Поражение нидерландского патриотического движения вынудило его пылких приверженцев бежать за границу, в более безопасное место. Некоторые устремились во Францию, где патриотам благоволили из-за общей неприязни к партии оранжистов, и осели в Париже, приготовившись к продолжительной, по всей видимости, жизни в изгнании. Многие беженцы поселились в окрестностях Пале-Рояля – элегантного жилого и делового квартала, выстроенного в центре города на участке земли, принадлежавшем кузену французского короля, герцогу Орлеанскому. Пале-Рояль с его садами оставался тихим зеленым островком посреди шума и суеты французской столицы. В 1780-е годы Пале-Рояль стал главным местом встреч высокородных парижан и гостей столицы[238].

Пале-Рояль также занимал не последнее место в тех волнениях, которые охватили французскую монархию во второй половине 1780-х годов. Их непосредственной причиной было плачевное состояние финансов французского правительства, обремененного крупными долгами, оставшимися у Франции после Американской войны за независимость. В попытках сократить расходы и увеличить доходы разные кабинеты министров пробовали самые разные стратегии. Но в большинстве случаев им удавалось лишь раздосадовать и оттолкнуть от себя деловые и привилегированные классы королевства, от придворной знати до финансистов и городских ремесленников. Чем беспомощнее вело себя правительство, тем суровее становилась общественная критика. Пале-Рояль, находившийся вне юрисдикции парижской полиции, поскольку его владелец принадлежал к королевскому роду, стал своеобразной площадкой свободы слова в самом сердце королевства. В кофейнях Пале-Рояля относительно свободно распространялись памфлеты с резкой критикой кабинета министров, а сады стали местом встреч недовольных политикой правительства.

Летом 1789 года над Францией наконец разразилась политическая буря. В период с июня по октябрь 1789 года в события Французской революции оказалось вовлечено практически все королевство. Выборы в давно бездействовавшие Генеральные штаты пробудили общественный интерес к политическим и финансовым вопросам в самых отдаленных уголках страны. В мае Генеральные штаты приступили к работе (заседания проходили недалеко от Парижа), и делегаты сразу начали информировать своих избирателей о происходящем в письмах, регулярных газетных и правительственных публикациях. В июне Генеральные штаты переродились в Национальное собрание, заявив о своем праве говорить от имени нации и создав условия для резкого расширения своих полномочий.

Благодаря своей близости к средоточию власти жители Парижа могли оказывать беспрецедентное влияние на Национальное собрание и ход революционных событий. Хотя начало Французской революции никоим образом нельзя сводить только к тому, что происходило в Париже, те формы, которые приобрела революция в городе, оказали глубокое влияние на ее историю в целом. В некоторые ключевые моменты первых месяцев революции события в Париже решающим образом изменили ее общее направление. Самым знаменитым эпизодом такого рода стал захват парижанами Бастилии, крепости на восточной окраине города, 14 июля 1789 года. Это привело к значительному перераспределению сил между королем и Национальным собранием в пользу последнего. В начале октября толпы парижан явились в Версаль и вынудили короля переехать в Париж. Национальное собрание последовало за ним. Смена местоположения позволила парижанам еще более активно влиять на правительство и революцию.

Движущей силой революции в Париже в 1789 году – так же как в США, Перу и Нидерландах – были несколько социально обособленных политических движений. Элитное и рабочее крыло движения имели каждое собственную организацию и ставили перед собой несколько различающиеся цели. Как и в предыдущих случаях, эта разобщенность стала причиной значительных политических затруднений. Более того, в Париже внутренние разногласия революционного движения порой доходили до крайностей. Париж был гораздо больше любого крупного города Нидерландов или США. А огромная иерархическая разница между парижской знатью и рабочим классом скорее напоминала положение, сложившееся в Перу, чем то, которое можно было наблюдать в нидерландских или североамериканских городах. Все это способствовало тому, что революционное движение 1789 года в Париже, несмотря на весь его несомненный потенциал и влияние, было крайне нестабильным. И на тот момент парижские революционеры, по-видимому, слабо понимали суть проблемы, не говоря уже о ее масштабах.

До того как стать колыбелью революции, Пале-Рояль был местом изысканного времяпрепровождения парижского дворянства. С XVII века сады Пале-Рояля окружали элегантные городские усадьбы, принадлежавшие в основном богатым аристократам с обширными связями. Длинная прогулочная аллея в центре сада служила их личным местом отдыха и развлечений. По ночам владельцы домов нередко выходили в сад в одежде для сна. На гравюре «Вид на Пале-Рояль со стороны сада» (1760) мы видим несколько десятков нарядно одетых дам и господ. Большинство из них прогуливаются парами, некоторые по трое или в одиночестве. Многие, по-видимому, заняты беседой. В одной из центральных групп господин в синем камзоле кланяется даме в розовом платье[239].

Время от времени сады открывали для тех, кто стоял ниже на социальной лестнице. Эти люди могли прийти, чтобы воспользоваться удобствами сада, но никогда не оставались надолго. Здесь всегда можно было встретить финансовых спекулянтов и аферистов, бродивших среди деревьев. И днем, и ночью сады служили местом романтических встреч: иногда это были свидания между достойными юношами и девушками, но чаще речь шла о проституции. Обычным зрелищем были прогуливающиеся парами женщины, молодая и пожилая – старшая продавала сексуальные услуги младшей. Но поскольку в садах было негде присесть, поставить небольшую торговую палатку или хотя бы устроиться подписать листок бумаги, они оставались временным убежищем. В плохую погоду – а в Париже она могла продолжаться по полгода – находиться в садах было невозможно, поскольку там не было никакого укрытия от дождя и ветра[240].

