Ночью 13 июля Франсуа Лантенас, близкий друг Луи-Огюстена Боска, едва мог заснуть. На улицах раздавались выстрелы. Люди с мрачными лицами, выглядевшие так, будто они сражались всю ночь, проходили мимо его двери, направляясь (по их собственным словам) в Пале-Рояль. Лантенас слышал, как «рабочие говорили между собой… о Здании» – возможно, имея в виду Бастилию. На следующее утро он уведомил Боска и группу общих друзей, что «не в состоянии» добраться до здания городской администрации. Что именно ему помешало – излишне плотная толпа или страх перед вооруженными людьми на улицах, – он не уточнил[271].

На протяжении следующих пяти лет ход Французской революции определялся сложными взаимоотношениями между рабочими людьми Парижа и политическим руководством, к которому принадлежали, в частности, Боск и Лантенас. Как и в предыдущие 20 лет, революционные элиты быстро организовались и придали своему политическому движению институциональную форму. Наиболее важную роль среди новых организаций играли якобинские клубы – сеть независимых политических объединений со штаб-квартирой в Париже. Люди, численно доминировавшие и занимавшие руководящие посты в якобинских клубах, обладали определенным достатком. Эти клубы конкурировали и иногда сотрудничали с некоторыми другими клубами и сетями союзов, в особенности с парижским Клубом кордельеров. Что касается рабочих Парижа, они создали собственные политические организации, связанные с отдельными «секциями» (районами), на которые город был поделен с 1789 года. В первые годы революции секции совершенствовали свою организацию и все активнее выступали на политической сцене. В отличие от более ранних низовых политических организаций атлантического мира, секции продолжали непрерывно существовать на протяжении нескольких лет, и у них сложилось собственное руководство.

Взаимодействие между этими имеющими разную социальную базу политическими организациями и Национальным собранием сыграло огромную роль в том, как развивались революционные события с осени 1789 года до лета 1794-го. Политические цели разных патриотических клубов и организаций в общем и целом совпадали. В 1790–1791 годах они вместе добивались изменения роли католической церкви и устранения правовых привилегий и неравенства и одновременно сообща выступали против королевского двора и революционеров более консервативного толка, хотевших затормозить или даже обратить вспять уже случившиеся политические изменения. В 1792 году при активном содействии якобинцев и революционных секций монархия пала, и Франция стала республикой. В течение следующих двух лет секции и якобинцы способствовали развертыванию сенсационной программы политических реформ, среди которых были распродажа церковных земель, создание одной из первых в современном мире гражданских армий и множество радикальных (хотя в основном недолговечных) перемен во всех областях повседневной жизни, от названия месяцев до форм личного общения.

Однако сотрудничество между элитными и низовыми политическими организациями, при всей своей эффективности, всегда отличалось нестабильностью. Даже в моменты наибольшего политического давления и явной опасности якобинцы и парижские секции держались обособленно и имели собственные политические программы и стратегии. Их сотрудничество, а также их взаимодействие с революционными законодательными органами внесли свой вклад в общую нестабильность и стремительные колебания политической системы. Так же как летом и осенью 1789 года, народное крыло революционного движения нередко приводило в замешательство элитные революционные организации и их лидеров. Как и во время предыдущих революций, элита стремилась контролировать патриотов из рабочего класса. Эта тенденция не ограничивалась Парижем: похожие разногласия между элитой и рабочими движениями назревали по всей Франции[272].

Ненадежное, исполненное противоречий сотрудничество между рабочим классом и революционной элитой в первые годы Французской революции стало одной из наиболее тщательно изученных тем во всей истории эпохи атлантических революций. Динамика этих отношений может быть рассмотрена с самых разных ракурсов. Один из способов проследить за их развитием дает история Боска и группы его близких друзей, занявших видное место среди членов Якобинского клуба. В 1789–1793 годах Боска и его друзей затянуло очень близко к центру этого грозового взаимодействия, – так близко, что политический ураган в конце концов унес некоторых из них в могилу.

Club des jacobins, или Якобинский клуб, сложился в самом начале революции. 30 апреля 1789 года группа депутатов Генеральных штатов из тогдашней провинции Бретань начала неофициально встречаться, чтобы обсудить работу органа и совместно выработать стратегию. Так называемый Бретонский клуб сыграл видную роль в ряде важнейших эпизодов в начале революции. После того как Национальное собрание в октябре 1789 года переехало в Париж, Бретонский клуб распался. Но некоторые из его бывших членов собрались и создали новый клуб, чтобы продолжить начатое дело. Через несколько месяцев растущий интерес к деятельности клуба побудил их арендовать помещение в бывшем монастыре якобинцев на модной улице Сент-Оноре. К этому времени они уже начали получать письма из провинций от людей, также желающих вступить в клуб. В феврале 1790 года якобинцы приняли устав, который в числе прочего официально приглашал патриотов со всей Франции присоединяться к национальной сети отделений клуба[273].

Свои методы революционной работы якобинцы черпали преимущественно из традиций социального взаимодействия элиты XVIII века – точно так же, как простые жители Парижа использовали те методы, которые давало им достигнутое господство на улицах. Тот факт, что Якобинский клуб состоял из представителей высших слоев общества, со временем отошел на второй план, в том числе благодаря враждебно настроенным современным карикатуристам, любившим изображать его как средоточие хаоса и анархии, и историкам, подчеркнуто обращавшим внимание на популистские bona fides[274] клуба. Тем не менее во многих отношениях, начиная со способов привлечения новых членов и отбора тех, кто мог быть допущен в ряды клуба, и заканчивая принципами его работы, Якобинский клуб был продуктом благородного общества XVIII века. Само слово «клуб», заимствованное из английского языка, вызывало ассоциации с респектабельным клубным движением XVIII века в Англии[275].

