытный врач, которого начальство ценило и переводило из одного госпиталя в другой действительно для пользы дела. Но не только в этом была заслуга Моренкова. Это был человек с даром творчества, изобретательности на пользу той же медицины.

Так, в том же аттестате читаем мы, что «посредством электрической машины, под присмотром им сделанной, он излечил многих одержимых параличом и другими хроническими болезнями. Сверх своей должности, побуждаем будучи особливым усердием и ревностию к службе и общественной пользе, имел особенное смотрение за деланием искусственных минеральных вод, которые он же первый и ввел во врачебное употребление с великою пользою для больных и с выгодою для казны, и старался при С.-Петербургском адмиралтейском госпитале физический театр снабдить разными физическими инструментами и другими полезными вещами, служащими к просвещению в науках и пособию больных, приемля деятельное участие и в других важных заведениях… Паче отличил себя в подавании весьма полезных средств к пользованию больных, наблюдая во все время службы честные и благородные поступки и показывая собою пример прочим сослужащим».

К прежним заслугам Моренкова до переезда его в Суздаль нужно добавить еще следующее. По выходе в отставку, проживая в Москве, Дмитрий Павлович не сидел без дела, а напротив весь досуг свой посвящал изобретениям и открытиям в области медицины. Так, из свидетельства, выданного ему 20 ноября 1806 года министром внутренних дел графом В. П. Кочубеем, видно, что Моренков усовершенствовал бальзам «оподельдок» и изобрел крепкую летучую мазь. Свидетельство это было дано в удостоверение того, что упомянутые средства заслуживают особенного уважения по причине полезных действий и ввиду того, что Медицинским советом найдены весьма хорошей доб- роты, и потому дозволяется ему составлять их и продавать всякому, кто пожелает, «прилагая токмо, сказано в свидетельстве, к каждой скляночке составов сих печатное описание случаев и способа их употребления».

Тем же свидетельством дозволялось Моренкову «составление также искусственных минеральных вод и преподавание публичных курсов пользования оными». За эти полезные открытия по врачебной части Моренкова, по докладу Кочубея, император Александр высочайше пожаловал ему в августе 1807 года золотую медаль.

И вот такой-то врач совершенно случайно поселился в Суздале.

Обосновавшись там, Дмитрий Павлович приобрел большой участок земли, на котором развел огороды и сады, настроил домов, устроил лабораторию и стал заниматься производством оподельдока, крепкой летучей мази, а также мятной эссенции и дегтярного мыла, а после – по особому способу – и цикорного кофе, для которого на берегу реки Каменки был выстроен даже небольшой завод.

Но, конечно, не только производством различных лекарственных средств приобрел Дмитрий Павлович всеобщее уважение. В то время положение медицинского дела в губернии было весьма плачевное: лекари были только по городам, да и то не везде, обязаны они были главным образом прекращать скотские падежи в уездах и иногда бороться с эпидемиями. Откровенно говоря, бессловесные пациенты более всего и подходили к тогдашнему медицинскому персоналу, так как последний, по большей части из немцев, очень плохо говорил по-русски, еще менее знал условия жизни русского народа.

Бывший дом врача Моренкова в сегодняшнем Суздале. Улица Лебедева, 8

И Суздаль в этом отношении тогда не был исключением: в нем жили казенные лекари, из которых один сам о себе как-то официально сообщил, что он русскому диалекту не обучался, а свое искусство изучал на немецком языке.

Впрочем, и другие условия мало отвечали требованиям. Так, например, казна отпускала тогда лекарства в самом ограниченном количестве, и то только для лечения военных, – даже при эпидемических болезнях не дозволялось тратить казенные лекарства для других больных. Если кто и удостаивался тогда получать советы от лекарей, должен был покупать лекарства на свои средства и для этого посылать за ними иногда за сотни верст, так как аптека была тогда на всю губернию одна, во Владимире.

Следствие этого было очевидным: народ хотя и болел, но чаще обращался к знахарям. Лечение которых порой не сильно отличалось от «официального», поскольку начальство ставило в обязанность медицинскому персоналу собирать травы, коренья и прочее пригодное для лечения и всем этим наделять больных. Но ведь то же делали и знахари, говорившие все же на понятном местным жителям языке.

