Джон Адамс пробыл в Париже недолго. В июне 1780 года Конгресс назначил его на новую должность, сделав послом республики в Нидерландах. Адамс выехал в Амстердам, еще не зная о своем назначении, и прибыл туда в начале августа с двойной миссией: добиться официального признания своей страны правительством Нидерландов и получить средства на войну за независимость у амстердамских банкиров. Задача оказалась не из легких, и в течение примерно двух лет Адамс не имел почти никакого успеха. Он пытался добиться хоть какой-то поддержки от нидерландцев, но те опасались возмездия Британии, которое могло последовать за любым публичным признанием североамериканских мятежников.

Медленно развивающаяся революция в Нидерландах, начавшаяся примерно в то время, когда Адамс приехал в страну, в конечном итоге склонила Республику Соединенных провинций на сторону североамериканцев. Нидерланды помогли США обрести независимость в 1783 году. В течение следующих четырех лет обе республики, одна новорожденная, вторая дряхлеющая, переживали серьезные политические волнения.

И в Республике Соединенных провинций, и в США в 1780-е годы существовала потребность в содержательных политических изменениях. В обоих случаях осуществить эти изменения мешали внутренние разногласия, вызванные как разницей мировоззрения и ожиданий, так и несовпадением интересов. Патриоты Нидерландов – свободный союз противников существующего политического режима – впервые начали организовываться в 1780 году. Восстание патриотов постепенно ширилось и в конце концов заставило принца Оранского, квазимонарха, стоявшего во главе государства, бежать из своего дворца в Гааге. В 1787 году восстанию внезапно пришел конец – принц вернулся с прусскими войсками и отвоевал страну.

По ту сторону Атлантики, в США, середина 1780-х годов ознаменовалась глубоким экономическим спадом и ожесточенной политической борьбой среди победивших патриотов. Почти во всех штатах политические коалиции, поддерживаемые менее обеспеченными слоями, пытались взять под контроль правительство и добиться пересмотра и списания долгов. Там, где им не удавалось контролировать органы власти, как в Массачусетсе, они прибегали к прямым силовым акциям. Слабое национальное правительство было не в состоянии бороться с этими выступлениями на уровне штатов. Поэтому в 1786 и 1787 годах группа джентльменов из разных колоний решила собраться в Филадельфии и сформировать более сильное национальное правительство. Результатом этого стала Конституция США, написанная в 1787 году и после бурных обсуждений ратифицированная в 1788 году.

Трудные для двух республик 1780-е годы имели разные последствия. Нидерландское патриотическое движение потерпело поражение, в то время как североамериканцам удалось создать национальное правительство, существующее по сей день. Но в обеих республиках разрыв между революционной элитой и рабочим классом сыграл крайне важную роль и определил политический исход событий. В Нидерландах высокородные патриоты-элитарии считали, что их призвание – вести за собой сограждан. В попытке организовать общенациональное движение они создали эксклюзивную политическую сеть, опиравшуюся на конфиденциальные сношения людей их круга. Рабочие-патриоты организовывались в основном на местном уровне через существующие институты народного ополчения. По мере роста патриотического движения эти два крыла оставались по большей части оторванными друг от друга. В 1787 году, когда в дело вмешались иностранные войска, разобщенное движение не смогло оказать серьезного сопротивления[199].

В Северной Америке социальная дистанция, отделяющая элиту от рабочих классов, была короче, чем в Нидерландах. Политическим лидерам США также больше повезло с обстоятельствами: их не окружали со всех сторон крупные, хорошо вооруженные государства. Но североамериканские элиты ощущали свое лидерское призвание ничуть не меньше, чем их нидерландские сотоварищи. Именно эта глубокая уверенность в том, что они – естественные лидеры страны, привела к созданию Конституции США. В ключевых отношениях конституция была продуктом успешной революции сверху. Сам Конституционный конвент представлял собой, по сути, государственный переворот, осуществленный элитой против действующего правительства. После ратификации конституция усилила власть национального политического руководства за счет ослабления политиков рабочего класса, действующих главным образом на уровне штатов.

Патриотическое восстание 1780-х годов в Нидерландах открыло новую главу долгой и витиеватой истории политических конфликтов в Республике Соединенных провинций. В XVIII веке Нидерланды занимали почти такую же территорию между франко- и немецкоязычными землями Северной Европы, как и сегодня. Республика Соединенных провинций возникла в конце XVI века как федерация провинций и городов, восставших против своего суверена, испанского короля Филиппа II Габсбурга. В 1570–1580-е годы семь провинций с преимущественно протестантским и говорящим на нидерландском языке населением практически сложились в федеративную республику. Она имела сложную структуру: в городах и провинциях сохранялась собственная разветвленная администрация, и в управлении участвовали как горожане (бюргеры), так и дворяне. Каждая провинция отправляла делегатов в объединенный парламент – Генеральные штаты, но, по мнению большинства свидетелей, при этом провинции в основном сохраняли свою суверенную власть[200].

В первые годы борьбы с Габсбургами провинции задействовали в качестве своего рода исполнительной власти старинный институт штатгальтеров. Ранее штатгальтер (статхаудер) представлял собой должностное лицо, назначенное королем и управлявшее Нидерландами во время его отсутствия. Нидерландские повстанцы сохранили эту должность, но предоставили каждому провинциальному парламенту право избирать собственного штатгальтера. Штатгальтер был главнокомандующим армией и обладал обширными возможностями покровительства. Теоретически он оставался в подчинении у провинциального парламента и Генеральных штатов. Выборы штатгальтера для провинции были необязательными, кроме того, провинциальный парламент мог сместить или заменить его. Хотя это была выборная должность, штатгальтерами всегда становились представители Оранской династии – могущественного княжеского рода. (Вильгельм I Оранский возглавлял восстание против Габсбургов до того, как пал от руки наемного убийцы в 1584 году.) Обычно одного представителя династии избирали штатгальтером всех провинций, хотя были периоды, когда провинции выбирали разных людей[201].