Членами Якобинского клуба были преимущественно люди со средствами. Его ряды пополнялись выходцами из семей профессиональных деятелей Парижа и провинций, которые либо уже достигли, либо стремились попасть во взаимосвязанные высокие круги общества, государственной службы и покровительства. Максимилиан Робеспьер, который станет одним из главных лидеров якобинцев и всей революции в 1793–1794 годах, был во многих отношениях типичным членом клуба. Он родился в 1758 году, получил юридическое образование, и в 1780-е годы занимался в основном сочинением статей на призовые конкурсы для местных академий. В 1786 году он стал председателем академии в своем родном городе Аррасе. Членов провинциальных якобинских клубов, так же как членов главного парижского клуба, можно было назвать скорее богатыми людьми. Почти все время своего существования якобинские клубы, включая центральный клуб в Париже, собирали значительные членские взносы, что служило надежным барьером для претендентов из рабочего класса[276].

Кружок друзей Боска, участвовавших в собраниях якобинских клубов в первые годы революции, в целом соответствовал этому профилю. В их группу входили Франсуа Лантенас, младший сын зажиточного ремесленника, Жан-Мари Ролан, инспектор мануфактур, его блистательная и образованная жена Мари-Жанна Ролан, единственная оставшаяся наследница искусного ремесленника, и Анри Банкаль, сын парижского нотариуса. Возможно, самым важным членом кружка (хотя он и не входил в его тесно сплоченное ядро) был Жак-Пьер Бриссо. Писатель и публицист, он стал видным национальным лидером и одним из самых яростных противников Робеспьера. Эти пятеро сблизились за десять лет до 1789 года – сначала Лантенас в 1777 году встретил Роланов в Италии, затем Боск познакомился с супругами на занятиях по ботанике в 1780 году[277].

Как и в случае с элитными политическими клубами Северной Америки и Нидерландов, избранные якобинцами методы вербовки новых членов и продвижения своего дела закрывали доступ к их объединению для тех, кто был недостаточно хорошо обеспечен и образован. Основу деятельности Якобинского клуба составляла переписка. В большинстве отделений клуба имелись специальные комитеты по корреспонденции (в Париже в нем состояло более 20 человек), в обязанности которых входило получение адресованной клубу почты, ответы по текущим делам и доведение важных писем до сведения всего клуба. В этих комитетах, как правило, заседали наиболее социально влиятельные члены клуба. Важные входящие письма зачитывали вслух и обсуждали на собрании. При необходимости клуб затем поручал комитету по корреспонденции составить ответ, который перед отправкой также зачитывался вслух клубу. То, что весь кружок Боска принадлежал к Якобинскому клубу, отнюдь не было случайностью: на ранних этапах в подобные организации нередко вступали люди, уже объединенные дружескими или профессиональными связями[278].

Якобинские клубы взаимодействовали не только между собой, но и с множеством других официальных и неофициальных групп. После учреждения Национального собрания количество органов управления начало быстро умножаться. Особенно важную роль играли новые муниципальные органы власти, такие как Парижский муниципалитет, который Банкаль помог создать в 1789 году, и Национальная гвардия. Парижский муниципалитет далее делился на общегородскую администрацию и секции, каждая из которых имела собственный выборный орган. Кроме того, якобинцы поддерживали контакты со многими неофициальными игроками, от редакторов и издателей газет до представителей деловых кругов и делегаций граждан[279].

Параллельно с якобинскими клубами в Париже и в меньшей степени в провинциях развивалось отдельное движение «народных обществ». В Париже народные общества возникли в результате разделения города на избирательные округа весной 1789 года. Каждому из подразделений, или «секций», следовало провести избирательное собрание в рамках процесса выбора представителей в Генеральные штаты. Но после того, как выборы состоялись, секции продолжали встречаться. Позднее этому придали официальный характер, и у каждой секции появилось собственное собрание, как своего рода узко местный совещательный орган под эгидой муниципальных властей Парижа. Наряду с этими официальными органами в ряде секций начали работать неофициальные политические клубы. В первые годы существования они скорее держались в тени, поэтому найти данные об их деятельности нелегко. К 1791 году многие из них превратились в более или менее официально организованные общества с регулярными собраниями в определенное время, стандартными рабочими процедурами и списками членов.

Состав народных обществ отличался от состава якобинских клубов. Если среди якобинцев преобладали обеспеченные люди и профессионалы, то в народные общества в основном входили бедные ремесленники, рабочие, мелкие лавочники и уличные торговцы. Одной из основных фигур такого общества был местный «продавец фруктов и овощей». (Хотя в некоторых случаях эти круги пересекались: например, Бриссо и другие члены кружка Роланов в 1791–1792 годах посещали собрания народных обществ.) В большинстве народных обществ не было регулярных взносов и даже списков постоянных членов. Лиц, желавших участвовать в заседаниях клуба, могли попросить сделать небольшой взнос. Но даже от этого обычно можно было отказаться, если это вызывало затруднения. Еще более примечательно, что ряд народных обществ открыл свои двери для женщин, которые оставались отстранены от членства и активного участия в якобинских клубах. Численность народных обществ могла быть вполне внушительной: на заседания секционных клубов более или менее регулярно приходили сотни участников. Общества поддерживали между собой тесные контакты, хотя переписка играла в этом далеко не главную роль. Чтобы передать новости или собрать союзников, народные сообщества предпочитали отправлять личные делегации. Подобная практика вполне соответствовала уличному габитусу парижского рабочего класса[280].