В начале 1780-х годов герцог Орлеанский превратил сады в одно из типичных светских мест XVIII века, предназначенных в первую очередь для знати, но частично открытых широкой публике. Руководить этим преображением герцог пригласил Виктора Луи, одного из ведущих архитекторов Франции XVIII века. В 1780 году тот как раз закончил строительство огромного нового театра в Бордо. Главное место на плане Луи занимала аркадная галерея, заполненная торговыми помещениями, которая должна была протянуться по всей длине сада с обеих сторон. В 1784 году, когда строительство аркады было завершено, сад Пале-Рояль превратился в настоящий коммерческий центр. Там были магазины с настоящими витринами и яркими лампами, освещавшими помещения по вечерам и в пасмурные дни[241].

Развлечения в садах Пале-Рояля, ок. 1785. Из архива Музея Карнавале, Париж

В садах герцог завел множество новых развлечений. В ранее заброшенном уголке северной части сада он построил театр, рассчитанный на 750 зрителей. Чуть позже в середине сада появился огромный «цирк» – здание в форме ипподрома, и несколько круглых павильонов меньшего размера. Главными достопримечательностями нового сада стали разнообразные чудеса и диковины, такие как гигантская прусская девушка ростом более шести футов (1,82 м), которую можно было увидеть в аркаде в помещении под номером 33. Всего в паре минут ходьбы от этого места показывали свое искусство фокусники и чревовещатели. Кроме того, там было механическое кафе, где посетители делали заказы через переговорную трубу, и блюда поднимались к ним через отверстия в столешнице. В некоторых помещениях демонстрировали тела уроженцев Африки и Азии, имелся музей восковых фигур и тому подобные «развлечения». Помимо разнообразного досуга в садах Пале-Рояля люди могли найти для себя и более серьезные занятия. В аркаде помещалось множество кофеен, каждая со своей атмосферой и публикой, где нередко происходили оживленные дискуссии. Цирк иногда арендовали для проведения научных собраний. К середине 1780-х годов сад Пале-Рояль стал одним из главных центров притяжения парижского светского общества[242].

Мадемуазель Ла Пьер, юная великанша. Из архива Музея Карнавале, Париж

Кроме того, в 1780-е годы Пале-Рояль стал важной политической площадкой. Поскольку комплекс был личной собственностью принца крови, он официально находился вне юрисдикции парижской полиции. Это сделало его прибежищем свободомыслия и незаконных публикаций – и любимым местом охоты полицейских информаторов. Информаторы, или, как их называли в народе, «мушки», деловито сновали в садах и под видом «честных малых» ловили обрывки чужих разговоров.

В 1786 году сад сыграл не последнюю роль во второсортном политическом скандале, известном как «Дело о бриллиантовом ожерелье». Дело, в котором оказались замешаны отчаявшийся ювелир высокого класса, кардинал благородного происхождения и нищая аристократка, вертелось вокруг мнимой продажи роскошного бриллиантового ожерелья королеве Марии-Антуанетте – австриячке по происхождению, крайне непопулярной в обществе. Главная вдохновительница преступления, Жанна де Валуа, подделала письма от имени королевы, якобы заинтересованной в покупке ожерелья. Затем Валуа нашла проститутку, часто посещавшую сад Пале-Рояль, чтобы выдать ее за Марию-Антуанетту. С помощью этой женщины Валуа убедила кардинала де Рогана приобрести ожерелье и передать его ей, после чего драгоценность исчезла. Пять месяцев спустя, когда схема раскрылась, Роган и Валуа предстали перед судом. Королева не имела ко всему этому ровно никакого отношения, за исключением того, что ее именем воспользовались для обмана. Однако жадное внимание прессы к этому делу и безудержные слухи еще сильнее запятнали ее репутацию и бросили тень скандала на всю королевскую семью[243].

Обсуждение пикантных подробностей этого дела в 1786 году отвлекло публику от гораздо более серьезных проблем, с которыми столкнулась французская монархия. Финансовое положение французского правительства, долгое время остававшееся довольно шатким, в середине 1780-х годов еще ухудшилось. Непосредственной причиной этого были огромные долги, которые корона наделала за время участия в Американской войне за независимость. К ним относились как непосредственные расходы на войну против Британии, так и дополнительное бремя огромных займов, которые французское правительство начиная с 1776 года предоставляло американским повстанцам. Доходы короны не поспевали за растущими расходами на обслуживание этого долга. В конце лета 1786 года королю сообщили, что если не принять безотлагательных мер, короне придется объявить о своем банкротстве. Это было бы катастрофой как для государственного кредита, так и для международного положения Франции, зависевшего от ее возможности мобилизовать крупные ресурсы для ведения войны[244].

Чтобы разобраться с долговым кризисом, король и его министры созвали группу избранных дворян королевства, которые должны были изучить предложения, касающиеся фискальной реформы и введения дополнительных налогов. Шарль-Александр де Калонн, министр, разработавший этот неординарный план, назвал эту группу Собранием нотаблей. Важную роль в собрании играл герцог Орлеанский как один из первых принцев королевства. Официально герцог возглавлял одну из рабочих групп (бюро) Собрания нотаблей, хотя в действительности обычно отсутствовал на заседаниях. Собрание долго рассматривало предложения короны, но в конце концов заявило, что не имеет возможности привести их в исполнение. Введение новых налогов, как обнаружило дворянские бюро, требовало согласия «нации», которое они от своего имени не могли дать. Некоторые вообще сомневались в необходимости новых налогов[245].