В XVII веке республика процветала, и в ее главных городах сформировалась мощная торговая элита и политический класс. Провинции Голландия, Утрехт и Зеландия, сгруппированные на западе страны вдоль Северного моря, переживали быстрый рост и урбанизацию. Амстердам в Голландии, город Утрехт в одноименной провинции и Мидделбург в Зеландии стали крупными центрами международной торговли. Четыре провинции на востоке и севере – Гелдерланд, Оверэйссел, Дренте и Фрисландия – оставались сельскими. Длительная война с Габсбургами превратила республику в крупную военную державу, способствовала колоссальному экономическому росту и позволила Нидерландам основать колониальную империю, охватившую весь мир. Прилив поднял все лодки: потребление и уровень жизни, особенно в городах густонаселенной провинции Голландия, резко выросли. Тем не менее в республике по-прежнему наблюдалось глубокое социальное расслоение. К началу XVII века сформировался в основном наследственный политический класс – регенты (regenten), сочетавший политическую власть с унаследованным богатством. Они доминировали в городской и провинциальной администрации, а также в могущественных государственных организациях, таких как водные советы и торговые компании[202].

Регенты, особенно из самых богатых и урбанизированных провинций, Голландии и Утрехта, яростно боролись со штатгальтерами за главенство в республике. В XVII–XVIII веках регенты (которых иногда называли Партией штатов) постоянно стремились расширить свою власть, потеснив штатгальтеров. Несколько раз им даже удавалось полностью заблокировать назначение штатгальтера на период свыше десяти лет. Штатгальтеры, со своей стороны, могли рассчитывать в этой борьбе на поддержку сельских провинций и части городских рабочих классов. (Оранжистские[203] симпатии рабочих, разумеется, были во многом связаны с их глубокой неприязнью к городским регентам.) В целом в XVII веке силы и возможности сторон были примерно равны. Но это не мешало борьбе временами приобретать ожесточенный характер. В 1672 году толпа оранжистов убила главу Партии штатов Яна де Витта вместе с его братом. Тела погибших были изуродованы и частично съедены[204].

В XVIII веке республика переживала относительный упадок. Ее экономическая и военная мощь достигла пика в середине XVII века и к его концу начала заметно истощаться. Республика оставалась богатым государством, но период стремительного подъема подошел к концу. Наступивший спад вызывал замедление политических и экономических процессов, закрепив позиции регентов и погрузив большинство населения в состояние социального и экономического застоя. Уверенность регентов в незыблемости собственного положения во многом повлияла на их мировоззрение и образ жизни. Остатки скромности и простоты, сохранявшиеся в нидерландской бюргерской культуре до конца XVII века, постепенно исчезали. Регенты все больше увлекались подражанием роскошному образу жизни французского двора[205].

Штатгальтеры, всегда искавшие возможность укрепить свои позиции против Партии штатов, воспользовались упадком регентов, чтобы консолидировать свою власть. Большую часть первой половины столетия регенты препятствовали выборам штатгальтера. В 1747 году в нидерландских провинциях произошло крупное восстание оранжистов, вызванное в первую очередь вторжением французских войск, но также подстегнутое народным гневом против регентов. Восставшие требовали, прежде всего, назначения нового штатгальтера. Регенты были вынуждены согласиться и назначить штатгальтером Вильгельма IV Оранского. В течение следующих 30 лет он и его преемник Вильгельм V систематически расширяли власть штатгальтеров в республике. Они накапливали все больше возможностей покровительства и брали под прямой контроль все больше политических институтов республики. В республике впервые появилось нечто похожее на королевский двор[206].

Американская война за независимость бросила этой закостеневшей политической системе новый вызов. Во время Семилетней войны, столкнувшей Францию и Британию в 1750-х и начале 1760-х годов, Республика Соединенных провинций сохраняла нейтралитет. В начале Американской войны британское правительство обратилось к своим давним нидерландским союзникам с просьбой предоставить войска и финансы для борьбы с мятежными колонистами. Это требование вызвало у части регентов активный протест. Некоторые, особенно в провинции Голландия, сочувствовали американским мятежникам. Другие симпатизировали мятежникам и одновременно боялись, что оказанная поддержка оживит давний союз с Британией, к которому они относились с презрением[207].

Самым выдающимся и активным противником помощи Британии в Американской войне был барон Йоан Дирк ван дер Капеллен. Он родился в 1741 году в знатной семье из сельской провинции Оверэйссел, расположенной прямо у немецкой границы на востоке Голландии. Благодаря своему статусу он сумел заполучить место в парламенте Оверэйссела. В 1775 году, когда британская корона попросила Нидерланды предоставить ей военную помощь в виде войск для подавления американского мятежа, ван дер Капеллен решительно выступил против этого. Его вмешательство, само по себе не ставшее главной причиной отказа, значительно повысило политические издержки этого решения. Вскоре после этого штатгальтер отказался предоставить Британии прямую военную помощь. Ван дер Капеллен стал активным сторонником североамериканских повстанцев, переписывался с политическими лидерами США и даже поддержал частным займом американские военные действия[208].

