«Оставаясь наедине с собой, ты всецело принадлежишь себе, но если рядом с тобой друг, ты принадлежишь себе лишь наполовину».

С малых лет я был одиночкой и привык жить сам по себе. Однако в Милане меня с утра до вечера окружали люди. Мало того, ко мне потянулся люд со всякими просьбами. Однажды на пороге моего дома объявился некий Пьетро со своим сынишкой Джакомо.

Он слёзно просил взять мальчугана в подмастерья. Пока мы беседовали, этот проказник подкрался ко мне и попытался стянуть мешочек с монетами, висевший у меня на поясе.

Я цепко схватил его за руку – попался, голубчик! Но он и бровью не повёл, а ответил столь дерзкой ухмылкой, что я лишился дара речи.

– Простите его, мессер Леонардо, – взмолился родитель. – Джакомо – отъявленный плут, врунишка, упрямец и обжора. Эх, теперь вы и подавно его не возьмёте.

Я улыбнулся:

– Нет, отчего же, пусть остаётся. Держу пари – у меня он станет как шёлковый.

Правду сказать, сам не знаю, почему я согласился взять этого сорванца… Может, дело в том, что я достиг солидных лет и не был женат. Джакомо мог стать мне сыном, которым я так и не обзавёлся.

Я хотел сделать из него живописца и передать ему секреты мастерства, но увы! Негодник то и дело тянул всё, что плохо лежало, и досаждал всем вокруг. За это он получил от меня прозвище Салаи, то есть «чертëнок».

Слава обо мне гремела по всему Милану, я же продолжал трудиться над конной статуей для Лодовико Моро. Целыми днями я наблюдал за тем, как двигаются боевые кони, изучал их норов и повадки.

Как только эскизы были закончены, я изготовил глиняную модель в натуральную величину. Конь семи с лишним метров в высоту, по общему суждению, имел поистине грозный и величавый облик.

Оставалось лишь отлить его из бронзы. Однако для такого гиганта требовалось почти шесть тысяч пудов металла… И в последний момент герцог пошёл на попятную.

– Да из этой бронзы можно отлить целую батарею пушек! – отрезал он. – Конь долго ждал – подождёт ещё немного.

Как раз в ту пору монахи из монастыря Санта-Мария-делле-Грацие[7] попросили меня украсить их трáпезную[8] росписью на тему Тайной вечери. Обычно в этой сцене художники изображали торжественную минуту, когда Иисус преломляет хлеб и раздаёт его апостолам. После долгих раздумий я решил пойти по совершенно новому пути – показать Иисуса в тот момент, когда он объявляет друзьям, что среди них таится предатель. При этих словах апостолы резко вскакивают с мест – кто-то ошеломлённо бормочет, кто-то бледнеет как полотно, объятый ужасом и стыдом. Я не сомневался, что моя живопись произведёт ошеломительный эффект.

Но тут возникла одна трудность – монахи желали получить фреску, то есть роспись, выполненную прямо на стене.

– Что ж тут трудного? – удивился наивный Салаи.

– Видишь ли, – ответил я, – фреска так называется именно потому, что пишут её по сырой штукатурке, а главное, очень быстро, пока она не просохла. Тут уж не зевай, пиши уверенной кистью и будь скорым на руку.

– А вы разве не скорый на руку? – переспросил подмастерье, хитро улыбаясь.

О нет, я таким не был. Сказать по правде, я всегда был несколько медлителен. И долго доводил до совершенства мельчайшие детали картины.

Тогда я решил испробовать новый рецепт красок – смешать их с особыми маслами и добавить… яичный желток. К моему несчастью, что-то пошло не так. Скоро я обнаружил, что краска никуда не годилась – роспись стала покрываться мелкими трещинками. Правда, они были столь крохотными, что их никто не замечал, но я-то сразу понял – фреска долго не протянет. Не пройдёт и пары лет, как краска начнёт отслаиваться, а потом и вовсе исчезнет, словно песок, смытый морской волной.

Вообразите себе моё отчаяние! Я был готов бросить работу, не закончив. К пущему несчастью, настоятель[9] монастыря оказался редким занудой. Едва я появлялся в трапезной, как он вздыхал с облегчением, но стоило мне направиться к выходу (иногда не пробыв и минуты), он принимался сердито ворчать:

– Ишь ты! Монахи гнут хребет в огороде от рассвета до заката, а Леонардо берёт кисти раз в неделю, да и то на пару минут! Пока роспись не закончена, нам даже в трапезную не войти – так и вкушаем пищу стоя на кухне!

В конце концов этот cклочник отправился ябедничать самому герцогу. Тот немедля вызвал меня во дворец.

– Скажи на милость, отчего ты медлишь с «Тайной вечерей»? – строго спросил он.

– Это не так-то просто! – отозвался я. – Мне осталось написать лицо Иуды[10], но никак не пойму, какая рожа должна быть у этого предателя из предателей? Неделями брожу по Милану, всматриваюсь в лица прохожих, да всё без толку! – тут я усмехнулся и добавил: – Впрочем, если настоятель так торопится, я могу взять за образец его физиономию!

Герцог залился смехом и сказал настоятелю, что, если тот не прекратит мне досаждать, то Иуда будет похож на него как две капли воды. Вздорный старик так перепугался, что навсегда оставил меня в покое.

Однако тянуть с фреской я больше не мог – ведь рано или поздно трещины начнут расползаться, и тогда тайное станет явным. Я поспешил дописать лицо Иуды. Люди, увидев готовую работу, сказали, что в жизни не видали столь чудесной росписи.

– «Тайная вечеря» – истинный шедевр! На всём белом свете не сыщешь ничего подобного! – восклицали они.

Даже вредный настоятель посматривал на фреску, важный как индюк, и тянул елейным голосом:

– Сия работа будет прославлена в веках!

Я лишь кивал в ответ, а сам думал, что скоро от росписи останутся лишь пятнистые разводы, покрытые трещинами.

Тем временем моё пребывание в Милане подходило к концу. На беду, наш город приглянулся королю Франции. Вскоре он объявил войну герцогу Моро и во главе французского войска перешёл через Альпы.

Я тотчас предложил Лодовико свои услуги и показал чертежи новых орудий. Но герцог решительно отказался от помощи. Дело принимало скверный оборот. Тут я понял, что нам с Зороастро и Салаи лучше уносить ноги подобру-поздорову. Я спешно собрал свои пожитки и покинул Милан. А в скором времени французы захватили замок герцога.

И знаете, что случилось потом? Солдаты обнаружили в саду моего глиняного скакуна и устроили потеху, пуская в него стрелы. От славного коня осталась лишь груда черепков.