В попытке обеспечить приток новых доходов французское правительство начало совершать все более отчаянные маневры. Сначала министры пытались добиться утверждения новых налогов от parlements – парламентов, тех самых органов, которые король заставил внести в реестр реформы в 1776 году. Когда parlements отказались, министры попытались упразднить их, чтобы ввести новые налоги напрямую. Эта мера вызвала обширные протесты, в том числе насильственные, и правительство снова отступило. Теперь, когда у правительства не осталось выбора, в июле 1788 года оно решило созвать Генеральные штаты. Этот орган, в последний раз заседавший более века назад, объединял представителей трех сословий королевства: духовенство, дворянство и простолюдинов (третье сословие). Несомненно, он мог обеспечить короне новые доходы. Но, учитывая, какой властью он обладал, было трудно предугадать, что произойдет после его созыва: Генеральные штаты, как и Собрание нотаблей, могли отказаться следовать указаниям правительства. Однако у монархии не оставалось выбора. Процесс созыва Генеральных штатов начался в январе 1789 года, когда король предложил своим подданным создать избирательные коллегии и выбрать представителей, которые будут отправлены в Генеральные штаты. Процесс должен был иметь совещательный характер, и от каждого города и корпоративного органа страны ожидались cahiers de doléances (заявления о жалобах). Даже евреям было предложено подать собственные mémoires – хотя им, как нехристианам, не разрешалось выбирать представителей в Генеральные штаты[246].

Первое заседание Генеральных штатов состоялось 5 мая 1789 года. Его сопровождала грандиозная церемония, напоминавшая церемонию lit de justice. Уже через несколько недель стало ясно, что многие в Генеральных штатах настроены решительно против программы короля. Много споров вызывала и организация работы органа. Ключевой вопрос заключался в том, будет ли каждый участник собрания иметь отдельный голос, или каждое сословие получит всего один коллективный голос на всех. Представители простых людей, или третьего сословия, решительно отказались голосовать по сословиям. 17 июня после месяца бесплодных дебатов депутаты третьего сословия подавляющим большинством проголосовали за то, чтобы в одностороннем порядке провозгласить себя Национальным собранием, представляющим весь «народ». Три дня спустя, опасаясь, что правительство может попытаться сломить их новообретенную решимость, депутаты третьего сословия и отдельные представители двух других сословий собрались на расположенном неподалеку крытом теннисном корте и поклялись не расходиться до тех пор, пока их работа не будет завершена, и «конституция» нации не «возродится». Клятва в зале для игры в мяч, как ее вскоре стали называть, стала важным переломным моментом, возвестившим о начале революции в политическом устройстве монархии[247].

Июнь 1789 года ознаменовался рождением нового политического языка и новых структур власти. Члены Национального собрания, ссылаясь на обсуждения, начавшиеся еще в 1788 году, открыто говорили о «возрождении» Франции, восстановлении ее государственного устройства и возвращении к прежнему состоянию, которое представлялось им более счастливым и благополучным. Они пылко требовали возвращения «свободы» французской «нации», включая свободу объединений, вероисповедания и слова, которыми долгое время могли пользоваться в лучшем случае только богатые и могущественные (и то не всегда)[248].

Параллельно с созданием Национального собрания в Париже происходила мобилизация общества. С одной стороны, в городе шла неофициальная, но тихая активизация столичной элиты – мелких дворян и богатых предпринимателей, долгое время контролировавших городскую администрацию. Городской совет проводил постоянные заседания. Тем временем снизу нарастала гораздо более масштабная мобилизация. В городе закипало недовольство, вызванное ростом цен на хлеб: неурожаи и неумелое управление с 1788 года делали этот основной продукт питания все менее доступным для горожан, и в июне цены продолжали расти. В бедных и густонаселенных кварталах города, нездоровом центре и недавно построенных пригородах, расползающихся от него в разные стороны, ремесленники, фабричные работники и торговцы собирались, чтобы обсуждать происходящее и строить планы в надежде, что новое Национальное собрание найдет способ разрешить эту ужасную ситуацию. Прокламации Национального собрания, даже не связанные с вопросами пропитания, публика из рабочего класса нередко встречала бурными восторгами и криками радости[249].

В июне и июле 1789 года сады Пале-Рояля стали одним из мест встречи этих двух активных общественных слоев. В конце июня группу солдат одного из парижских полков, проявлявших явные симпатии к Национальному собранию, арестовали и посадили в тюрьму аббатства Сен-Жермен. Толпа, собравшаяся в садах Пале-Рояля, чтобы протестовать против их заключения, двинулась к тюрьме, освободила солдат, а затем привела их обратно в сад отпраздновать это событие. Именно этот момент мы видим на гравюре ниже. В центре сидит, широко расставив ноги, солдат, рядом с ним на земле корзина с винными бутылками, в поднятой руке он держит бокал, ожидая, когда его наполнят вином. По одну сторону от него (на некоторых оттисках слева, на других – справа) limonadier открывает новую бутылку вина. По другую сторону мужчина аристократического вида протягивает руки к маленькому ребенку, сидящему на руках у еще одного хорошо одетого мужчины[250].