В 1781 году, явно вдохновившись интеллектуальным брожением, вызванным Американской войной за независимость, ван дер Капеллен обратил свой критический взгляд на политическую ситуацию на родине. Он написал анонимный памфлет «К народу Нидерландов» (Aan het volk van Nederland), который всего за одну сентябрьскую ночь был отпечатан и распространен почти по всей стране[209]. Памфлет содержал смелые обвинения в адрес штатгальтеров и того, что ван дер Капеллен называл зарождающимся тираническим режимом. Вслед за Локком он утверждал, что «все люди рождаются свободными» – они «равны по природе… и один не подчиняется другому». Нидерланды, писал он, были «великим обществом[или компанией]», и народ был их законным правителем. «Вы, – писал он, обращаясь к народу Нидерландов, – являетесь членами, владельцами и хозяевами национального общества». «Сильные мира сего» – всего лишь «распорядители и казначеи»: они «ваши слуги; они отвечают перед[вами] и обязаны подчиняться вашим приказам»[210]. Народ Нидерландов должен был вернуть себе по праву принадлежащую ему главенствующую роль в политике.

Памфлет заканчивался вдохновенным призывом к народу собраться и вернуть себе власть, захваченную штатгальтером и его союзниками. Ван дер Капеллен призвал простых людей организовать народные сходки в центрах своих городов и поселков и выбрать тех, кто будет их представлять. Следует выбирать, писал он, «хороших, осмотрительных, набожных людей… добрых патриотов, которым вы можете доверять». Затем этих представителей следует направить в места заседаний различных провинциальных совещательных органов, где они должны будут потребовать немедленных реформ «во имя нации». Ван дер Капеллен также призывал этих представителей «время от времени» информировать избирателей о ходе своей работы «печатно, посредством публичных и открытых отчетов». И последнее, но едва ли не самое важное: он призывал граждан «вооружиться» для защиты своих свобод[211].

Под влиянием пламенного призыва ван дер Капеллена патриотическое движение начало распространяться по всей республике. Но, разрастаясь, это движение невольно запуталось в сетях мощных рефлексов разобщенного социума. Сложившиеся политические и культурные привычки регентов и простолюдинов оказались не самой подходящей почвой для создания крепких политических союзов, способных преодолеть глубокие классовые противоречия в Нидерландах конца XVIII века.

Попытки организовать снизу широкое патриотическое движение начались на всей территории Нидерландов в первые месяцы 1783 года. Неслучайно это произошло вскоре после того, как в октябре 1782 года Нидерланды установили дипломатические отношения с США, что ознаменовало крупную победу правительственной патриотической партии и ее проамериканской повестки. В январе 1783 года при поддержке патриотически настроенного регента Корнелиса де Гейселара группа бюргеров из голландского города Дордрехта сформировала военизированное политическое общество, открытое для всех желающих и получившее название Свободного корпуса. Другие города вскоре последовали их примеру, и к середине года похожие общества, в разных местах называемые exercitiegenootschappen (буквально «общества для упражнений») или также Свободные корпуса, были сформированы во всех крупных городах провинции, включая Роттердам, Утрехт, Девентер, Зволле и Кампен[212].

Свободные корпуса опирались на сочетание старых и новых идей и традиций. В прошлом такой прецедент уже существовал в виде отрядов городской милиции, или schutterij («стрелковое общество»). Эти институты средневекового происхождения сыграли решающую роль во время восстания против Испании – с их помощью удалось организовать оборону городов и поддерживать порядок в отсутствие регулярных войск. Но по окончании восстания schutterij переживали резкий упадок, а к началу 1780-х годов уже представляли собой не более чем знаменную стражу на ежегодных городских праздниках. Тем не менее само существование этих народных отрядов (и воплощенный в них мощный миф о военной самодостаточности бюргеров) помогло придать законный характер процессу создания новых групп ополчения в 1780-е годы. Набрав желающих, Свободные корпуса в каждом городе обращались к местным властям с просьбой официально признать их и во многих случаях также разрешить им занять место schutterij[213].

Хотя в попытке узаконить свое существование Свободные корпуса ссылались на старинные практики и идеалы, как минимум в двух важных аспектах они от них отходили. Если в традиционные schutterij могли вступать только владельцы собственности, а в некоторых случаях даже только обладатели городских привилегий, большинство Свободных корпусов было открыто для всех желающих, независимо от их финансового положения. Благодаря относительной социальной открытости Свободные корпуса, в отличие от своих предшественников, намного полнее представляли все слои городского общества. Основу движения составляли ремесленники, лавочники и профессиональные деятели – средний класс нидерландских городов. Свободные корпуса также выработали заметно более демократичную, чем у schutterij, систему руководства. Хотя в schutterij было принято проводить выборы, к концу XVIII века они окончательно превратились в формальность и неизменно заканчивались избранием на руководящие посты определенной группы регентов. Свободные корпуса ввели практику избрания руководства из собственных рядов. По традиции, чтобы выразить уважение общества, в предводители обычно выбирали состоятельных людей; однако сам факт избрания на руководящие посты кого-то, кроме регентов, уже был существенной переменой[214].

Сформированные отряды патриотического ополчения стремились наладить связи с единомышленниками из других областей своей провинции и со всех Нидерландов. Но в отличие от патриотов из класса регентов, которые давно поддерживали прочные связи друг с другом, даже если проживали в разных провинциях, Свободные корпуса и обновленные schutterij не имели подобной налаженной сети. Даже там, где Свободному корпусу доставалась уже существующая инфраструктура schutterij, как, например, в Утрехте, ему приходилось начинать с нуля, поскольку ополчение было, по сути, узкоместным городским начинанием – традиции поддержания связей с обществами, действующими в разных городах (не говоря уже о разных провинциях), просто не существовало. По иронии судьбы именно демократический уклад новых ополчений затруднял процесс налаживания контактов с другими городами: их лидеры, особенно если они не принадлежали к местной регентской элите, не имели опыта политической деятельности на провинциальном и межпровинциальном уровне и не занимали обязательных для этого позиций в городской политике.