Вот в такое-то глухое и беспомощное время и поселился в Суздале Моренков. И к нему, как к опытному врачу и притом – русскому, с самого начала стекались больные. Он бесплатно пользовал всех приходящих к нему, и все получали от него не только советы и наставления, но и лекарства и другие пособия без всякой платы. Количество больных из Суздаля и окрестных уездов составляло у него до 5 тысяч ежегодно – цифра для того времени довольно внушительная. Неудивительно, что Моренкова любили и уважали по всей губернии, называя даже в газетах «другом страждущего человечества».

Но оказание помощи больным было не единственной стороной его благотворительной деятельности: он одинаково помогал и бедным жителям, заботился о благоустройстве в городе, имел особое сострадание к содержащимся в местной тюрьме, которую к тому же и исправил на свой счет. Его благотворительная деятельность не осталась незамеченной и властями: за бескорыстную попечительность его, оказываемую в пособии людям бедного класса, император Николай I наградил Моренкова 11 сентября 1826 года орденом Владимира 4-й степени, а 11 декабря того же года изъявил чрез управляющего Министерством внутренних дел монаршее благоволение за сострадание к узникам и исправление городской тюрьмы в Суздале.

Прожил Моренков в городе около 20 лет; за это время он достиг такого положения, что, как свидетельствуют в своих воспоминаниях очевидцы, город и уезд уважали его и слушались более своего начальства. Которое, со своей стороны, тоже побаивалось Дмитрия Павловича, потому что высшие власти в губернском городе были в приятельских отношениях с ним.

Живя в Суздале, Моренков все время не оставлял и своих научных изысканий. Так, в сентябре 1826 года он представил в санкт-петербургское Вольное экономическое общество модель изобретенного им перегонного куба, «весьма выгодного по части экономии и химии», и кроме того – описание нового способа приготовлять домашний цикорный кофе. То и другое были признаны Обществом весьма полезными изобретениями, а сам Моренков был избран в члены Общества.

Между тем силы уже были не те, доктору было под 70 лет. Вот в это время, а именно в 1827 году, он и решился обратиться с прошением на Высочайшее имя, в котором, между прочим, писал:

«Богу не угодно было даровать мне детей. Теперь я и жена моя находимся уже в таких летах, в которых нельзя питать себя надеждою иметь их. Приближаясь к гробу, я скорблю в душе своей, что химическия мои заведения, для производства составляемых мною лекарств – крепкой летучей мази и оподельдока, – должны по смерти моей остаться без всякого употребления и потому без всякой пользы для моих соотечественников, а вместе с этим и самое положение жены моей неминуемо будет бедственно: ибо издерживая на дела благотворительности все, остающееся у меня за ежегодными расходами, я не приобрел для нее ничего в обеспечение состояния ее – на будущее время, и все мое богатство состоит только в тех химических заведениях.

Желая, чтобы и по смерти моей продолжалось как производство моих лекарств, так и пользование неимущих больных на тех же точно правилах сострадания и бескорыстия, коими я доселе, при помощи Божией, руководствуюсь, а также чтоб и жене моей на будущее время оставить благонадежную подпору, я с согласия ее предложил известному нам по его преданности, благонравию и любви к благотворительности доктору медицины М. И. Алякринскому, служащему при Московском Университете помощником директора Врачебного Института, принять мою фамилию с тем, чтоб ему после меня в устроенных мною химических заведениях продолжать производство моих лекарств и принять на себя обязанности мои в отношении к бескорыстному пользованию бедных, и с тем вместе быть, как сыну, подпорою жене моей. Г. Алякринский изъявил согласие».

В заключение доктор просил государя дозволить Алякринскому принять его фамилию и вступить во все права законного сына. В 1829 году просьба была повторена, но в оба раза – оставлена без ответа.

Д. П. Моренков скончался 8 октября 1830 года и в связи с особыми заслугами был похоронен в Суздале подле южной стены главной церкви Васильевского монастыря; над могилой его сооружена была особая часовня, не сохранившаяся до наших дней. В 2016 году на воротах монастыря была установлена мемориальная доска.

Свято-Васильевский мужской монастырь, главный храм – собор Василия Великого

После его смерти приготовление цикорного кофе продолжала жена его Ксения Андреевна до своей кончины в 1857 году, а производство гомеопатических лекарств производилось под наблюдением Митрофана Ивановича Алякринского.