На картине, посвященной торжеству 30 июня, нет ни одного простого человека: все более или менее заметные фигуры элегантно одеты. Даже юноша в колпаке облачен в красивый модный камзол. Ничто не указывает на то, что в полуразмытой толпе на заднем плане есть представители низших классов: каждая голова увенчана париком, каждая пара стройных ног обтянута бриджами. Общественная мобилизация представлена в подчищенном, социально возвышенном виде, а облик толпы соответствует сложившемуся представлению о садах Пале-Рояля. Более того, происходящее на картине можно назвать сценой увеселения – кризис миновал, и люди радуются и шутят. Весьма показательный контраст составляет сопутствующее изображение момента освобождения из тюрьмы. Сцена разворачивается у дверей тюрьмы, и надпись поясняет, что здесь происходит ее захват «толпой рабочих во главе с уважаемыми людьми». Справа, устремившись вперед всем телом в бурном порыве, изображены три представителя низших сословий: женщина в домашнем чепце и двое мужчин, на одном из которых штаны, а не бриджи (иными словами, санкюлот)[251].

Мобилизация общества, сопровождавшая взятие Бастилии 14 июля, ярко продемонстрировала как могущество, так и пределы организационных возможностей рабочего класса в Париже на первых этапах революции. Рабочие классы Парижа, за много лет привыкшие к обособленному проживанию, обладали примечательной способностью к самоорганизации. Но те социальные реалии, которые наделяли их способностью к эффективной самоорганизации, одновременно определяли и горизонт их политического планирования. Тактика парижской толпы в решающие месяцы 1789 года принципиально отличалась от тактики лидеров революции в Версале и Париже.

Бастилия располагалась в конце улицы Сент-Антуан, главной улицы крупного ремесленного района Парижа. К северу от нее проживало около 15 000 рабочих – краснодеревщиков и мебельщиков, слесарей, стекольщиков, строителей и представителей десятков других профессий. Предместье Сент-Антуан, как назывался этот район, представляло собой небогатое, но тесно сплоченное сообщество. Каменная громада Бастилии нависала над ним, перекрывая подходы к Парижу. Но ее суровый вид был обманчивым: в старой крепости располагался лишь небольшой гарнизон и почти не было оружия и боеприпасов. С середины XVII века она служила в основном государственной тюрьмой[252].

Толпа, собравшаяся в садах Пале-Рояля, вечером 30 июня 1789 года. Из архива Музея Карнавале, Париж

Весной 1789 года в предместье было неспокойно. Политическое брожение Генеральных штатов взбудоражило этот район так же, как и всю Францию. Ремесленники держались настороже – слухи обо всем происходящем в коридорах власти распространялись среди них исключительно быстро. У ремесленников были собственные поводы для недовольства: их давно тревожил рост цен и стагнация заработков. В конце апреля владелец обойной фабрики Жан-Батист Ревельон неосторожно обмолвился, что работникам его предприятия могут снизить жалованье, после чего в предместье вокруг его мануфактуры собралась огромная толпа. В течение трех дней толпа то собиралась, то рассеивалась при виде стражей порядка и становилась все более беспокойной. 28 апреля людям удалось проникнуть в дом Ревельона и разграбить его, прежде чем явившиеся солдаты открыли огонь и изгнали их с кровопролитными потерями[253].

Дело Ревельона в полной мере продемонстрировало способность парижской толпы к самоуправлению. У нас нет прямых данных о механизмах ее организации – несомненно, все договоренности такого рода осуществлялись при личном общении и не оставили никаких архивных следов. Но данные о поведении и составе толпы достаточно красноречивы. Люди раз за разом рассеивались и снова собирались. Войдя в дом Ревельона, они проявляли сдержанность – уничтожали имущество, но не причиняли телесных повреждений, как это сделала толпа в Бостоне, разорившая дом вице-губернатора Томаса Хатчинсона в 1765 году, – что говорит о том, что они, возможно, следовали заранее полученным указаниям. Вероятно, свою роль в сплоченности толпы в деле Ревельона сыграл общий жизненный и рабочий опыт составлявших ее людей. Большинство из тех, кого опознали как участников беспорядков, были молодыми людьми в возрасте преимущественно от 20 до 30 лет, примерно 1755–1765 года рождения. Эти молодые ремесленники находились на одном и том же решающем этапе своей жизни: в среднем в возрасте 25 лет мужчины обычно обзаводились семьей и начинали профессиональную карьеру в качестве полноправных специалистов низкой квалификации[254].

В дальнейшем парижские толпы не раз демонстрировали похожую способность к самоорганизации, и эта общая способность была тесно связана с более широким опытом социального расслоения в дореволюционном Париже. В XVIII веке в обществах по обе стороны Атлантики дистанция между обеспеченными людьми и рабочим классом постоянно увеличивалась. В Париже, огромном густонаселенном мегаполисе, столице могущественной империи, это социальное расслоение было заметнее, чем в любом другом городе того времени. Специалисты по истории Парижа XVIII века не раз подчеркивали «растущее отчуждение городской элиты» от городских рабочих. Относительная социальная изоляция рабочего класса сочеталась с высокоразвитыми внутренними ассоциативными связями, благодаря которым происходило обучение и передача навыков самоуправления. Некоторые из этих ассоциаций, такие как религиозные сотоварищества (мирские религиозные братства), имели официальный организационный аппарат. Другие, такие как сообщества подмастерьев, или азартных игроков, или людей, занятых нелегальным бизнесом, носили неформальный характер и старались не привлекать к себе лишнего внимания. Трудно определить, как именно функционировали эти низовые организации, но они помогали обеспечивать порядок в рабочей среде, поддерживали внутренние связи и укрепляли позиции лидеров[255].