Пока рядовые патриоты организовывались через городское ополчение, патриотически настроенные регенты также начали задумываться о создании организации общенационального уровня. В 1783 году группа выдающихся патриотов-регентов из разных концов республики решила создать официальную корреспондентскую сеть, соединяющую все провинции. На первой встрече, где обсуждали этот вопрос, в августе 1783 года, главное предложение выдвинул Роберт Яспер ван дер Капеллен, младший кузен Йоана Дирка, занимавший видное место среди знати провинции Гелдерланд. Младший ван дер Капеллен предложил создать официальную систему патриотической переписки между провинциями. Нет ничего важнее, писал он в своем черновом плане, чем организация «обширной и доверительной переписки между представителями и властями семи провинций».

Система, которую рисовали себе ван дер Капеллен и его сподвижники, была одновременно тайной и иерархической. Она была федеральной, как сама республика, но приспособленной для передачи сведений через «людей, доказавших свою верность и надежность». Базовый уровень системы составляла переписка между «действующими из лучших побуждений патриотами», которые должны были выбрать из своего числа «представителя для переписки с представителями других провинций». Этот человек сначала переписывался с представителями одной или двух других провинций, а затем они координировали свои действия с другими отделениями. В случае необходимости участники могли лично встречаться в Амстердаме, «чтобы избежать каких-либо обид», а затем сообщать о принятых на этих встречах решениях в своих провинциях и обеспечивать их дальнейшее распространение по сети[215].

Во время обсуждения плана Якоб Наннинг дю Тур, официальный представитель провинции Голландия, поднял ряд вопросов. Будет ли должность члена-корреспондента временной или пожизненной? Как они будут избираться? Каких процедур они будут придерживаться в случае разногласий? Но самым красноречивым из его вопросов был следующий: «Какие меры будут приняты для защиты бумаг корреспондентов в случае их смерти?» Очевидно, он предполагал, что письма будут оставаться в личной собственности членов-корреспондентов. И если кто-то из них умрет, письма могут попасть в руки политически неблагонадежных наследников. По рекомендации Ф. Г. Блока из Лейдена, писавшего обоим кузенам ван дер Капеллен, собрание также решило ограничить круг тем для переписки обычными делами, а более масштабные вопросы о стратегии движения обсуждать на местах либо при личной встрече. На следующем собрании в октябре 1783 года регенты-патриоты подтвердили в основном информативную цель корреспондентского союза и очертили круг его конкретных обязанностей[216].

Предложенная ван дер Капелленом система и процесс ее обсуждения разительно отличается от того варианта переписки между колониями, который предлагали в начале 1770-х годов американские патриоты. Американцы, в частности Артур Ли и Сэмюэль Адамс, также планировали допускать к активному участию в своей сети только политически надежных джентльменов. Но даже они вряд ли предполагали, что это будет такая закрытая элитная сеть, которую хотели создать нидерландские патриоты. Бостонский комитет по корреспонденции не просто помогал поддерживать контакты между лидерами патриотов – он также утверждал, что говорит от имени «народа» Бостона (и в некоторых случаях Массачусетса), и в своих письмах побуждал жителей других городов организовывать комитеты, выдвигающие аналогичные требования. Кроме того, американская система комитетов по корреспонденции была полностью децентрализована: каждое сообщество могло иметь свой комитет, и предполагалось, что все они будут вести переписку на более или менее равных основаниях. План, предложенный ван дер Капелленом, подразумевал централизацию руководства в руках относительно небольшой группы патриотических лидеров, которые будут совещаться между собой, а затем доводить информацию до объединений-сателлитов, которые, в свою очередь, будут распространять ее среди населения. Эта модель официальной коммуникации между провинциями была строго иерархической и находилась полностью под контролем патриотической элиты.

В 1784–1786 годах нидерландское движение патриотического ополчения расширилось и стало более организованным. Благодаря своему относительно широкому социальному охвату движение послужило средством политической мобилизации рабочего класса. При этом разногласия между ополченцами и патриотами-регентами становились все острее. В 1786 году отряды ополчения, позиционируя себя как голос народного движения, потребовали для себя более заметной роли в официальном управлении республикой. Патриоты-регенты в провинции Голландия и в других местах, защищая свои прерогативы, воспротивились этим требованиям. К началу 1787 года некоторые из них настолько разочаровались в движении снизу, что начали снова политически склоняться к штатгальтеру и тому положению вещей, которое существовало до 1780 года.

Быстрый рост Свободных корпусов придал им определенный общественный вес, позволив уверенно выступать от имени народа. Ополчение в разных городах провинции Оверэйссел, где проживал Йоан Дирк ван дер Капеллен, к концу 1784 года насчитывало около двух тысяч членов. На собрание Свободных корпусов в июне 1785 года в Утрехте явилось насколько тысяч человек со всей республики. Следующее массовое собрание в августе 1786 года, также в Утрехте, собрало более 13 000 ополченцев из всех провинций республики. Подобно американским Комитетам по корреспонденции и безопасности, патриотические ополчения завязывали контакты с группами из соседних городов и других областей своей провинции. В Оверэйсселе дело дошло даже до организации целой серии встреч ополченцев провинции, хотя регулярные собрания начались только в 1786 году[217].