Самым заметным среди народных обществ был Клуб кордельеров, названный в честь часовни, где проходили его собрания. Кордельеры начинались как секционное народное общество, а затем в 1790 году превратились в более открытый клуб, приветствовавший новых членов и участников со всего Парижа. Хотя кордельеры со временем приобрели почти такой же вес, как и якобинцы, они оставались верны своим народным корням: членские взносы были по-прежнему невысокими, вступить в клуб мог любой желающий, а тон дискуссий отличался намного большим накалом, чем у якобинцев. Особое значение в качестве звена политической организации Клубу кордельеров придавало то, что его избрали своей основной ораторской платформой и политическим инструментом два популярных политических лидера – Жан-Поль Марат и Жорж Дантон. Марат приобрел известность благодаря своей газете L’Ami du peuple («Друг народа»). Дантон входил в состав изначального Парижского муниципалитета и был известен как талантливый оратор. Он также был постоянным участником Якобинского клуба, что создавало еще одну ключевую точку соприкосновения между соперничающими политическими обществами[281].

Идеологические различия и несовпадение политической ориентации отделяли кордельеров и народные общества от якобинцев. Все эти общества поддерживали революцию и были намерены ее защищать. Но они выбирали разные способы достижения своих целей. Якобинцы, как и подобает клубу, основанному депутатами Генеральных штатов, преимущественно пытались повлиять на правительство посредством петиций, публикаций и непосредственного переубеждения законодателей. Подход якобинцев к изменениям (по крайней мере, в первые годы революции) можно назвать легалистским. Народные общества, в том числе кордельеры, гораздо чаще призывали к непосредственным действиям. Они также уделяли намного больше внимания вопросам пропитания и проблемам повседневной жизни, с которыми сталкивались бедняки, составлявшие, в общем и целом, немалую часть представляемых ими кругов[282].

Кружок, сложившийся около Боска и Роланов, с самого начала участвовал в процессе политической организации революции в Париже и за его пределами. В первый год революции Боск и его друзья не заняли важных руководящих должностей, но все так же горели желанием участвовать в политическом процессе. Выйдя на политическую арену, члены кружка оказались втянуты в конфликты между разными революционными организациями, каждая из которых имела собственную социальную базу и свои представления о том, как следует осуществлять политические изменения.

В течение первых двух лет революции, с середины 1789 до середины 1791 года, кружок Боска рассредоточился между Парижем и провинциями. Сам Боск и Бриссо находились в Париже, где оба постоянно проживали уже более десяти лет. Роланы проводили большую часть времени в Лионе, втором по величине городе Франции, или в его окрестностях, где унаследовали обширное загородное поместье. Лантенаса обычно можно было найти в Париже или в его родном городе Ле-Пюи-ан-Веле, в регионе к западу от провинции Лионне[283].

В этот период Роланы самым непосредственным образом участвовали в местной политике Лионне. Уже в конце 1789 года они вели регулярную переписку с ведущими местными патриотами и поставляли сведения для газет. В феврале 1790 года состоялись первые выборы в городскую администрацию Лиона по новой избирательной системе, утвержденной Национальным собранием в 1789 году. В этих выборах могли участвовать только «активные» граждане – мужчины, соответствующие определенным требованиям относительно места проживания и налогоспособности. В городах и селениях по всей Франции первые выборы в 1790 и 1791 годах показали низкую явку (в среднем менее 30% в крупнейших городах), и большинство избранных оказались «набраны из социальной элиты». Среди них был и Жан-Мари Ролан, избранный как «нотабль» на первых муниципальных выборах в Лионе. Придя к власти, он вместе с горсткой таких же патриотически настроенных «нотаблей» стремился подтолкнуть новую городскую администрацию, в которой по-прежнему доминировала консервативная фракция, к принятию мер, способных смягчить народное недовольство – в частности, ограничению излишней власти местных торговцев и владельцев мануфактур, улучшению условий труда рабочих и снижению налогового бремени для ремесленников[284].

Но, даже настаивая на существенных реформах, Роланы и их союзники по-прежнему неоднозначно относились к силовым акциям населения. В июле 1790 года Ролан попал в неудобное положение из-за спора об отмене октруа – пошлины на поступающие в город товары. После того как патриоты из городской администрации предложили отменить октруа, в городе прошли крупные народные собрания, где потребовали незамедлительной отмены пошлины. Когда муниципалитет воспротивился, народные собрания взяли дело в свои руки: толпы людей пошли и сами открыли городские ворота, аннулировав пошлины. Ролан сделал попытку отмежеваться от этого произвола, публично заявив, что его не было в городе в то время, когда толпа перешла к действиям, чем косвенно подтвердил свое неприятие прямых силовых методов. Он хотел добиться перемен, но только предусмотренными законом средствами[285].

