«Живописец, рисующий бездумно, подобен зеркалу, которое отражает всякий предмет, но ничего о нем не знает».

Но если уж художник хочет отразить природу человеческую со знанием дела, ему придётся долго учиться. Следует одолеть не только перспективу и анатомию, но и механику с математикой.

– Леонардо, ты же живописец! Твоё дело – писать картины, – твердили мне все вокруг, – а расчётами пусть занимаются профессора!

В ответ я лишь кивал, пропуская их слова мимо ушей. Придёт время, и я докажу, как они ошибались.

Тем временем во Флоренции на сцену вышло новое поколение художников. Среди них был юный Рафаэль из Урбино и некий Микеланджело, тоже тосканец[15], как и я. Этот вечно мрачный тип имел прескверный характер.

Как-то раз я заприметил бесхозную глыбу прекрасного мрамора и думал пустить её в работу. Узнав об этом, Микеланджело проявил завидную прыткость и увёл мрамор прямо у меня из-под носа. Из этой глыбины он принялся ваять огромную статую Давида[16].

Пролетело три года. Наконец изваяние было готово. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять: это был настоящий шедевр. Когда флорентийцы обратились ко мне за советом, куда бы поставить это сокровище, я указал на лоджию Синьории. Место было славное, к тому же под крышей нежному мрамору была не страшна дурная погода.

Но Микеланджело и не думал меня благодарить. Он счёл, что его творение заслуживает места получше, а я из вредности ставлю ему палки в колеса. Лишь бы он не прославился! Скульптор пришёл в бешенство и потребовал, чтобы статую установили посреди площади. Впрочем, окончательно наши пути разошлись после другой истории.

Однажды вечером у нас с друзьями вышел спор о стихах Данте[17]. Как раз в эту минуту мимо проходил Микеланджело, который был тонким знатоком поэзии. Я, желая выказать ему почтение, обратился к своим собеседникам:

– Вот идёт Микеланджело! Пусть он разрешит наш спор.

Но этот олух вообразил, что над ним издеваются, и ехидно ответил:

– Эй, Леонардо, ты так и не научился доводить дело до конца? Я слыхал, что ты годами ваял какую-то бронзовую лошадь. Делал-делал, да так и не доделал!

Разумеется, он говорил о памятнике для Лодовико Моро, в который я вложил столько труда. Какая дерзость! С тех пор я потерял всякое расположение к этому несносному мальчишке.

Вскоре вся Флоренция заговорила о вражде Леонардо и Микеланджело – немолодого мастера и юного скульптора. Случилось так, что именно в эту пору Пьеро Содерини, гонфалоньéру[18] города, в голову пришла одна гениальная идея. А дело было так. Как-то раз Содерини шёл по залу Совета, что в палаццо Веккьо[19], где обычно заседало правительство города. Внезапно он остановился и огляделся – на него печально смотрели белые и пустые стены.

– Решено! – воскликнул он. – Я попрошу Леонардо расписать одну стену, а другую пусть распишет… Микеланджело!

Это значило, что флорентийцы смогут без труда сравнить наши росписи – ведь они будут находиться рядышком, в одном зале. Да это настоящий поединок! Я, признаться, с удовольствием проучил бы этого хвастливого юнца Микеланджело.

И вот я решил изобразить на фреске битву при Ангиари[20], когда флорентийские солдаты наголову разбили миланцев. Я уже рисовал в своём воображении великолепную сцену, где в едином вихре сплетались скачущие кони, воины, сцепившиеся в яростной схватке, острые копья и мечи. О, я мог создать величайший шедевр, невиданный до сего дня!

Но тут возникла всё та же трудность. Я должен был выполнить фреску, а такую живопись пишут с быстротой молнии. Мне же требовалось время. Я перерыл гору книг, пытаясь найти спасительное решение. Наконец мне попался один старинный рецепт, о котором знали ещё древние римляне. Казалось, он идеально подходил для моего случая. Речь шла о технике живописи под названием энкáустика[21]. Мне следовало приготовить особую смесь и нанести её на стену. Днём я мог преспокойно работать, а под вечер оставалось развести жаркий огонь, чтобы краска хорошенько просохла. Лучше не придумаешь!

– Печальная история «Тайной вечери» не повторится. Уж на этот раз я сделаю всё как следует! – признался я Зороастро.

Одной тёмной ночью мы крадучись проникли в зал Совета. В самом углу я написал небольшую фигурку на пробу, разжёг огонь и строго следовал всем предписаниям. На следующую ночь вернулся, чтобы проверить, всё ли вышло, как надо, через ночь – опять. Словом, я долго выжидал, пока не убедился, что новый метод работает. Лишь всё тщательно проверив, я приступил к делу.

Как вы уже знаете, мне случалось совершать ошибки, а порой и вовсе бросать работу на полпути. Но теперь на кону стояла моя честь. Я должен был доказать этому зазнайке Микеланджело, да и всему городу, на что я способен. И я решил превзойти самого себя.

Я целиком погрузился в работу над «Битвой при Ангиари» – написал десятки эскизов, изучил анатомию воинов и скакунов, разработал перспективу. Мне хотелось показать боевую схватку во всём своём величии – подобной урагану, дикому вихрю энергии и ярости. Я принялся расписывать стену в технике энкаустики. Днём я работал, а под вечер мы с подмастерьями разводили огонь пожарче и ждали, пока краска просохнет.

Всё шло как по маслу… до тех пор, пока я не стал расписывать верхнюю часть стены. Чтобы добраться до неё, мне пришлось подняться на подмостки. В тот день я написал огромный кусок фрески прямо под потолком. Вечером мы разожгли огонь, и я, к своему ужасу, увидел, что тепла не хватает, чтобы прогреть самый верхний участок, – сырая краска начала медленно сползать вниз.

– Мало жару! – тревожно вскричал я. – Подбросьте дров! Больше дров!

Зороастр стал лихорадочно кидать в огонь поленья одно за другим. А я велел подмастерьям придвинуть пылающий огонь поближе к стенке.

– Поосторожней, учитель! – сказал один из них. – Чего доброго, полыхнёт весь дворец!

Но мне было всё равно, я не сводил глаз с драгоценной фрески – ей с минуты на минуту грозила гибель! Неужто мне это не мерещится и по стене поползли капли?

– Поддайте жару, огня не хватает! Больше огня! – приказал я.

Увы, было слишком поздно. Краска дождём закапала из-под потолка, усеивая пятнами всю стену. Мало того – гигантские языки пламени обжигали нижнюю часть фрески, которая тотчас пошла пузырями и трещинами, один вид которых вызывал содрогание.

– Что нам делать, учитель? – закричали подмастерья.

Горькая истина заключалась в том, что я не знал. Впервые в жизни я совершенно не знал, что делать.