По мере расширения движения патриотического ополчения его лидеры стремились упрочить его организацию на общенациональном уровне. В начале 1784 года группы утрехтского Свободного корпуса предложили провести общенациональное собрание представителей Свободных корпусов со всей страны. Патриотов-регентов на собрание не пригласили. Хотя собрание имело преимущественно церемониальный характер, оно оказалось достаточно плодотворным, и лидеры Свободных корпусов начали встречаться на регулярной основе. На своем третьем собрании они составили проект акта объединения всего патриотического ополчения (Acte van verbintenis). Этот документ представлял собой «программу демократической организации патриотического движения» и призывал радикально расширить участие народа в управлении республикой и положить конец господству регентов и штатгальтера. Через несколько месяцев был выпущен еще более радикальный манифест – «Лейденский план» (Leidse ontwerp), ссылавшийся на идею естественных прав человека, чтобы призвать к радикальному преобразованию государственного устройства Нидерландов[218].

Отношения движения народного ополчения с лидерами патриотов-регентов оставались в высшей степени иерархическими – между ними зияла огромная социальная пропасть. Высокопоставленные патриоты-регенты, в том числе де Гейселар и кузены ван дер Капеллен, регулярно получали письма от патриотических клубов и отрядов ополчения из разных уголков Нидерландов. Этих известных в стране деятелей поздравляли с определенными достижениями или приглашали их стать почетными членами того или иного общества. Подобострастный тон сохранившихся писем вызывает некоторую неловкость. Например, утрехтское exercitiegenootschap под названием Pro Patria et Libertate[219] в 1783 году приветствовало Йоана Дирка ван дер Капеллена в следующих восторженных выражениях: «Это по твоим стопам, о герой! мы с готовностью следуем! дабы показать, что мы охотно станем твоими сыновьями! О, любящий отец!.. Взгляни, как живой огонь сверкает в наших глазах! О, возлюбленный свободы!»[220]

После смерти Йоана Дирка в 1784 году представители ополчения переключили внимание на Роберта Яспера ван дер Капеллена. В 1786 году он получил от них множество писем, в основном написанных на исключительно больших листах плотной бумаги, с тщательно выведенными каллиграфическим почерком вступительными и заключительными формулами, что свидетельствовало о крайне почтительном отношении. Лейденское schutterij, прося Роберта Яспера о помощи в 1786 году, называло его «великим человеком» и «храбрым защитником законных прав народа». Они просили его использовать свой авторитет и репутацию, чтобы поддержать новую конституцию Нидерландов. Делфтское schutterij прислало написанное изящным почерком длинное стихотворение, в котором осыпало его неумеренными похвалами. Именно его «добродетель», писали они, защитила Нидерланды от «тиранов»: «Мы[и] Нидерланды отдаем вам дань уважения!» Под стихотворением из Делфта стояла подпись Геррита Паапе, имевшего репутацию одного из самых демократически настроенных лидеров патриотической партии[221].

Впрочем, как бы ни раскланивались Свободные корпуса перед патриотической регентской верхушкой, на местах они продолжали все более агрессивно добиваться власти. Например, в Утрехте народное ополчение неоднократно оказывало давление на регентов, добиваясь, чтобы те удалили из городской администрации оранжистов и (в 1785 году) ввели в нее кандидатов от Свободного корпуса. В начале 1786-го им удалось взять под контроль городскую администрацию Утрехта. Похожая история произошла в Девентере, где регенты сначала пытались держать Свободный корпус на расстоянии, но в 1784 году ополчение все же заставило их включить своих лидеров в городскую администрацию. В нескольких случаях, когда конфликт между ополчением и городскими властями приобретал достаточно серьезный характер, как в Роттердаме в 1784 году, в дело вмешивались власти провинции, принимавшие сторону патриотов. Но такие моменты солидарности между местным ополчением и лидерами патриотов-регентов были редки[222].

Почти весь 1786 год патриотическому движению, несмотря на внутренние разногласия, удавалось вместе противостоять принцу Оранскому и его сторонникам. С военной и политической точки зрения силы патриотического движения и силы штатгальтера оказались в патовой ситуации, где ни одна из сторон не была достаточно сильна, чтобы одолеть другую. Патриотическая партия, судя по всему, удерживала прочные позиции в городах Голландии и Утрехта, самых богатых и густонаселенных провинций республики. Движение также имело поддержку в нескольких важных городах восточных и северных провинций. Однако под внешней уверенностью в своих силах скрывалась слабеющая сердцевина. Во многих городах разногласия между Свободным корпусом и патриотическими регентами продолжали расти. Ни те ни другие не имели организационных ресурсов и мотивации, чтобы свести счеты силой, но к середине 1787 года их пути окончательно разошлись. Движение удерживал в состоянии напряженного единства только страх перед общим противником.

В конце концов толчком, обрушившим карточный домик патриотического движения, стал арест одной женщины – впрочем, надо признать, не обычной женщины, а принцессы. В июне 1787 года Вильгельмина, супруга Вильгельма V и сестра нового короля Пруссии, Фридриха Вильгельма II, отправилась в Гаагу. Поездка имела политическую цель – поддержать оранжистов в провинции Голландия. Но по дороге принцессу неожиданно остановили и ненадолго задержали члены Свободного корпуса Гауды. Несмотря на то что ее вскоре отпустили целой и невредимой, штатгальтер и его зять посчитали арест близкой родственницы нестерпимым оскорблением. Фридрих Вильгельм II отправил в Нидерланды свою армию. Разобщенное и ослабленное патриотическое движение оказалось не способно на серьезное сопротивление. Нидерланды были захвачены за несколько недель. Члены Свободных корпусов тихо вернулись к обычной гражданской жизни, регенты-патриоты почти не приложили усилий, чтобы помешать войскам занять города. Вильгельм V возвратился в Гаагу, где заседало правительство, и начал его масштабную чистку на всех уровнях, устранив с руководящих должностей практически всех, кто симпатизировал патриотам[223].

