В 1770–1780-е годы Европа задрожала в ритме американских восстаний. Европейцы с жадным вниманием следили за событиями в Северной Америке задолго до того, как США объявили о своей независимости. События 1776 года уверенно вывели эту тему на первый план. Газеты взволнованно сообщали о ходе военных действий. Затем одна за другой к схватке начали присоединяться основные европейские державы. Франция, до этого почти два года тайно оказывавшая помощь американцам, в 1778 году официально объявила Британии войну, став первым общепризнанным союзником США. На следующий год в войну вступила Испания, а в 1780-м – Нидерланды. К середине 1780 года колониальные разногласия на североамериканском побережье переросли в очередное глобальное противостояние между имперскими левиафанами Европы[166].

Готовясь к войне, европейские империи принесли Американскую революцию к своим подданным по обе стороны Атлантики и по всему миру. Последствия войны затронули все слои европейского общества, лишний раз подчеркнув его иерархический характер. Торговцы и землевладельцы увидели возможность обогатиться благодаря выгодным контрактам на военные поставки, росту цен на некоторые товары и торговым набегам. Для рабочего класса последствия были намного более неоднозначными. В Бордо, одном из наиболее открытых атлантическому миру европейских городов, нелегкие времена наступили для многих рабочих, от которых зависела жизнь города. Они страдали от конкуренции с проходящими через Бордо солдатами и моряками и трудностей, связанных с перебоями в торговле. Некоторые все же находили возможность получить прибыль. Но она не шла ни в какое сравнение с прибылью крупных игроков.

В годы войны состоялись первые продолжительные контакты между лидерами американских патриотов и их европейскими коллегами. Небольшая группа дипломатических представителей США, среди которых были Бенджамин Франклин и Джон Адамс, переплыла Атлантику, чтобы найти поддержку для войны с Британией. Посланники без труда вписались в размеренный, устоявшийся порядок европейской дворянской жизни XVIII века, что помогло им убедить своих союзников предоставить деньги, оружие и военную помощь, в которых так отчаянно нуждалась зарождающаяся американская республика[167]. Успех посланников показывает, что новое республиканское правительство во многом было скроено из того же иерархического материала, что и европейские придворные. Но трения, проявившиеся в ходе этих дипломатических взаимодействий, говорят также о другом. Недопонимание и разногласия как среди самих посланников, так и между ними и европейскими министрами обнажили тонкую, но весьма существенную разницу мировоззрений. Даже благородным лидерам двух полушарий, по-видимому, было не так легко избавиться от разделявших их социальных привычек и вызывавших отчуждение предрассудков.

Новости об американском кризисе поступали в Европу по разветвленной сети пересекающихся каналов. Вероятно, первым и наиболее надежным источником сведений о событиях по ту сторону Атлантики для европейцев служили письма торговцев. Переписка торговцев раннего Нового времени представляла собой идеальное средство передачи новостей. В коммерческих посланиях полагалось изъясняться кратко и обсуждать в первую очередь практические вопросы, требующие конкретных действий. Письма торговцев состояли преимущественно из уведомлений об отправке и прибытии кораблей, о том, какое количество груза они несут и как следует продать или распределить этот груз. Но во время войны торговцы также брали на себя обязательство делиться любыми сведениями политического или военного характера, способными повлиять на торговлю. Они ценили точность и ожидали, что их корреспонденты будут передавать эти сведения по возможности непредвзято, не смешивая их с личными взглядами[168].

Коммерческие письма проходили через множество рук, сводя воедино разрозненные потоки информации и создавая новые. Одним из важнейших мест для обмена новостями были кофейни. В 1770-е годы их было полно на улицах Парижа, Лондона и Амстердама, не говоря уже о Мадриде, Порту и главных городах Америки. Для привлечения клиентов владельцы кофеен держали в свободном доступе свежие газеты, а некоторые даже выпускали собственные новостные листки. Посещение кофейни занимало важное место в распорядке повседневных дел бизнесменов, политиков и многих других деятелей. В крупных городах встречались даже узкоспециализированные кофейни. Один посетитель кофейни «Ллойдз», одного из самых известных заведений такого рода в Лондоне в конце XVIII века, заметил, что ее завсегдатаями были «почти исключительно… богатые торговцы». Они собирали корабельные новости со всего мира, регулярно делились этой информацией друг с другом и, исходя из полученных сведений, назначали страховые ставки[169].