Боск и Бриссо, два самых активных члена кружка в Париже, были участниками центрального Якобинского клуба практически с его основания. Боск вскоре нашел в нем для себя знакомую нишу – ему дали место в исключительно важном комитете по корреспонденции. Бриссо в конце июля 1789 года начал издавать ежедневную газету Le Patriote français. Хотя газета во многом отражала его собственные политические взгляды (в частности, увлечение Соединенными Штатами и необычайно горячую поддержку аболиционизма), одновременно она служила своего рода внутренним листком парижского Якобинского клуба. Как и большинство газетчиков XVIII века, Бриссо собирал свои выпуски в основном из трех источников: новостей, заимствованных из других газет, отрывков писем и эссе, переданных ему друзьями и сподвижниками, и эссе и комментариев собственного сочинения. Крайне высокий темп публикации означал, что Бриссо во многом полагался на сведения, поступающие от его надежных корреспондентов. Роланы стали для него важными посредниками в этом деле, особенно по всем вопросам, касавшимся Лиона[286].

Члены кружка жадно следили за устойчивым продвижением Национального собрания в работе над проектами реформ, начатых в 1789 году. В январе и феврале 1790 года депутаты согласовали масштабную пространственную реорганизацию, разделив Францию на 83 административных региона – департамента. Летом и осенью Национальное собрание создало новую судебную систему, опирающуюся на недавно учрежденный корпус мировых судей. Эти изменения ощущались по всей стране – кто-то выиграл от них, кто-то остался в проигрыше, что вызвало неизбежные жалобы. Более спорный характер имели далеко идущие реформы, навязанные депутатами католической церкви. Одной из целей этих реформ было церковное имущество. В 1790 году Национальное собрание организовало распродажу обширных церковных владений, которые в конце 1789-го были объявлены по праву принадлежащими нации. Принятый в феврале декрет упразднил одни монашеские ордены и внес значительные изменения в деятельность других. Самые масштабные последствия имел декрет о гражданском устройстве духовенства, принятый после многомесячных обсуждений в июле 1790 года: он реорганизовал административное устройство католической церкви Франции, изменил границы приходов, установил процедуру избрания священников и епископов выборщиками и потребовал от всех священнослужителей принесения присяги. Хотя поначалу документ был встречен довольно спокойно, по мере того как правительство начало осуществлять его положения на практике, это вызвало растущее сопротивление[287].

К началу 1791 года, когда начальная волна реформ достигла кульминации, Боск и его друзья стали второстепенными, но все же заметными фигурами в революционной политике Франции. Никто из их кружка еще не обладал сколько-нибудь значительной политической властью национального уровня – только Бриссо пользовался умеренной известностью. Но члены группы превратили свои дружеские связи, возникшие при старом режиме и в основном служившие средством укрепления отношений друг с другом, в прочную основу политического активизма в новых условиях, созданных революцией.

Сила политических связей, которые Боск, Роланы и их друзья выстроили, опираясь на личные отношения, возникшие еще при старом режиме, в полной мере проявилась летом 1791 года. Все более недовольные тем, какое направление принимала деятельность Национального собрания и как осуществлялось на практике гражданское устройство духовенства, король и его ближайшие родственники весной 1791 года решили бежать из страны. План готовили несколько месяцев. 20 июня короля вместе с семьей тайно вывезли из дворца в Париже, оставив письмо, в котором говорилось об их намерении покинуть страну. В простой карете без украшений, в сопровождении лишь небольшого отряда военных, царственные беглецы двинулись к границе современной нам Бельгии. Казалось, все шло по плану, пока они не достигли небольшого городка Варенн, где их остановила предприимчивая группа национальных гвардейцев. Вскоре после этого к беженцам привели местного чиновника, который узнал короля. Игра была окончена[288].

Предпринятая королем попытка бегства повергла революционное правительство в панику и произвела раскол в якобинских клубах. После того как королевская семья была схвачена в Варенне, среди якобинцев возникли глубокие разногласия по поводу того, как реагировать на произошедшее. Некоторые считали, что пришло время покончить с монархией. Другие надеялись спасти монархию, позволив королю сохранить лицо, притворившись, будто он просто ехал на границу для переговоров с врагами Франции. Несогласные с радикальным курсом, который отстаивали отдельные якобинцы, подавляющее большинство членов клуба во главе с несколькими влиятельными депутатами 16 июля вышли из его состава и образовали новый клуб, получивший название Клуба фельянов. На следующий день после кровавой бойни, устроенной войсками на Марсовом поле, городские власти Парижа объявили военное положение и начали репрессии против радикального патриотического движения. Остатки якобинцев внезапно оказались обложены со всех сторон[289].

Наибольшую опасность для остатков якобинцев в этом кризисе представляло стремление фельянов подчинить себе общенациональную сеть, из которой преимущественно черпал свои силы Якобинский клуб. В течение нескольких дней после раскола фельяны развернули обширную кампанию, стараясь убедить провинциальные патриотические клубы отказаться от поддержки якобинцев и присоединиться к новому клубу[290]. При этом супруги Ролан и их кружок сыграли важную и до сих пор лишь смутно осознаваемую роль в конечном успехе якобинцев в борьбе за лояльность провинциальных клубов.