9 октября 1787 года, за несколько недель до прихода прусских войск в Нидерланды, Джон Адамс сетовал в письме Джону Джею: «Положение в Голландии слишком удручающее, чтобы стремиться к его повторению». Ситуация в Республике Соединенных провинций была «живым предупреждением для наших Соединенных Штатов». Он определил проблему нидерландского патриотического движения просто: «Плебеи… слишком тесно связаны с монархом… а патрицианская аристократия[то есть патриоты-регенты] не в состоянии преодолеть эту связь». Поскольку регентам в их стремлении реформировать республику не удалось привлечь на свою сторону основную массу населения, их революция была обречена[224].

Отправляя это письмо, Адамс прекрасно знал, что его коллеги в США были заняты примерно тем же. Менее чем за месяц до того, как он написал Джею, в бывшем здании палаты представителей Пенсильвании в Филадельфии завершило работу закрытое собрание высокопоставленных джентльменов. Результатом их встреч стал проект новой конституции Соединенных Штатов. На первый взгляд собрание, позднее названное Конституционным конвентом, не имело ничего общего с позорным публичным крахом нидерландского патриотического движения. Но, как дает понять Адамс, называя ситуацию в Нидерландах «живым предупреждением» для США, участников филадельфийского съезда занимали те же проблемы, которые не давали покоя их нидерландским сотоварищам. В первую очередь это был вопрос о том, как создать в опасном мире сильное государство и одновременно поддерживать в нем внутренний порядок. При этом похожими были не только проблемы – предложенные участниками съезда решения и по содержанию, и по форме восходили к тем же иерархическим идеям и представлениям, которые роднили их с нидерландскими патриотическими лидерами по ту сторону Атлантики.

Предыдущие четыре года, прошедшие после заключения мирного договора, положившего конец Американской войне за независимость в 1783 году, были для США непростыми. Экономические проблемы осаждали страну с трех сторон. На недавно обретшем независимость государстве тяжелым бременем лежал военный долг. Большая часть долга была взята на себя отдельными штатами и продана частным лицам. Обслуживание этого долга представляло собой непростую дилемму. Чтобы погасить его, штатам нужно было увеличить доход, но повышение налогов оставалось крайне непопулярной мерой и истощало экономику. Либо кредиторы штатов, либо налогоплательщики оставались неудовлетворенными. Резкое падение спроса с окончанием войны ухудшило экономическое положение многих американцев, от ремесленников до фермеров. Официальное отделение от Британии усугубило ситуацию, спровоцировав реорганизацию торговых отношений вокруг Атлантики, что повлияло как на экспорт американских сельскохозяйственных культур и продукции, так и на импорт промышленных товаров[225].

Экономические проблемы 1780-х годов сопровождались политическими волнениями. Во многих штатах возникли ожесточенные конфликты из-за выпуска бумажных денег: должники хотели, чтобы штаты выпускали бумажные деньги, которые облегчили бы им выплату долгов, а кредиторы выступали против этого. В 1780-е годы в государственных и местных органах власти кипели бурные баталии по самым разным политическим и экономическим вопросам. Споры о налоговых ставках, участии судов в сборе долгов и обращении взыскания на имущество должников с просроченной задолженностью, а также пошлинах на иностранные товары сотрясали штаты. Тон этих дебатов даже в законодательных собраниях был крайне желчным. Во многих местах, особенно в сельских западных районах крупных штатов, таких как Массачусетс и Пенсильвания, отчаявшиеся фермеры обратились к непосредственным действиям против властей, посчитав, что те превышают свои полномочия. Волнения в западном Массачусетсе достигли кульминации в 1786–1787 годах, когда фермеры в районе Амхерста и Нортгемптона подняли восстание против правительства в Бостоне. Они закрыли местные суды, чтобы помешать взысканию долгов, и угрожали официальным представителям штата. Власти штата в ответ направили из Бостона войска, которые заставили мятежников сдаться. Однако, осознавая непрочность своего положения, правительство не стало сурово наказывать смутьянов[226].

Экономические и политические трудности осложнялись, по мнению политических лидеров многих штатов, слабостью правительства США. Статьи Конфедерации, принятые Конгрессом в 1777 году и окончательно ратифицированные в 1781 году, создали в новом государстве преднамеренно слабое правительство. Более того, статьи оговаривали, что каждый отдельный штат сохраняет полный «суверенитет». Официально провозглашенное статьями Конфедерации правительство состояло из Конгресса, в котором каждый штат имел один голос, и наиболее важные решения требовали консенсуса. С учетом огромной разницы в потребностях и устремлениях разных штатов достичь такого консенсуса было крайне нелегко. Национальное правительство не имело исполнительного должностного лица и не обладало правом взимать налоги. Его роль ограничивалась внешней политикой (включая объявление войны, заключение мира и ведение дипломатии) и предоставлением площадки для рассмотрения споров между штатами. Конгресс не имел полномочий для разрешения политических кризисов в отдельных штатах и не имел возможности формировать экономическую политику. В сущности, к 1785 году штаты выделяли на Конгресс так мало денег, что он стал фактически бессильным[227].

Лидеры ряда штатов считали, что переосмысление принципов работы национального правительства имеет решающее значение для преодоления послевоенного кризиса. В январе 1786 года палата делегатов Вирджинии, вероятно, по просьбе одного из ее членов, 34-летнего Джеймса Мэдисона, проголосовала за созыв съезда штатов с целью пересмотра некоторых аспектов национального договора. На встречу, состоявшуюся в сентябре в Аннаполисе, штат Мэриленд, прибыли делегаты только из пяти штатов. При такой ограниченной явке было невозможно обсуждать серьезные изменения в структуре правительства. Делегаты съезда в Аннаполисе, как и их предшественники на Первом Континентальном конгрессе, договорились созвать второй съезд. Они направили в законодательные органы своих штатов письма, в которых «самым почтительным образом испрашивали разрешения предложить» делегатам всех штатов встретиться в Филадельфии в мае 1787 года. Конгресс поддержал этот план, штаты выбрали делегатов, и 5 мая 1787 года Джеймс Мэдисон первым прибыл в Филадельфию[228].