В XVIII веке кофейни также были одним из тех мест, где газетчики черпали материалы для своих публикаций. Основное содержание газет в те времена составляли в том или ином виде частные письма. Хотя считалось невежливым перепечатывать полученное письмо in extenso, многие авторы и адресаты писем ожидали, а иногда даже приветствовали публикацию отрывков из своих посланий в газетах на условиях анонимности. В конце XVIII века страницы всех газет полнились этими выдержками, заимствованными непосредственно из чьей-то переписки либо перепечатанными из других изданий. Журналисты, собиравшие эти фрагменты и снабжавшие ими издателей, упоминаются практически во всех описаниях кофеен того времени. Их ненасытное профессиональное любопытство отнюдь не добавляло им симпатии окружающих. Один автор сравнивал журналистов с взломщиками. Он обвинял их в том, что они подслушивают в кофейнях чужие разговоры и стараются поближе сойтись с «лакеями и прочей прислугой», чтобы выведать чужие секреты. Другой критик изобразил на карикатуре отчаявшегося писаку, вынужденного буквально кроить новости из чего попало и продавать эти «лоскуты» издателям в попытке свести концы с концами[170].

Что касается новостей из Северной Америки, европейцы жадно следили за ними, из какого бы источника они ни поступали. Подавляющее большинство доходивших до них новостей так или иначе касалось военных действий. Газеты полнились сообщениями об отправке войск, описаниями военных стратегий и отдельных сражений. Особенно ценились новости о выдающихся боевых командирах. Любимцем журналистов стал американский главнокомандующий Джордж Вашингтон. Любые новости о его деяниях исправно перепечатывались разными изданиями. Порой этот жадный интерес вел к стремительному и неконтролируемому распространению ложных слухов. Так, за время войны в европейской прессе неоднократно появлялись сообщения о гибели Вашингтона. Не меньше сложностей вызывали новости об отдельных сражениях, и порой даже самый простой вопрос – например, кто выиграл битву, а кто проиграл – мог вызвать горячие споры[171].

Поскольку из Северной Америки поступал более или менее постоянный поток новостей, происходящее там представлялось европейским правительствам и подданным довольно обычным, даже заурядным делом. Американский кризис, по крайней мере в том виде, как его понимали французские должностные лица до 1776 года, вполне укладывался в знакомые им рамки: это был колониальный мятеж, вызванный налоговыми разногласиями. Каждая европейская империя сталкивалась с подобными конфликтами, и почти все они заканчивались тем или иным урегулированием по итогам переговоров. Провозглашение независимости Соединенных Штатов оказалось в некотором смысле совершенно неожиданным исходом. Но как только США стали независимым государством, конфликт быстро вернулся в привычное измерение. С точки зрения многих европейцев, теперь это была просто еще одна война в многовековой истории войн в Европе, Америке и, если смотреть шире, во всем мире[172].

Это не значит, что в Европе никого не интересовало идеологическое содержание Американской революции и никто не обсуждал тезисы о представительстве и республиканском управлении, которые американское движение сопротивления активно продвигало в начале 1770-х годов. В интеллектуальных кругах и модных салонах кипели оживленные дискуссии о недавно созданной республике. В числе ключевых текстов, дававших пищу для этих обсуждений, была «История обеих Индий», многотомный труд, ставший одним из бестселлеров того периода[173]. Написанная Гийомом-Тома-Франсуа Рейналем с участием других авторов, включая плодовитого деятеля эпохи Просвещения Дени Дидро, книга излагала историю и одновременно подвергала критике деятельность европейских империй по всему миру. Рейналь и его соавторы посвятили сотни страниц разоблачению пагубных действий европейских первооткрывателей и колонистов в Новом и Старом Свете. Непримиримой критике рабства отведена целая глава длиной 200 страниц, содержание которой легко угадывается по красноречивому названию одного раздела: «Рабство всецело противно человечности, разуму и справедливости»[174].