Как только в парижском Якобинском клубе произошел раскол, члены кружка Ролана начали писать друг другу и разрабатывать планы сохранения якобинской сети, используя для этого как частные, так и публичные каналы связи. 17 июля, всего через день после основания Клуба фельянов, мадам Ролан написала Анри Банкалю, сообщив о появлении нового клуба и предупредив, что фельяны планируют «отсоединить» дочерние общества от центрального Якобинского клуба в Париже. Она призвала Банкаля «в частном порядке» связаться с патриотами-единомышленниками и проинформировать их о происходящем. «Делайте все исключительно частным образом, то есть обращайтесь как один гражданин и частное лицо к другому такому же лицу», – подчеркнула она. В этот напряженный момент, предупредила она Банкаля, противники клуба «очень быстро ухватятся за[любой] предлог, чтобы подвергнуть деятельное общество гонениям». Руководствуясь сходными побуждениями, друг Боска Жильбер Ромм, работавший в департаменте Пюи-де-Дом в центральной Франции, связался с Боском 23 июля, чтобы передать ему обращение от Якобинского клуба в своем родном городе Рьоме. В течение следующих двух недель Ромм передавал информацию в обоих направлениях, благодаря чему клуб Рьома остался на стороне парижских якобинцев[291].

То, с какой скоростью Ромм, Боск и мадам Ролан смогли задействовать свои частные каналы корреспонденции, определило их решающую роль в сохранении общественной сети Якобинского клуба. Парижские якобинцы не выносили на публику свою борьбу против фельянов в провинциях до 1 августа, когда Робеспьер зачитал проект обращения к провинциальным клубам. И прошло еще несколько недель, прежде чем якобинцы начали активно собирать вокруг себя оставшихся сторонников. Подключать для этого традиционные способы сношения между клубами, подразумевающие коллективное составление посланий и их обсуждение на нескольких уровнях, было слишком неудобно. Основным средством развернувшейся по всей стране борьбы с фельянами стали частные каналы связи, позволявшие реагировать намного быстрее и не терять из виду суть дела[292].

Самым важным вкладом кружка Ролана в дело якобинцев после фельянского раскола стало сохранение Лиона, второго города Франции и родины Роланов, на стороне парижского Якобинского клуба. В конце июля Ролан узнал от лионского издателя Люка-Антуана Шампаньо, своего друга и политического сподвижника, что местное отделение Якобинского клуба, Club du Concert (Клуб согласия), решило порвать с «нечестивой фракцией» оставшихся якобинцев и перешло на сторону фельянов. Ролан был расстроен, но не удивлен: Club du Concert давно проявлял консервативные наклонности. Но они с мадам Ролан и другими членами кружка увидели в происходящем новую возможность. В Лионе был еще один крупный клуб под названием Club Central, представлявший собой объединение небольших народных обществ, связанных с отдельными городскими районами. Политические взгляды Club Central больше соответствовали взглядам кружка Ролана. Поскольку у парижских якобинцев существовало правило, согласно которому они могли присоединять к себе в качестве филиала только один клуб в городе, Club Central никогда официально не был частью якобинской сети. Теперь супруги Ролан и их союзники немедленно развернули комплексную агитацию через частные письма, газетные статьи и публичные обращения, стремясь превратить Club Central в филиал парижского Якобинского клуба в Лионе[293].

К концу августа кружок Роланов убедил Club Central связать свою судьбу с якобинцами. Клуб поручил состоятельным братьям Ришар, друзьям Лантенаса, подать петицию о присоединении. Братья, подобно американским «сынам свободы» 20 лет назад, подали официальное обращение через личные дружеские каналы. Они направили петицию лично Лантенасу с просьбой «ходатайствовать за них… перед Якобинским клубом и… сделать все возможное, чтобы их просьба… могла быть благосклонно принята». Эта стратегия вполне себя оправдала. Лантенас передал просьбу Club Central собранию парижских якобинцев 28 августа, и собрание немедленно дало положительный ответ. Из семи претендентов, просивших о присоединении на этом собрании, Лион стал одним из трех, сразу получивших согласие. Новость об этом достигла Лиона уже через несколько дней также в частном письме, на этот раз от Лантенаса к Ришарам[294].

Превращение Club Central в филиал Якобинского клуба указало направление другим провинциальным отделениям. В следующие два месяца провинциальные клубы постепенно отворачивались от фельянов и объявляли о своей лояльности якобинцам. К ноябрю 1791 года фельяны сократились, самое большее, до одной пятой размера возродившейся якобинской сети. По мере того как число сторонников фельянов уменьшалось, сам клуб приходил в упадок. Все больше и больше членов клуба возвращались под крыло якобинцев. К январю 1792 года фельяны превратились в жалкий огрызок, почти лишенный политического влияния; якобинцы выиграли борьбу за контроль над элитным патриотическим движением[295].

В следующие месяцы после того, как кружок Роланов сыграл триумфальную роль в спасении ведущих якобинцев и всего Якобинского клуба от уничтожения, он достиг апогея своего влияния. В сентябре 1791 года состоялись выборы в новое Законодательное собрание. Членам подлежащего роспуску собрания не разрешалось баллотироваться на выборах в новое собрание, поэтому Робеспьер (как и многие другие) оказался отстранен от этого процесса. Депутатом от Парижа был избран Бриссо, которому немало помогла заработанная в Якобинском клубе репутация публициста. Бриссо и его сторонники образовали в Собрании шумный и влиятельный блок[296].