Среди делегатов, явившихся на съезд в Филадельфии, не было бедняков. Южные штаты представляли плантаторы и юристы, в том числе наиболее богатые и влиятельные жители Вирджинии и Южной Каролины. В составе делегаций от Пенсильвании, Нью-Джерси и Нью-Йорка были такие личности, как Александр Гамильтон (женатый на наследнице крупного состояния), финансист Роберт Моррис, Бенджамин Франклин и представители семей крупнейших землевладельцев региона, Ливингстонов и Лансингов. Среди делегатов Новой Англии было несколько человек более скромного достатка, например Натаниэль Горхэм из Массачусетса, который за свою жизнь успел заработать и потерять несколько состояний. Но за крайне редким исключением даже эти представители Новой Англии были сыновьями сравнительно обеспеченных и благородных отцов. Большинство из них были хорошо образованны и, несомненно, принадлежали к высшим слоям общества. Председателем съезда выбрали Джорджа Вашингтона, бывшего главнокомандующего Континентальной армией и одного из самых богатых людей Америки[229].

Вопрос, как и насколько повлияли на конституцию богатство и положение делегатов съезда, долгое время вызывал ожесточенные споры. Историк периода прогрессивизма Чарльз Бирд убедительно утверждал, что конституция представляла собой инструмент классового господства. Он считал, что делегаты написали ее в первую очередь для того, чтобы защитить свои немалые инвестиции в долг революционной эпохи. Научные исследования последних ста лет показали, что этот тезис чрезмерно упрощен. Многие делегаты не имели крупных вложений в революционный долг или западные земли. Более того, их личные экономические интересы были не единственным фактором, от которого зависели их решения. Каждый из делегатов выступал от имени штата, имеющего собственные интересы, обусловленные его населением, географическим положением, экономикой и политическими симпатиями. Даже если у делегатов были некоторые общие экономические интересы, они не могли продвигать только их, не учитывая комплексные интересы штатов. Ученые, внимательно изучившие документы конвента, убедительно доказали, что простой перенос экономических интересов на конституцию является ошибкой[230].

Тем не менее делегаты съезда придерживались типичной для американских политических лидеров модели поведения, претендуя на всеобъемлющую власть и право выбирать, по какому пути пойдут революционные изменения. Об этом прямо и косвенно сообщало даже то, какой порядок работы съезда установили делегаты. Одним из первых их решений было закрыть двери съезда для публики и наложить печать секретности на свои обсуждения. У этих решений были вполне практические причины. Но вместе с тем они посылали публике недвусмысленный сигнал: собравшиеся на съезд джентльмены, как и их нидерландские сотоварищи, считали, что решение проблем страны в своем узком кругу – исключительно их прерогатива. Форма дебатов столь же недвусмысленно сообщала, что работу над конституцией лучше оставить сливкам общества. На съезде звучали сложные для понимания речи, длившиеся по многу часов (в некоторых случаях даже больше суток). Произносить и воспринимать такие речи было нелегко – это требовало предварительного знакомства с риторикой. Этим делегаты также показывали друг другу, что только они имеют законное право работать над новой конституцией[231].

Стремление элиты оставить за собой право контролировать политику прослеживалось во всех основных решениях съезда. Конституционная структура, к которой пришел съезд, хорошо известна: это национальное правительство, состоящее из трех равноправных ветвей власти (законодательной, исполнительной, судебной), источником которой служит народ, наделенное ограниченным, но все же впечатляющим набором полномочий, включая право регулировать торговлю между штатами и торговлю с другими государствами. Три наиболее сложные проблемы, с которыми столкнулись делегаты при создании этой структуры, касались состава верхней палаты законодательного органа (сената), характера президентской власти и порядка выбора президента, и того, каким образом в новом правительстве будет представлена живая собственность. По каждому из этих вопросов делегаты наиболее обстоятельно рассматривали варианты, предполагавшие передачу власти в руки таких людей, как они сами. С самого начала большинство из них представляло себе сенат как средство сдерживания народной воли. Они быстро приняли решение о длительных сроках пребывания сенаторов на посту и о непрямом порядке выборов, позволяющем гарантировать, что на эти места будут выдвинуты только «лучшие люди». Полномочия президента, согласно их решению, были примерно такими же, как у главы исполнительной власти любого штата. В отношении президента они снова остановились на непрямой форме избрания, но на этот раз пошли даже дальше и решили создать новый орган, коллегию выборщиков. После довольно сложных дебатов съезд также постановил, что при подсчете численности населения штатов для распределения мест в палате представителей один раб будет учитываться как три пятых от свободного человека. Это обеспечило серьезные политические преимущества классу южных плантаторов[232].

Обсуждение и составление проекта конституции заняло все жаркое филадельфийское лето. 17 сентября 1787 года съезд направил проект документа в Конгресс для ратификации. Сопроводительное письмо, составленное делегатом от Пенсильвании губернатором Моррисом и отправленное Джорджем Вашингтоном, красноречиво свидетельствовало о чувстве noblesse oblige, пронизывавшем это конституционное начинание. «Ныне мы имеем честь представить… конституцию, которая показалась нам наиболее целесообразной», – гласили первые строки письма. Даже по меркам XVIII века это была высокопарная формулировка, граничащая с высокомерием: аристократичное «мы» делегатов явно подразумевало, что их представления о «наиболее целесообразном» должны иметь преимущественную силу. О конвенте Моррис и Вашингтон сообщали в самых величественных выражениях. «Конституция, которую мы ныне представляем, порождена духом дружелюбия, взаимного уважения и уступок», – писали они. Свое короткое письмо они завершили еще одним самоуверенным пассажем. Хотя конституция вряд ли будет встречена «безоговорочным и полным одобрением каждого штата», замечали они, делегаты уверены, что она представляет собой «лучшее из всего, что можно было бы ожидать»[233].