Идеи Рейналя нашли неожиданный отклик в Бордо и Французской империи, выступавшей за независимость американских колонистов. Франция, и в частности Бордо, получали огромную прибыль от заморских колоний и труда рабов. Обвинения Рейналя в адрес рабовладельцев, безусловно, были приняты близко к сердцу некоторыми интеллектуалами. Но, судя по всему, политическая и социальная элита атлантического портового города, такого как Бордо, воспринимала ожесточенные нападки Рейналя на реалии колониальной системы крайне избирательно. Эти люди всецело соглашались с доводами Рейналя, когда речь шла об оправдании американской независимости, но дальше этого дело не шло[175].

Британский имперский кризис и провозглашение независимости Америки также дали пищу продолжающимся дебатам просветителей о реформе европейского политического устройства. Начиная с 1770 года Бенджамин Франклин, неутомимый защитник американских интересов, начал продвигать в Европе публикацию некоторых убедительных трактатов американских патриотов. Первый из них, переведенный и изданный на французском языке, – «Письма от фермера из Пенсильвании» Джона Дикинсона (1768), экспрессивно утверждавшего, что британский парламент не имеет никакого права взимать налоги с американских колоний. Вскоре после этого Франклин опубликовал во французском переводе несколько собственных научных работ, которые привлекли благосклонное внимание к достижениям восставших американских колонистов. За этим последовали публикации во франкоязычной прессе колониальных «петиций и резолюций». Северная Америка все прочнее ассоциировалась (по крайней мере, в представлении некоторых влиятельных редакторов) с идеей свободы и стремлением к политическим реформам[176].

С 1776 года в Европе начали выходить переводы американских конституций и законодательных актов. Среди них были переводы на французский и другие языки «Декларации о независимости» (разумеется), а также конституций отдельных штатов, Статей Конфедерации и революционного законодательства на уровне штатов. Для просветителей, критиковавших тиранию и абсолютизм, эти документы стали реальным доказательством возможности существования иной формы политического устройства. Французские наблюдатели превозносили североамериканцев за создание идеального правительства – «чистейшей демократии из всех, когда-либо существовавших», как выразился редактор одного сборника конституций штатов. Американские документы имели особую ценность для скрывающих свои взгляды республиканцев и демократов, которые не могли прямо выражать свои антимонархические убеждения, не нарушая при этом закон и не подвергая себя опасности[177].

Впрочем, нельзя сказать, что эти публикации радикально изменили политический дискурс в Европе. Просвещенные европейские мыслители уже не первый десяток лет критиковали абсолютизм и тиранию. Они как минимум с XVII века превозносили республики и народовластие – хотя обычно в строго абстрактных выражениях, чтобы не раздражать собственные правительства. Американская республика воплощала собой в реальности ту политическую модель, которая была особенно дорога многим просвещенным мыслителям. Возможно, именно поэтому они видели американское общество в излишне радужных тонах, воспринимая его как воплощение своих давних мечтаний. Но для них оно действительно было в первую очередь осуществлением мечты[178].

Американская война за независимость существенным, хотя не всегда разрушительным образом повлияла на жизнь европейских рабочих. Особенно наглядным примером может служить Бордо, в XVIII веке остававшийся третьим или четвертым по величине городом Франции. Хотя Бордо находился примерно в 5600 километрах восточнее американского побережья, он был так же тесно связан с обществами и культурой Атлантики, как и города англо-американского мира. В начале XVIII века он, как и многие другие атлантические города, представлял собой, по сути, два параллельно существующих мегаполиса. Один из них принадлежал знати, проводившей время преимущественно в замкнутых, богато украшенных пространствах, куда не имели доступа посторонние. Другой, раскинувшийся гораздо шире, был городом рабочих и приезжих, которые жили и дышали воздухом улиц и площадей.