В период созыва Законодательного собрания Франция столкнулась с рядом проблем. Внутри страны самые большие трудности создавало духовенство, сопротивлявшееся декрету о его гражданском устройстве, а также лица, покинувшие страну и заявившие о своей оппозиции революционному правительству (их называли émigrés – эмигранты). Депутаты, связанные с Якобинским клубом, особенно Бриссо, заметно повлияли на политику Законодательного собрания в отношении эмигрантов. В ноябре собрание приняло предложенный Бриссо декрет об эмигрантах, сурово осуждавший и подвергавший взысканиям покинувших страну принцев. В следующие месяцы Бриссо и его союзники продолжали занимать крайне жесткую позицию по этому вопросу. Законодательное собрание также пыталось принять меры против растущего числа священников (их называли неприсягателями), которые отказывались приносить присягу, предусмотренную декретом о гражданском устройстве духовенства. Депутаты проголосовали за законы, которые должны были усмирить неприсягателей посредством штрафов и иных санкций. Однако все попытки погасить конфликт с церковью срывал король, который накладывал вето на все акты, принятые Законодательным собранием[297].

Законодательное собрание принесло общенациональную известность и супругам Ролан. В начале 1792 года при поддержке Бриссо Ролан был выдвинут на пост министра внутренних дел – одну из самых влиятельных исполнительных должностей в правительстве. Он быстро постарался заполнить министерство якобинцами, в том числе создал бюро пропаганды, которым руководил его лионский друг Шампаньо. Однако, получив контроль над некоторыми рычагами управления страной, Бриссо и Ролан вскоре обнаружили, что привычные для них методы ведения политики, опирающиеся на тесные дружеские связи между людьми благородного происхождения, не могут служить прочным фундаментом власти. Эта слабость впервые стала очевидной в самом Якобинском клубе. В 1792 и 1793 годах в среде якобинцев сложились основанные на дружеских взаимоотношениях политические союзы, которые постепенно переродились в прочно удерживающие свои позиции противоборствующие фракции. Не менее серьезную проблему представлял сохраняющийся разрыв между политическими стратегиями элитариев-якобинцев и рабочего патриотического движения (секций и кордельеров). В течение двух лет после того, как Ролан в марте 1792 года занял пост министра, сменяющие друг друга лидеры якобинцев не раз сталкивались с патриотическими организациями рабочего класса. Все эти внутренние и внешние конфликты раскололи якобинцев, сокрушили Законодательное собрание и в конечном итоге привели к тому, что радикальная патриотическая партия обратилась против самой себя с фатальным исходом[298].

Первый серьезный удар по позициям друзей Боска нанес острый раскол в Якобинском клубе весной и летом 1792 года. Предлогом для этого стали глубокие разногласия по поводу внешней политики. Бриссо и его союзники, включая Ролана, в конце 1791 года начали призывать Собрание объявить войну государствам, которые укрывали у себя и поддерживали вооруженных французских эмигрантов. Робеспьер был решительно против этой идеи, считая ее глупостью, способной только усилить врагов революции внутри страны. Поскольку Робеспьер не был членом Законодательного собрания, они с Бриссо обсуждали этот вопрос в Якобинском клубе. За несколько месяцев, с декабря 1791 по март 1792 года, эти двое и их соратники успели обменяться множеством язвительных речей. Победа в споре без труда досталась Бриссо: когда в апреле 1792 года Франция объявила войну австрийскому императору, Робеспьер оставался одним из немногих публичных деятелей, по-прежнему решительно выступавших против войны[299].

Споры о войне надолго вбили клин между Бриссо и Робеспьером, расколов Якобинский клуб на два лагеря. В том, что эти споры вызывали такие сильные чувства, не было ничего удивительного. Неудивительно и то, что споры велись публично: одна из сильных сторон клуба заключалась именно в том, что он мог служить площадкой для открытых и откровенных дебатов патриотического руководства. Проблема заключалась в другом: члены клуба подозревали, что их оппоненты не только в открытую не соглашаются с ними, но и втайне плетут против них интриги – и даже, возможно, составляют заговоры и поддерживают связи с врагами революции. Привычный для якобинцев формат общения, в котором дружеские связи пересекались с политическими, позволял без труда вообразить подобное развитие событий. Якобинцы считали дружбу мощным и обоюдоострым политическим инструментом, способным как упрочить благодетельные союзы, так и скрепить опасные заговоры. То, что между членами якобинских фракций действительно существовали вполне близкие отношения, придавало этим обвинениям известное правдоподобие. Со многими из своих ближайших сподвижников Робеспьер был знаком долгие годы – он общался почти исключительно с ними и практически никогда с кругом Ролана. Впрочем, это обвинение можно было предъявить обеим сторонам. В 1793 году друг Робеспьера Арман-Жозеф Гюффруа нарисовал (изрядно сгустив краски) подробную картину встреч «близких друзей» и «ужинов», во время которых Роланы и их союзники якобы затевали свои политические интриги. Те же традиции и обычаи старого режима, которые превратили якобинцев в могущественных политических игроков, начали разрушать их клуб изнутри[300].