В течение нескольких недель после того, как 20 июня Национальное собрание провозгласило о своем создании, королевский двор пытался вернуть себе инициативу. 27 июня король признал законность Национального собрания и приказал дворянству и духовенству официально присоединиться к третьему сословию. 30 июня парижская толпа штурмовала тюрьму аббатства Сен-Жермен. За это время король негласно вызвал в парижский регион несколько армейских полков. По-видимому, он намеревался восстановить контроль над ситуацией силой, если это будет необходимо. 11 и 12 июля беспокойство народа, подозревавшего, что против Национального собрания готовится заговор, дошло до точки кипения. Король внезапно отправил в отставку несколько популярных министров, игравших важную роль посредников между Национальным собранием и королевским двором, и заменил их людьми, имевшими репутацию ультраконсерваторов. Днем 12 июля кавалерия атаковала парижан, собравшихся в саду Тюильри возле Лувра. Многим в городе казалось, что придворные уже разработали и готовы привести в действие план, который положит конец едва успевшей начаться революции[256].

Ночь с 12 на 13 июля Париж провел в состоянии крайнего напряжения. Распространялись дикие слухи о том, что к городу уже направляются войска. В ожидании неминуемого, как они полагали, прихода военных толпы парижан бросились на поиски оружия, чтобы защитить себя и свои дома. Поиски шли по всему городу и были на удивление тщательными и хорошо организованными. С ночи 12 июля до вечера 13-го люди обыскали множество частных предприятий и слабо охраняемых общественных зданий, в том числе Отель-де-Виль (здание городской администрации), корабли, перевозившие военные грузы по Сене, склады торговцев оружием и монастырь Сен-Лазар. В результате этих поисков было найдено немного пороха, который доставили к Отель-де-Вилю, но совсем мало оружия. Затем внимание толпы переключилось на более обширные, но лучше защищенные королевские склады. Самым значительным из них был знаменитый военный госпиталь – Дом инвалидов. Утром 14 июля большая толпа, вооруженная тем, что ей удалось найти, двинулась к Дому инвалидов. Прорвавшись мимо не оказавших сопротивления военных, люди забрали хранившиеся в подвалах пушки и ружья.

После того как толпа более основательно вооружилась, ее внимание обратилось на Бастилию. У людей было несколько причин выбрать своей мишенью эту крепость, несмотря на ее, казалось бы, впечатляющие укрепления. По городу ходили слухи, что некоторые из пушек, стоявших на зубчатых стенах крепости, готовы стрелять по соседним кварталам. Кроме того, общественность узнала, что в Бастилию переправили на хранение часть пороха из Дома инвалидов. И наконец, за минувшие сто лет крепость-тюрьма успела приобрести дурную славу. В популярных книгах ее обычно изображали как огромную, гротескную камеру пыток. К полудню 14 июля толпа численностью несколько тысяч человек собралась перед воротами Бастилии. С помощью пушки люди прорвались во внешний двор. Около пяти часов перед лицом толпы, которая угрожала пробиться внутрь крепости, что, вероятно, привело бы к значительным потерям с обеих сторон, командующий офицер решил сдаться[257].

Одним из самых замечательных источников, позволяющих понять, что видели захватчики Бастилии и как воспринимали происходящее наблюдатели, служат многочисленные гравюры того времени, изображающие штурм и взятие крепости. В 1789–1790 годах было издано более сотни отдельных гравюр, посвященных событиям 14 июля. Они дают взгляд современников на события того дня, в некоторых случаях отражающий непосредственный опыт автора и повлиявший на то, в каком виде эти сцены остались в памяти людей. Эти произведения не были фотографически точными – авторы использовали ряд устоявшихся художественно-композиционных приемов, а также заимствовали, копировали и дополняли работы друг друга[258]. Тем не менее при всех этих оговорках их произведения дают уникальную возможность ближе взглянуть на взятие Бастилии и отвечают на важный вопрос, как оценивали свои действия сами нападавшие.

На многих гравюрах присутствуют общие визуальные элементы. С левой стороны на заднем плане высится громада Бастилии, легко узнаваемая по гигантскому размеру и многочисленным круглым башням. С правой стороны расположена большая арка или ворота, увенчанные треугольным греческим фронтоном; они доминируют на среднем плане изображения. Это был pont-levis de l’avancé – подъемный мост, ведущий в главный двор крепости, где располагались апартаменты командующего и хозяйственные постройки. Почти во всех случаях условный зритель стоит на улице Сент-Антуан, глядя на запад в сторону крепости[259]. Другими словами, он является частью толпы, спускающейся из предместья.

Подъемный мост обозначал переход от общественного пространства улицы к закрытой территории крепостного комплекса. Таким образом, зритель находится как бы на границе между этими двумя зонами. Этот мотив повторяется на современных гравюрах о взятии Бастилии удивительно часто. Даже на самом стилизованном изображении, где крепость представлена крайне схематично, а рост солдат доходит до половины высоты ее стен, в центре на переднем плане есть фигура на подъемном мосту с оборванными цепями. На всех без исключения гравюрах основное внимание уделено тому, чем заняты парижане на этой границе между общественным городским пространством и владениями короля. Некоторые художники в подробностях изображают подготовку и стрельбу из пушки. Других больше интересует пленение и убийство коменданта крепости, шевалье де Лоне. Третьи сосредоточены на потерях. Некоторые подчеркивают, как дружественно ведут себя на улице солдаты и горожане, хотя до этого их отношения всегда можно было назвать скорее напряженными[260].