В те дни Бордо стоял на одном берегу реки Гаронна в нескольких милях выше места ее впадения в Бискайский залив. XVIII век принес в город экономический бум – бордоские купцы заняли доминирующее положение во французской торговле сахаром, ромом и колониальными товарами. За ним последовал строительный бум, преобразивший город. В середине века могущественный интендант Луи-Урбен Обер де Турни задался целью превратить Бордо в миниатюрный Париж. Он выпрямил улицы, создал систему городского освещения и проложил водостоки. Самым крупным проектом Турни было благоустройство Шартрона, нового рабочего пригорода, построенного чуть ниже по течению от старого средневекового центра с его узкими улочками и лесом шпилей. Шартрон появился благодаря совместным усилиям правительства и местной торговой элиты. Правительство расчистило землю, а торговцы на собственные средства застроили аккуратные улочки пригорода новыми зданиями. Вдоль береговой линии крупнейшие торговые дома возвели для себя склады, выходящие фасадами прямо на порт.

Богатые люди и рабочий класс вели в этом многоликом городе очень разную жизнь. Обеспеченные люди проводили дни, перемещаясь между просторными жилыми апартаментами, деловыми конторами и местами изысканных развлечений. Район Шартрон связывала со средневековым городом новая озелененная набережная Кур-Сент-Андре, примыкавшая к парку Жарден-Рояль, разбитому по приказу Турни. Созданный по образцу королевских парков Парижа, Жарден-Рояль с его обсаженными деревьями аллеями, клумбами и искусственным озером охранялся стражей, которая не пускала внутрь простых бордосцев. Поскольку жизнь дворян и аристократии протекала почти исключительно в этих замкнутых, созданных специально для них пространствах, на улицах постепенно сложилась своеобразная социальная дистанция. Высокородные бордосцы продолжали выходить на улицы города, чтобы переместиться из одного привилегированного пространства в другое, но при этом они все меньше взаимодействовали с рабочими жителями Бордо. Как сказал один ученый о Париже тех лет, это были «два города», наслаивающиеся друг на друга[179].

Улицы принадлежали представителям рабочего класса. В XVIII веке их становилось все больше, поскольку в Бордо толпами стекались мигранты, проезжие и молодежь. (В период с 1715 до 1789 года население города удвоилось, примерно с 50 000 до >100 000 человек). Мужчины и женщины сидели на крылечках и скамейках вдоль узких улиц. Через распахнутые двери мастерских, выходящих на площади и переулки, ремесленники и рабочие могли, ненадолго оторвавшись от дел, обменяться сплетней или шуткой. По улицам ходили странствующие торговцы, нагруженные связками разнообразных товаров. Были и те, кто жил на улице: путешественники, мигранты в поисках работы и люди, которые не могли позволить себе день за днем оплачивать жилье[180].

Простонародный Бордо имел одну особенность – это был город женщин. Во многих городах и поселках, живущих за счет моря, женщины играли заметную роль. Когда мужья и сыновья уходили в море или на заработки в другие места по соседству, в городской жизни отчетливо чувствовалась женская рука. Именно женщины приводили в движение рычаги экономики: они содержали гостиницы и таверны, торговали друг с другом и обеспечивали пропитанием свои семьи[181].

Во многих районах Бордо в отсутствие мужчин на улицах распоряжались женщины, устанавливая правила и призывая к порядку незнакомцев. Поздно вечером в первый день нового года во время Американской войны за независимость caffetière (владелица кофейни) по имени Бернарда Фокон обнаружила, что к ней в заведение вторглась пара незнакомых солдат. Мужчины неожиданно ввалились в кофейню и потребовали вина. Главный зал был занят двумя соседскими девушками, бравшими урок танцев. Мужчины ворвались в это помещение и начали танцевать с девушками. Когда девушки попытались уйти, сказав, что они устали и дурно себя чувствуют, неназванные солдаты стали вести себя агрессивно. Они удерживали девушек и ударили одну из них до крови. К этому времени снаружи собралась толпа, привлеченная криками. Солдаты сбежали незадолго до появления городской стражи[182]. На следующий день Фокон передала дело городским магистратам, которые провели тщательное расследование.