Ратификация новой конституции происходила под контролем элит по уже устоявшейся схеме. Текст конституции гласил, что она вступит в силу после ее ратификации «конвентами девяти штатов». Слово «конвенты» здесь играло ключевую роль: это значило, что, согласно замыслу создателей, решение о ратификации должны были принимать особые, сформированные именно с этой целью органы, а не законодательные собрания штатов или народ в целом. В каждом штате конвенты, собиравшиеся для обсуждения и ратификации конституции, состояли из видных политических лидеров. Конечно, было бы слишком смело утверждать, что в конвентах штатов заседала только элита. В каждом из них присутствовали люди не самого высокого происхождения. Одним из таких людей был Уильям Финдли, главный противник конституции в конвенте Пенсильвании – ирландский иммигрант, зарабатывавший на жизнь земледелием. Но его случай скорее подтверждал, чем опровергал сложившуюся тенденцию. Хотя на момент своего избрания в ратификационный конвент Пенсильвании Финдли уже занимал видное место в политике, коллеги из верхов общества смотрели на него свысока, как на деревенщину[234].

Ведущие политические деятели всеми силами пытались направить процесс ратификации в нужное русло, в частности, повлиять на то, в каком порядке штаты будут рассматривать конституцию, какие доводы будут им предъявлены и кто будет избран в ратификационные конвенты. Сторонники конституции называли себя «федералистами» – не самое подходящее название, поскольку на самом деле они выступали за более централизованную (другими словами, менее федеральную) республику. Серия газетных эссе «Записки федералиста», анонимно опубликованных Джеймсом Мэдисоном, Александром Гамильтоном и Джоном Джеем в рамках ратификационных дебатов в штате Нью-Йорк, – один из самых хорошо сохранившихся фрагментов этой обширной кампании. Противников конституции называли «антифедералистами» (хотя сами они протестовали против этого прозвища). Это была крайне неоднородная группа, выдвигавшая в защиту своей позиции самые разные доводы: одни утверждали, что новая конституция лишает штаты суверенитета, другие – что она ущемляет свободу личности[235].

Усилия делегатов Филадельфийского конвента и их сподвижников принесли плоды. После Пенсильвании конституцию один за другим ратифицировали еще четыре штата – Делавэр, Нью-Джерси, Джорджия и Коннектикут (три из них единогласным голосованием конвентов). В начале февраля 1788 года шестым в списке штатов стал Массачусетс. Весной к ратификации присоединились Мэриленд и Южная Каролина – вместе с ними штатов было уже восемь, то есть на один меньше, чем требовалось для вступления конституции в силу. Честь стать последним штатом, ратифицировавшим конституцию, после чего она вступила в действие, в конце июня выпала Вирджинии, конвент которой состоял, как обычно, сплошь из плантаторов и джентльменов. За Вирджинией вскоре последовали Нью-Гэмпшир и Нью-Йорк, хотя и с небольшим перевесом голосов. Революционеры-джентльмены выиграли еще одну битву в своей долгой борьбе за создание республиканской нации на собственных условиях[236].

Нидерландская и американская республики в 1780-е годы имели много общего. В обоих регионах революционные изменения стали неоспоримым жизненным фактом. Многое оставалось нерешенным в политической ситуации США после обретения независимости в 1783 году. Экономический кризис усилил и обострил конфликты, бурлившие под поверхностью. Как и в Нидерландах, элитное крыло революционной партии увидело в этом моменте кризиса возможность и даже обязанность действовать.

Как в Нидерландах, так и в США революционеры-элитарии искренне верили, что их статус дает им неоспоримое право руководить текущими политическими изменениями. И те и другие, по-видимому, без всякого смущения использовали частные, закрытые политические организации, чтобы направить революционное движение в наиболее подходящее, по их мнению, русло. Подобный подход противопоставлял патриотические элиты политической мобилизации снизу, независимо от того, была ли она представлена фермерами западного Массачусетса или ремесленниками и лавочниками Утрехта и Амстердама. Классово разобщенный, иерархический габитус атлантического мира середины XVIII века по-прежнему играл важную роль в формировании политических инстинктов республиканских лидеров на обоих континентах.

В 1780-е годы революция сверху имела успех в США, но потерпела поражение в Нидерландах. Американцам, наблюдавшим за событиями в Республике Соединенных провинций, были совершенно ясны причины подобного исхода. Когда прусские войска шли маршем по Нидерландам, Томас Джефферсон писал Джону Адамсу, что видит в «нынешних несчастьях Голландии… урок» для Соединенных Штатов: республики, предупреждал он, «никогда не должны… призывать иностранные державы, чтобы уладить свои внутренние разногласия». Само собой, такую ошибку было слишком легко совершить в Нидерландах, где по ту сторону границы буквально во всех направлениях стояли хорошо обученные армии. Но Адамс в своем язвительном ответном письме выражал сомнение в том, что американцы смогут извлечь урок из краха нидерландского патриотического движения: «Чужие уроки… имеют мало влияния на нацию, если противоречат ее нынешним страстям». Однако даже Адамс должен был признать, что США в ближайшее время вряд ли стоило опасаться такого рода военной интервенции – по крайней мере, не раньше, чем «при следующем поколении»[237].