Но центральное место на всех гравюрах занимает один общий мотив: это улица, которая служит сценой для разворачивающихся событий, и масса людей, распространяющих свою власть с улицы на крепость. Внизу на улице маршируют солдаты и горожане, уносят мертвых и перевязывают раненых, а также (на многих гравюрах) толпа удерживает де Лоне. На одной гравюре Жан-Луи Приера и Пьера-Габриэля Берто передний план так плотно заполнен людьми, что снизу видна лишь полоска вымощенной булыжником мостовой. Огромная толпа, стоящая плечом к плечу, первой притягивает взгляд – ее плотность во многих местах, очевидно, превышает пять рядов; по отдельности изображено не менее двухсот, а возможно, и триста фигур[261].

Взятие Бастилии 14 июля 1789 года. Гравюра Куше. Из архива Музея Карнавале, Париж

Взятие Бастилии 14 июля 1789 года. Гравюра Дюпена. Из архива Музея Карнавале, Париж

История, которую рассказывают гравюры, посвященные штурму и взятию Бастилии, довольно типична для середины XVIII века: это история о людях, утвердивших свою власть на улицах и распространяющих эту власть на новые области. Лейтмотив всех этих изображений – слом барьера между общественным пространством улиц, где на протяжении как минимум двух поколений господствовал простой народ, и частным пространством, принадлежащим монарху. В этом, несомненно, есть революционный подтекст: подобное событие указывало на неспособность монархии сохранять свою власть и суверенитет. Однако в действиях людей (по крайней мере, в том виде, как они изображены на гравюрах) не было ничего нового и необычного. В этом случае, как и в деле Ревельона, они стремились сделать замкнутое личное пространство частью подконтрольного им общественного пространства.

Эта страсть к превращению личного в общественное проявилась не только во время взятия Бастилии. Сразу после падения крепости захватчики ворвались в ее обширный архив и выбросили бумаги во двор. Среди этих бумаг были свежие полицейские рапорты и документы, имеющие непосредственное отношение к администрации Бастилии и ее заключенным. При всей опрометчивости этого поступка он не был простым актом вандализма. Если рассматривать это действие в контексте габитуса горожан, привыкших к атмосфере улиц, его можно истолковать как еще одно проявление их стремления сделать нечто частное и ранее сокрытое таким же доступным и открытым, каким было все на улицах. Физическое разрушение крепостного комплекса, которое началось с пожара в Бастилии и закончилось ее полным сносом по приказу строительного подрядчика Пьера-Франсуа Паллуа, символически низвело крепость до уровня улицы. Сровняв Бастилию с землей, патриоты Парижа буквально превратили королевскую крепость в достояние народа[262].

Хотя с символической точки зрения взятие Бастилии могло считаться победой, сложившиеся представления толпы об иерархии городских пространств во многом ограничивали ее и, в сущности, не позволяли трезво оценить масштаб своих действий и добиться значимых результатов. Они побуждали толпу к действию против мест и людей, не обладавших достаточной властью, чтобы удовлетворить ее требования. «Люди, которые вольны распоряжаться собственной кровью, проливают ее без всякой выгоды», – жаловался один человек, наблюдая за развитием событий в середине июля. Так было и с самой Бастилией, которая не была ни королевской резиденцией, ни местом заседания правительства. К концу XVIII века крепость уже не считалась важным политическим или военным центром, в ней не было ни оружия, ни пленников. Так было и с архивами Бастилии. После того как толпа разбросала бумаги по улице, городские власти Парижа, не желая допустить уничтожения столь ценных документов, на следующий день собрали их и отвезли в Отель-де-Виль[263].

Представления толпы о том, на кого следует обрушить свой гнев, определили судьбу шевалье де Лоне, военного коменданта Бастилии. В пылу сражения мелкий служащий де Лоне стал для людей на улицах олицетворением врага: именно он, как утверждали, приказал солдатам оказать сопротивление нападающим. Когда стало ясно, что солдаты больше не продержатся, де Лоне неохотно сдал крепость. На некоторых картинах, посвященных взятию Бастилии, включая те, где изображена сцена перед premier pont-levi, показано, как де Лоне выводят из крепости. Обращенный лицом к зрителю, он переходит из пространства крепости в пространство улицы в окружении торжествующих захватчиков[264].

Вскоре после того, как де Лоне взяли в плен, он был убит толпой. Его голову насадили на пику и выставили на Гревской площади перед зданием городской администрации. Этому также посвящен ряд гравюр. В их композиции одинокая голова, повешенная на фонарном столбе, неизменно противопоставляется бесчисленной толпе на площади внизу. Здесь снова представлен образ народа, установившего свою власть над общественными пространствами города – в данном случае над площадью, – и превращение самого тела королевского офицера в своего рода общественную собственность. Однако при всем удовлетворительном символизме этой победы с практической точки зрения она значила крайне мало. Де Лоне имел не больше возможностей удовлетворить обширные требования парижской толпы, чем любой другой армейский офицер невысокого звания.

Два главных крыла революционного движения сохраняли высокую активность с середины июля до конца сентября 1789 года, и в эти решающие месяцы происходящая в королевстве революция приобрела вполне законченный характер. Нельзя сказать, что два революционных крыла ставили перед собой совершенно противоположные цели. Однако они действовали порознь, почти не взаимодействуя друг с другом. Более того, в течение этих месяцев внезапные политические выступления имеющих собственную повестку низов не раз приводили в замешательство разные группы руководящей революционной элиты.