Женщины в Бордо не просто защищали свои дома и места работы. Их голос также громко звучал на улицах. В мае 1779 года владелица кабаре вызвала городскую стражу, поскольку один посетитель ее заведения, расположенного в самом сердце старого города, отказался уплатить положенную сумму и начал вести себя агрессивно. Когда стражники попытались арестовать подозреваемого, на них набросилась толпа во главе с живущей по соседству молодой женщиной по имени Рей. Крича и оскорбляя стражников, Рей вывела на улицы толпу рабочих и гордо заявила, что все соседи будут аплодировать ей за «хорошее дело, которое она сделала». Полиция отметила, что она пошла даже дальше и заявила, что, по ее мнению, она «не обязана подчиняться полиции»[183].

Городские трудящиеся проявляли интерес к Американской войне за независимость. По некоторым сведениям, они рассматривали ее сквозь уже знакомую им призму имперской военной конкуренции. В марте 1779 года полиция арестовала лоточника по имени Пьер Сико, который торговал печатными копиями списков французского и британского флота. Правительство считало эту информацию государственной тайной: от соотношения сил и мощности французского флота зависел вероятный успех французского оружия в этом новом конфликте[184]. Невзгоды Семилетней войны, случившейся чуть больше десяти лет назад и принесшей Бордо огромные экономические потери, несомненно, еще не изгладились из памяти населения. Сико надеялся нажиться на тревогах людей, пока полиция не положила конец его маленькому деловому предприятию.

Многие представители рабочего класса в Бордо, вероятно, приветствовали новости о войне, поскольку она обещала новые доходы и рабочие места. Приток моряков и солдат означал более высокие цены на еду, жилье и секс. Для трактирщиков, женщин, занимающихся поставками продовольствия, и работников секс-индустрии эти клиенты олицетворяли потенциальную прибыль. Для молодых людей и моряков, которым удалось избежать вербовки на флот, открывались новые возможности трудоустройства, обещающие более высокие заработки. После 1778 года торговцы Бордо снарядили десятки каперских судов. На эти частные военные корабли, выходившие в плавание по поручению короля, чтобы захватывать вражеские суда и грузы, нанимались тысячи молодых людей. Хотя работа была опасной, она давала шанс на щедрые выплаты: команда капера получала в награду долю стоимости любой захваченной ими вражеской собственности. Вместе с тем военное время приносило рабочим неизбежные тяготы и неудобства. Солдаты, моряки и другие временные жители города конкурировали с местными жителями за работу, ресурсы и сексуальных партнеров. Городские магистраты были завалены жалобами от горожан, возмущенных поведением приезжих. Только в январе 1781 года магистраты рассмотрели несколько десятков дел, в том числе обвинение против четырех матросов из Перигора, избивших местного капитана корабля[185].

Больше всего в военное время выигрывали не рабочие, а те, кто уже был богат, – владельцы капитала. В Бордо к ним относились крупные торговые дома, самым выдающимся среди которых был дом «Абрахам Градис и компания». Принадлежавшая нескольким поколениям семьи сефардских евреев, к концу XVIII века «Градис и компания» стала одним из самых крупных и влиятельных торговых предприятий в Бордо. Ее деятельность во время Американской войны за независимость приобрела соответствующий (колоссальный) размах. Торговый дом Градиса заключил с правительством Франции контракты на поставку наличных денег в карибские колонии – по сути, это был заем государству под высокие проценты. В конце 1777 года компания ежемесячно отправляла более ста тысяч ливров наличными на Мартинику и в Гваделупу, принадлежавшие Франции. В 1779 году компания подписала соглашение об отправке более полумиллиона ливров в месяц в Сан-Доминго, крупнейшую из островных колоний Франции в Карибском море. Для того времени, когда обычный ремесленник зарабатывал в неделю около пяти ливров, это были поистине ошеломляющие займы – и соответственно огромная прибыль для компании[186].