Помимо взаимного недоверия, в рядах якобинцев все более заметными становились различия между их подходом к политике с тем подходом, который преобладал среди низших сословий. В 1791 году народная мобилизация в Париже приобрела более организованные формы. Парижские революционные секции, которые начинались как импровизированная временная мера в первые дни революции, обрели формальную структуру и значительные полномочия. Помимо административной власти, они фактически сосредоточили в своих руках полицейскую власть: практически это означало, что они могли арестовать любого, заподозренного в контрреволюционной деятельности. И они без малейшего стеснения пользовались этими полномочиями. Они также создали собственную расширяющуюся сеть народных обществ. Весной 1792 года Парижская коммуна и подотчетные ей секции потребовали, чтобы им разрешили проводить постоянные заседания, что фактически превратило их в миниатюрные законодательные органы[301].

Триумф Бриссо по военному вопросу оказался недолгим. После объявления войны ситуация для Франции на поле боя быстро ухудшилась. Французские войска, вступившие в Австрийские Нидерланды, в мае были разгромлены австрийцами около Турне. К августу австрийские войска вошли во Францию и захватили крупные крепости вдоль границы, включая Лонгви и Верден. Робеспьер, чья антивоенная позиция была реабилитирована, восстановил авторитет среди якобинцев, а позиции Бриссо, соответственно, ослабли. В начале августа секции и Парижская коммуна, давно недовольные ходом войны и начавшим ее Законодательным собранием, окончательно потеряли терпение. При неофициальной поддержке части якобинцев наиболее радикальные секции осудили правительство и короля, обвинив их в контрреволюционной деятельности. Некоторые секции при этом отдельно указали на кружок Ролана и его союзников в Законодательном собрании[302].

Ситуация достигла апогея 10 августа, когда большая толпа национальных гвардейцев и представителей секций осадила королевский дворец Тюильри. Король и королева бежали в Законодательное собрание, где им предложили убежище. Но за дворец разгорелся ожесточенный бой. Личная гвардия короля, заперев ворота и стреляя из окон, сумела сдержать гораздо более многочисленные силы нападавших. Бой продолжался несколько часов, после чего король приказал своим людям прекратить огонь и сдаться. С обеих сторон погибли сотни человек. Революционные секции захватили здание, а вскоре после этого и саму королевскую семью, которая затем была заключена в Тампль, крепость на востоке Парижа. Захват Тюильри и пленение королевской семьи стали переломным моментом в политическом сознании парижского народного движения. До этого парижане действовали в основном на улицах, ограничивая себя указаниями своего дореволюционного компаса. Теперь внимание народного движения обратилось к средоточию власти. Захватив королевскую резиденцию и королевскую семью, люди наглядно продемонстрировали, что им могут принадлежать не только улицы, но и само политическое руководство. После трех лет революционной агитации и резких общественных изменений народное движение наконец начало избавляться от привычек, усвоенных при старом режиме[304].

Почти сразу после того, как королевская семья отправилась в тюрьму, Законодательное собрание инициировало выборы нового Национального конвента. Этот орган должен был осуществлять временную власть и написать для Франции новую конституцию. Спешно организованные выборы начались 2 сентября. Собрание, якобинские клубы и члены местных администраций использовали все свое влияние для продвижения кандидатов, зарекомендовавших себя как убежденные патриоты или открыто выступавших против королевского двора в предыдущих законодательных органах. Их усилия оказались щедро вознаграждены: из более семисот избранных депутатов не меньше половины были убежденными патриотами или политическими радикалами. В число избранных вошли Бриссо и Робеспьер (но не Ролан). Конвент начал работу 20 сентября, и на следующий день, 21 сентября, упразднил французскую монархию. Еще день спустя после небольших колебаний он объявил Францию республикой. В течение следующих месяцев Конвент судил бывшего короля и приговорил его к смерти[305].

Открытие Конвента ознаменовало начало имевшего важные последствия, хотя и крайне недолговечного союза между якобинцами во главе с Робеспьером и парижскими секциями. Опираясь на известность, приобретенную в Якобинском клубе, Робеспьер смог стать одним из главных голосов в Конвенте. Бриссо и его друзья заключили неофициальный союз с группой депутатов из окрестностей Бордо (столицы департамента Жиронда), из-за чего Робеспьер и его сподвижники окрестили их жирондистами. 10 октября 1792 года якобинцы исключили Бриссо из клуба. В последующие месяцы Робеспьер и его союзники в парижских секциях вели все более открытую борьбу против Бриссо и жирондистов. Беспорядки в феврале и марте, отчасти вызванные продолжающимся продовольственным кризисом в городе, вылились в публичные нападения на жирондистов. Последней каплей, вероятно, стало дезертирство в апреле 1793 года одного из ведущих генералов, Шарля-Франсуа Дюмурье. В представлениях публики Дюмурье был тесно связан с группой жирондистов, и его предательство очень плохо отразилось на Бриссо и его сподвижниках[306].

31 мая 1793 года небольшая армия национальных гвардейцев под командованием предводителя секции Франсуа Анрио осадила Конвент, требуя исключить из его состава жирондистов. Конвент сначала отказался выполнить это требование. Теперь, когда секции начали распространять свои приемы уличной агитации и на само революционное собрание, якобинцы – даже Робеспьер, который, безусловно, не питал никакой любви к Роланам, Бриссо и их сподвижникам, – начали сопротивляться. Но, несмотря на свою самопровозглашенную власть, Конвент едва ли мог противостоять прямому военному давлению, которое оказывали на него люди улиц. 2 июня Конвент осудил более двадцати депутатов, изгнания которых требовали секции, и передал их Национальной гвардии[307]. Если захват Тюильри был сигналом, что народное движение наконец научилось играть по правилам противника, то осада Национального конвента в мае и июне 1793 года продемонстрировала, насколько опасными могут быть вражеские орудия в чужих руках. Уличным революционерам потребовалось меньше года, чтобы начать выступать против своих бывших союзников-патриотов.