Революционеры-элитарии в Париже воспользовались возможностью, открывшейся после июльских беспорядков и захвата Бастилии, чтобы быстро расширить и укрепить свои политические позиции. 13 июля, когда весь город охватило волнение, члены избирательного комитета, назначенные городом для выбора представителей в Генеральные штаты, собрались в Отель-де-Виле. Выборщики давно выполнили свою задачу и больше не имели официальной политической роли, но продолжали периодически встречаться. Теперь они объявили себя муниципальным советом и начали исполнять обязанности городских властей. Одним из первых они издали распоряжение о создании городской милиции, которая вскоре вошла в состав новоучрежденной Национальной гвардии. Несколько дней спустя, уже после падения Бастилии, Париж получил своего первого мэра, элегантного и эрудированного ученого Жана Сильвена Байи. Командующим Национальной гвардией был назначен маркиз де Лафайет, молодой аристократ, сражавшийся в Американской войне за независимость и имевший чрезвычайно обширные связи в высших кругах и при дворе. Все это придало руководящей революционной элите институциональную форму и создало условия для ее организации и мобилизации в Париже[265].

Окрепшая руководящая элита вскоре столкнулась с серьезным испытанием. Французскую деревню и всю провинциальную Францию охватили волнения и беспорядки политического характера. Движение, получившее название Великий страх, имело целый ряд причин. Среди них были обычные для конца лета тревоги об урожае и поставках продовольствия, к которым добавились растущие надежды на значительное улучшение жизни крестьянства, которого ожидали от Национального собрания. Кроме того, беспокойство сельских жителей подогревали слухи о таинственных «разбойниках», бродящих по сельской местности и нападающих на беззащитных крестьян. В последние две недели июля тысячи крестьян самостоятельно вооружились, предположительно для защиты своих домов и имущества от мифических «разбойников». Однако во многих регионах Франции вооруженное крестьянство обратилось против местных сеньоров и начало разорять поместья. Кроме того, под удар попали учреждения, обеспечивавшие социальное и экономическое превосходство дворянства. Крестьяне нападали в первую очередь на имущество, а не на людей, уничтожая архивы сеньоров, податные ведомости и монополистические предприятия, такие как мукомольные мельницы. Национальное собрание и королевский двор захлестнула волна панических писем от чиновников и частных лиц, напуганных явным разрушением социальной и политической ткани королевства[266].

Национальное собрание отреагировало на кризис в первые недели августа одним из самых радикальных жестов всей революционной эпохи – отменой феодализма. Это событие инициировал так называемый Бретонский клуб – группа депутатов Национального собрания, известная наиболее радикальными взглядами. Согласно их замыслу, один либеральный дворянин должен был выступить вечером 4 августа и предложить отменить законные привилегии. Этот шаг спровоцировал продолжавшееся всю ночь бурное заседание, в ходе которого депутаты один за другим поднимались, чтобы отказаться от своих привилегий и призвать к отмене других. Когда наступило 5 августа, было не совсем ясно, о чем на самом деле договорились депутаты. В течение следующей недели комитет придал этим жестам законодательную форму. Подготовленный ими законопроект был в некоторых отношениях радикальным, но в других довольно консервативным. Он упразднял ранее незыблемую связь власти (в том числе судебной) с привилегиями. Вместе с тем он рассматривал феодальные привилегии как собственность. Их следовало «возвратить», выкупив у тех, кто ими обладал. Привилегии не столько отменялись, сколько выставлялись на продажу. 11 августа Национальное собрание приняло этот законопроект[267].

Оставшуюся часть августа и весь сентябрь законодательная деятельность Национального собрания протекала более размеренно. В конце августа Собрание одобрило проект Декларации прав человека и гражданина, ставшей одним из самых почитаемых документов Французской революции. В 17 статьях этого документа были изложены принципы юридического равенства французов, основанные на идее естественного права – широко распространившегося к тому времени убеждения, что все люди обладают базовым набором прав на основании своей принадлежности к человеческому роду. Национальное собрание также продолжало работу над тем, что считало своей главной задачей, – созданием французской конституции. В первые недели сентября Национальное собрание провело ряд сложных голосований по разным вопросам, связанным с конституцией, включая спорный вопрос, следует ли оставить королю право накладывать вето на принятые законы[268].

Король, который в середине июля, казалось, был готов примирить Национальное собрание и парижскую толпу, в сентябре стал менее сговорчивым. Он неоднократно откладывал высочайшее подтверждение декрета от 11 августа. При обсуждении конституции он оставался немногословным, что наводило многих на мысль о его явном нежелании участвовать в конституционном процессе. Самое тревожное, королевский двор снова, как и в самые первые дни революции, начал стягивать в Париж войска. Наблюдатели-патриоты были особенно обеспокоены появлением в окрестностях Парижа Фландрского полка, хорошо дисциплинированного и известного своей исключительной преданностью королю. К началу октября Национальное собрание и двор оказались в патовой ситуации. Ни одна из сторон, по-видимому, не стремилась спровоцировать кризис, но решение основных политических вопросов застопорилось.