Работающему населению Бордо и других европейских городов, похожих на него, Американская революция принесла уже знакомую нам смесь неудобств и выгод. Военная машина XVIII века дала европейским трудящимся много работы. Те, кому удалось избежать непосредственного участия в боевых действиях, могли извлечь из экономики военного времени определенную прибыль. Вместе с тем война несла неизбежные тяготы, связанные с мобилизацией имперских армий и флотов. Правительства рыскали всюду в поисках живой силы и денег для войны, что повышало напряженность в обществе. И даже самые дисциплинированные воинские подразделения приносили с собой долю беспорядка и неразберихи всюду, куда бы они ни направлялись. Когда началась Американская война за независимость, рабочие Бордо, имея за плечами многолетний опыт, были готовы извлечь выгоду из открывающихся возможностей военного времени, одновременно избегая его опасностей.

Именно в Бордо в апреле 1778 года прибыл Джон Адамс. Это была его первая заграничная поездка. Конгресс США выбрал его одним из послов во Французское королевство. С тех пор как США объявили о своей независимости, Конгресс обдумывал различные способы заручиться поддержкой иностранных держав в борьбе с Британией. С военной и стратегической точки зрения наиболее очевидным партнером была Франция. Французская монархия на протяжении многих десятилетий находилась в состоянии периодически обостряющегося противостояния с Британской империей. У нее были самые мощные в континентальной Европе армия и флот – безусловно, единственные, которые могли бы сравниться с британскими вооруженными силами или превзойти их. А после унизительного поражения Франции в Семилетней войне менее 15 лет назад французское общество и правительство жадно ждали подходящего случая отомстить Британии[187].

Адамс идеально подходил на роль эмиссара во Францию. Он проявил себя как один из самых активных и полезных членов Конгресса. В течение двух лет он занимал весьма заметную должность как член Военного совета – комитета, отвечающего за военные приготовления. Его личные качества, особенно острый язык и нежелание терпеть глупцов, не всегда вызывали у окружающих симпатию. Но его неутомимость и трудолюбие помогли заслужить их уважение. Адамс, как обычно, испытывал по поводу порученной ему французской миссии много сомнений. Ему предстояло долгое путешествие, успех которого был далеко не гарантирован, и Абигейл вовсе не горела желанием с ним расставаться. Но чувство долга, возможно немного подогретое тщеславием, побудило его согласиться. Ветреным февральским днем он отбыл из Новой Англии вместе со своим старшим сыном Джоном Куинси на борту «Бостона», который вел капитан Сэмюэль Такер[188]. Примерно через шесть недель они достигли Гаронны.

На первый взгляд Бордо показался Адамсу своего рода terra incognita. Возможно, сильнее всего Адамса, как и многих моряков «Бостона», воспитанных в Новой Англии, удивила явная приверженность города католицизму. На протяжении XVIII века католическая церковь энергично возвращала в свое лоно Бордо и в целом всю Францию. Ранее, когда судно проходило мимо Испании, внимание американского посланника привлекло множество церковных шпилей. Теперь он оказался в городе, где вокруг на всем лежал отпечаток официальной католической веры страны. Впечатление усиливал тот факт, что «Бостон» прибыл в Бордо в пасхальный сезон, когда в городе проходило множество публичных шествий и богослужений[189].

В этом незнакомом мире Адамс освоился благодаря языку, общему для благородных кругов. Бордо, как и Бостон, был торговым городом, где преобладали купцы и коммерсанты. Еще до официальной высадки в Бордо Адамса пригласили отужинать на борту торгового судна «Жюли», которое вскоре должно было отправиться в плавание. Он посвятил восторгам своего первого знакомства с французской кухней целую страницу дневника. Ужин начался с «прекрасного французского супа», за которым последовали «легкие теленка, приготовленные одним способом, и печень, приготовленная иным способом». Все это сопровождалось «весьма хорошим» хлебом, «испеченным на борту», и чередой превосходных десертов и напитков. «Вокруг царила такая же чистота, как в доме любого джентльмена», – бурно восторгался он. Днем «Бостон» посетили офицеры еще одного французского судна. Хотя Адамс знал по-французски всего несколько слов, выученных за время путешествия, поведение и манеры офицеров сообщили ему все необходимое. Адамс посчитал их «весьма любезными» и пришел к выводу, что его хорошо встретили[190].