Одновременно с осадой Конвента революционные секции вторглись в частную жизнь депутатов-жирондистов. Секции осознали, что средоточием власти депутатов является организация почтовой связи – в частности, бюро Боска. 31 мая секции отправили официальных представителей в главное почтовое отделение с приказом отстранить от дальнейшей работы «подозрительных лиц», и особенно самого Боска, на которого было указано отдельно. Они также поручили проверить всю корреспонденцию и изъять любые «подозрительные» письма. Работы оказалось очень много. На следующее утро уполномоченный секции, некто Леклерк, отправил революционному комитету записку, в которой сообщил, что провел «целую ночь за разбором писем»[308].

Кроме того, секции выяснили, какую важную роль в политике элитных слоев играют частные дома и деловые конторы. Чтобы перехватить подозреваемых, солдаты были отправлены по всему Парижу. В поисках бывшего министра один отряд явился в дом Роланов. Солдаты нашли там только его жену и двенадцатилетнюю дочь Эвдору. Мадам Ролан арестовали, а Эвдору отослали к друзьям. Многие из объявленных вне закона депутатов и их друзей разбежались. За Боском, хотя его имя не было в основном списке подозреваемых, также охотились. Он бежал в свой дом в глубине леса Монморанси, к северу от Парижа[309].

С изгнанием депутатов-жирондистов из Национального конвента союзу Робеспьера и его друзей-якобинцев с парижскими секциями как будто бы ничего больше не мешало. Эти две группы, несомненно, разделяли одни идеологические убеждения: глубокая приверженность республиканским формам правления, стремление покончить с «продажностью» старого режима и яростная убежденность в том, что политическая власть должна быть централизованной, твердой и непосредственно осуществляемой. В период с июня 1793 по июль 1794 года республиканское правительство, в котором доминировали якобинцы, пыталось преобразить французское общество и систему правления. Его самым важным достижением в краткосрочной перспективе стал перелом в ходе войны в Европе. Массовая призывная кампания, сопровождавшаяся столь же героическими организационными и логистическими усилиями, в рекордные сроки увеличила численность вооруженных сил республики. С целью поддержки трудящихся правительство, постепенно все больше подпадавшее под влияние учрежденного Национальным конвентом Комитета общественного спасения, предложило законодательно ограничить цены и регулировать заработную плату. Был пересмотрен календарь, изменены названия месяцев и отменены христианские праздники. Правительство также настаивало на использовании фамильярного обращения tu (ты) вместо более формального vous (вы) в качестве знака равенства. В жизни французов осталось крайне мало областей, не затронутых его рукой[310].

Сотрудничество Национального конвента и революционных секций имело свою темную сторону. При поддержке секций Конвент развернул по всей Франции кампанию слежки и идеологической чистки. В период Террора, как называли эту политику несогласные, в тюрьмах оказались тысячи подозреваемых, повсюду проходили упрощенные судебные процессы и массовые казни, а также откровенные расправы. Среди самых заметных жертв Террора оказались супруги Ролан, Бриссо и многие другие друзья Боска. Парижане получили намек на то, что их вскоре ожидает, уже в сентябре 1792 года, когда толпа перебила более тысячи заключенных, содержавшихся в городских тюрьмах. В течение следующих двух лет правительство, в котором доминировали якобинцы, по сути, вело войну против граждан, которых считало нелояльными. Город Лион, в 1793 году неосторожно бросивший вызов Конвенту, подвергся осаде, а его население было сурово наказано. На западе Франции, в регионе Вандея, республиканские войска в течение нескольких лет кровопролитно пытались подавить возникший там контрреволюционный мятеж[311].

Однако альянс робеспьеристов и парижских секций при всей своей жестокой эффективности и приверженности одинаковым политическим принципам оказался таким же нестабильным, как и все предыдущие межклассовые союзы. Обе стороны, несмотря на все точки соприкосновения, по-прежнему имели принципиально разные подходы к практической политической деятельности. Робеспьер и якобинцы продолжали рассматривать революционную политику сквозь призму своего дореволюционного опыта. С их точки зрения, высшая политическая власть должна была осуществляться в небольшом помещении группой элитариев-единомышленников. Более того, именно такую модель управления создал Национальный конвент: в течение следующих месяцев Комитет общественного спасения, заседавший тайно, сосредоточивал в своих руках все больше полномочий[312]. Секции и народное движение, напротив, хотели, чтобы политика вершилась на улицах.

Проведя у кормила власти едва ли год, Робеспьер восстановил против себя народное движение Парижа. В июне и июле 1794 года его все громче критиковали в секциях за авторитарное поведение. Он продолжал, как и раньше, тесно общаться лишь с небольшой группой близких соратников. Радикальная разница политических традиций и привычек революционной элиты и народных революционеров – даже когда они соглашались друг с другом почти по всем принципиальным вопросам – снова дала о себе знать. 27 июля 1794 года (или 9 термидора по новому революционному календарю) группа депутатов Национального конвента организовала переворот против Робеспьера. На этот раз секции встали на сторону Конвента. На следующее утро Робеспьер отправился на гильотину вместе с несколькими ближайшими друзьями и сподвижниками[313].