И снова в дело вмешалась парижская толпа, своими независимыми действиями выбившая монархию и Национальное собрание из привычной колеи. Утром 5 октября, в понедельник, по всему Парижу зазвонили колокола. Толпы, на этот раз состоявшие в основном из женщин, собрались в предместье Сент-Антуан и около центральных продовольственных рынков. Как и в середине июля, у собравшихся были на уме как высокие политические, так и приземленные прагматические проблемы. В предыдущие недели в Париже снова начала ощущаться нехватка хлеба, что вызвало ропот и протесты против пекарей. По-видимому, собравшиеся были также хорошо осведомлены о политической ситуации в Версале. Вооруженная разномастным оружием толпа стянулась к зданию городской администрации, перед которым менее трех месяцев назад была повешена голова шевалье де Лоне. Оттуда – по чьей инициативе, мы не знаем – толпа двинулась в Версаль, находившийся примерно в 20 км от Парижа[269].

Прибыв в Версаль к вечеру, люди пошли прямо в Национальное собрание. Их появление ошеломило депутатов. Несколько депутатов произнесли речи, чтобы попытаться успокоить и подбодрить толпу. Среди выступавших был Максимилиан Робеспьер, щеголеватый представитель от северного города Аррас, начинавший пользоваться большим влиянием, несмотря на свой слабый голос. Поощряемая депутатами, толпа выбрала из своих рядов шестерых человек, чтобы просить аудиенции у короля. Тем временем женщины двинулись из зала заседаний Национального собрания к воротам королевского дворца. Позже этим вечером в Версаль прибыла парижская Национальная гвардия под личным командованием Лафайета. На следующее утро произошли стычки между людьми из толпы и дворцовой стражей, в результате которых погибли как демонстранты, так и стражники.

Утром 6 октября в толпе, ожидающей за пределами дворца, с растущей настойчивостью начала распространяться мысль, что король и его семья должны вернуться вместе с людьми в Париж. Кто был инициатором этого требования, остается неясным. Но идея явно показалась людям привлекательной, поскольку вскоре они начали сообща выкрикивать это требование вслух. Когда днем король и королева вместе с Лафайетом наконец появились перед людьми, они предъявили им именно это (к тому моменту главное) требование. Король согласился, и королевская семья в сопровождении непомерно разросшейся вооруженной толпы медленно двинулась из Версаля в Париж, где обосновалась в Луврском дворце, почти заброшенном предыдущими поколениями монархов.

Поход на Версаль и вынужденный переезд короля в Париж привели к ряду дальнейших политических изменений. Национальное собрание, хотя и не испытывало на себе такого же давления толпы, менее чем через две недели последовало за королем в Париж. На новом месте Собрание разместилось в крытом манеже рядом с дворцом. Переезд в Париж также подвел черту под колебаниями короля по поводу декрета 11 августа и Декларации прав человека. Вскоре после того, как толпа сопроводила его в Париж, он утвердил оба документа, хотя и без особого воодушевления. Один из знаменитых историков революции, Альфонс Олар, назвал это победой Национального собрания, одержанной при помощи народа Парижа. Но точнее было бы сказать, что народ Парижа принудил к действию и Национальное собрание, и короля[270].

Французская революция, как и революции двух предыдущих десятилетий, началась под знаком характерной для середины XVIII века социальной разобщенности и сопутствующей разницы мировоззрений. В Париже, самом большом и богатом городе из всех, на тот момент затронутых революциями, этот раскол был намного глубже, чем в городах Северной Америки или Нидерландов. Он привел к созданию разделенного надвое патриотического движения, в рамках которого представители элиты и рабочего класса сформировали собственные, по большей части независимые политические организации.

Цели и тактика людей из парижской толпы определялись их габитусом, берущим начало в воспитании и жизненном опыте, типичном для середины XVIII века. В мире, который они знали, политику вершили богатые и могущественные, и было крайне трудно представить, что они могут от этого отказаться. Когда ремесленники из предместья Сент-Антуан захотели, чтобы их голоса были услышаны, они добились желаемого, распространив ту власть, которой обладали в общественных пространствах города, на одно из убежищ короля, и в конечном итоге вынудив самого короля физически переместиться в свои владения. Эти действия производили сильное впечатление и имели богатый символический подтекст. Но вместе с тем мировоззрение толпы заставляло ее выбирать в качестве мишеней тех людей и те пространства, которые, при всей своей символической значимости, вряд ли могли помочь достижению конкретных политических целей. Яркими примерами этой тенденции были убийство де Лоне и, в сущности, захват самой Бастилии.

Резкая разница в мировоззрении элитного и неэлитного крыла патриотического движения также означала, что их политическая программа и тактика часто не совпадали. Национальное собрание руководило парижской толпой не больше, чем парижская толпа руководила Национальным собранием. Разница целей и стратегий двух революционных течений нередко приводила к рассогласованности действий. В июне, когда над Национальным собранием, очевидно, нависла серьезная угроза со стороны королевского двора, толпа Парижа не вмешалась, чтобы защитить депутатов. В августе Национальное собрание предприняло ряд наиболее драматичных на тот момент действий, явно не подумав, как на них может отреагировать парижская толпа. В июле и октябре парижская толпа своими действиями, наоборот, вовлекла в свои замыслы явно недовольное таким поворотом Национальное собрание. Как и на ранних этапах Американской революции, эти преимущественно нескоординированные действия сверху и снизу в краткосрочной перспективе помогли достичь многих целей движения. Тем не менее разрыв между двумя революционными течениями оставался тем слабым местом, которое в дальнейшем продолжало расти вместе с движением. И французским революционерам достаточно было лишь взглянуть в сторону нидерландской границы, чтобы вспомнить, какая смертельная опасность грозит патриотическому движению, не сумевшему преодолеть разногласия в своих рядах.