Восторженный прием продолжался несколько дней; Адамс был очень доволен (неизвестно, осознавал ли он, что многие из этих восхищенных местных жителей путали его с его дальним родственником, Сэмюэлем Адамсом, на тот момент гораздо более известным за рубежом). «Бостон» осаждало такое количество желающих засвидетельствовать свое почтение, что капитан изумлялся в бортовом журнале: «Можно подумать, они никогда раньше не видели корабля». После очередного роскошного ужина Адамс сообщил в письме своему коллеге Патрику Генри: «Образованные и высокоумные люди повсюду произносят возвышенные хвалебные речи… восторгаясь нашими конституциями, нашими законами, нашей мудростью, доблестью и общей добродетелью. – Впрочем, он не забыл добавить к этому привычную каплю яда, заметив: – Они оказывают нам куда больше чести, чем мы заслуживаем»[191].

Но Бордо и его скромные удовольствия не были главной целью путешествия Адамса. Ему нужно было ехать дальше, в Париж. 4 апреля Адамс вместе с Джоном Куинси сел в карету и двинулся через всю Францию, чтобы занять должность одного из трех американских представителей при французском дворе[192].

На месте Адамс быстро понял, что угодил в змеиную яму. До его приезда в состав американского представительства входили торговец из Коннектикута Сайлас Дин, безупречный джентльмен из Вирджинии Артур Ли и знаменитый доктор Бенджамин Франклин. Адамс должен был заменить Дина, бесцеремонно отозванного Конгрессом. Едва успев приехать, Адамс попал в сложную ситуацию. Представители вот уже год были готовы перегрызть друг другу глотки. Их разногласия дошли до того, что Дин и Ли практически не разговаривали друг с другом. Слухи об этом открыто распространялись в Париже и Европе и доходили до Соединенных Штатов[193].

Формальным поводом для споров между представителями служила их дипломатическая миссия. Франклин и Дин обвиняли Ли (и еще одного южанина, Ральфа Изарда) в несдержанности, чрезмерной раздражительности и в целом неспособности к дипломатической деятельности. Ли обвинял Франклина и Дина в том, что они живут не по средствам, а также принимают важные решения, не посоветовавшись с ним. Но основная причина их неприязни заключалась в том, что этим людям, при всем несходстве их жизненных взглядов, приходилось тесно сотрудничать в условиях усиленного давления извне. Ли, выходец из известной вирджинской семьи, принадлежал к одной из самых жестких социальных иерархий Северной Америки. Он гордился властью, которой обладал как белый человек, и яростно презирал чернокожих за их «упрямство, тупость и злобный нрав». При этом он сам также был заложником иерархии. После смерти отца он оказался на попечении старшего брата. Брат против его воли отправил его в Англию и заставил получить образование, к которому у него не было склонности. Франклин и Дин происходили из колониальных семей среднего достатка, обладавших сравнительно большей социальной мобильностью. И они оба знали, что социальная гибкость вкупе с подарками и иными проявлениями дружбы помогает продвижению на политическом поприще и в личной жизни[194].

Адамс невольно оказался в роли посредника между этими людьми. Франклин, чей жизненный путь во многом напоминал его собственный, очевидно, вызывал у него больше симпатии и понимания. Но Адамс делал все возможное, чтобы сгладить противоречия и, несмотря на все разногласия, довести дело революции до конца. Он поступал так и раньше, когда участвовал в патриотическом движении Массачусетса в 1760-е годы и заседал в Конгрессе в начале текущего десятилетия. Но этот конфликт оказался неразрешимым. Трое представителей ни о чем не могли договориться. Они были не способны довести до конца ни одно дело. Даже попытки составить письмо, под которым все трое согласились бы поставить свои подписи, обычно оканчивались ничем[195].

В сентябре, всего через несколько месяцев после приезда Адамса в Париж, Конгресс распустил представительство из трех человек. Франклин был назначен единственным полномочным представителем во Франции, а Артур Ли отправлен в Мадрид ко двору испанского короля. Никто не говорил этого прямо, но все причастные к делу понимали: добившийся всего своими силами революционер из Филадельфии и его родившийся в богатом поместье коллега из Вирджинии имели столь разные взгляды на жизнь, что даже в чужой стране вряд ли могли найти общий язык.

Как будто ожесточенного конфликта между коллегами по дипломатической миссии было недостаточно, чтобы напомнить Адамсу о нелегком дореволюционном прошлом, он обнаружил, что во Франции буквально все вокруг не дает ему забыть о его более чем скромном происхождении. Париж и придворное общество стали для него настоящим потрясением, особенно после знакомства с непринужденным укладом жизни высших слоев в Бордо. Немногие американские революционеры могли похвастаться такой глубокой способностью к самоанализу и острой наблюдательностью, как Джон Адамс. Уже через несколько дней после приезда в Париж он отчетливо осознал, какая пропасть лежит между ним и здешними хозяевами. Эта пропасть становилась еще заметнее, когда он видел, как непринужденно ведет себя Бенджамин Франклин, который каким-то непостижимым образом без всяких затруднений освоился с укладом жизни французской аристократии. (До революции Франклин много лет прожил в Лондоне, что давало ему значительное преимущество там, где речь шла о подражании манерам европейского двора.)[196]

Дома и дворцы высшей знати и королевской семьи ошеломили Адамса. Он называл Версаль «грандиозным и безупречным» (что вряд ли удивительно). Он быстро обнаружил, что ему не хватает превосходных степеней для описания архитектуры и внутренней обстановки зданий. Дом герцога Айенского представлял собой, по его словам, «высочайший образец великолепия». Несколько раз он даже признавался (а такое случалось редко, поскольку он был настоящим мастером слова), что ему «недостает таланта описать» некоторые из увиденных сцен. Мы можем предположить, что эти сцены и размышления о них вызывали у него определенный дискомфорт. 8 мая, в тот день, когда его впервые вызвали для встречи с королем, он неожиданно перешел в своих ежедневных записках на повествование от третьего лица: «Сегодня утром доктор Франклин, мистер Ли и мистер Адамс отправились в Версаль, с тем чтобы мистер Адамс мог быть представлен королю»[197]. Это звучало так, будто в его тело вселился другой человек.

Больше всего Адамса смущало собственное неумение изъясняться на языке придворных. Его французский был плох, и он не раз с досадой отмечал, что не способен вести даже самый простой разговор. И все же это было время, когда умение держаться – правильно стоять, сидеть и т. д. – значило ничуть не меньше, чем владение словом, и служило главным показателем социального статуса человека. Адамс был неплохо знаком с невербальным языком, которым пользовалось торговое сословие Бордо, – поклоны, маленькие любезности и жесты, которыми можно заменить неоконченную фразу. Но придворная культура, с которой он столкнулся в Париже, явно приводила его в замешательство. Во время первой встречи с королем Адамс с беспокойством отмечал, что ведет себя невпопад. Его привели в королевскую «опочивальню» и поставили позади короля. Затем монарх «обернулся» и «улыбнулся». Несколько мгновений спустя Адамса «проводили… к двери другой комнаты». Король прошел мимо него, когда он заходил внутрь. Месяц спустя Адамс присутствовал на другой придворной церемонии с участием короля, где было множество «коленопреклонений, поклонов и реверансов», и писал об этом так: «Каждый мускул, нерв и фибр… казались идеально приспособленными для исполнения своей функции»[198].

И повествование от третьего лица о майской встрече с королем, и отдельно отмеченные Адамсом отточенные движения придворных во время июньской церемонии были для него свидетельством его личной неудачи. Чтобы изящное поведение стало второй натурой, его следовало впитывать с самого детства, как это делали все представители высших сословий. Заостряя на этом внимание, Адамс расписывался в том, что не усвоил правила должным образом. Он наблюдал за поведением придворных, но не был одним из них. Он прошел чрезвычайно долгий путь со времен своей юности на ферме в Брейнтри. Сын башмачника, больше всего любивший стрелять из ружья и подолгу бродить в полях, теперь вел переговоры с королями. Но его скромное происхождение по-прежнему давало о себе знать, и он никак не мог от этого избавиться. В этом стратифицированном обществе укоренившиеся привычки юности, словно якорь, удерживали его на том уровне, откуда он произошел.